Пальцы были исколоты в кровь. Я смотрела на свои руки и пыталась спрятать их под скатерть.
Ресторан «Империя» сиял золотом и хрусталём. Свекрови исполнялось шестьдесят. Тамара Павловна сидела во главе стола, как королева на троне, в бордовом бархатном платье.
В том самом платье, которое я шила ей три ночи подряд. Бесплатно, разумеется.
— Алина, ты чего сидишь как неродная? — громко, на весь зал, спросила золовка Ира. — Подай-ка маме салфетки, видишь, у неё упала.
Я вздрогнула. Ира сидела напротив, вся в блестках, с массивными золотыми серьгами, которые оттягивали мочки ушей. Она смотрела на меня с той брезгливой жалостью, с какой смотрят на бездомных кошек.
— Конечно, — тихо ответила я.
Я встала, обошла стол, подняла салфетку. Мои туфли — старенькие, купленные на распродаже пять лет назад — предательски скрипнули.
Муж, Паша, уткнулся в тарелку. Он всегда так делал, когда его мать или сестра начинали свою любимую игру «Клюнь Алину».
— Ой, Пашка, — Ира не унималась, — а что, у твоей жены совсем обувь развалилась? Скрипит, как телега несмазанная! Люди же слышат!
За столом хихикнули. Тётка Люба, двоюродная сестра свекрови, прикрыла рот ладонью.
Я почувствовала, как горят щёки. Мне хотелось провалиться сквозь этот дорогой паркет.
Мы с Пашей жили трудно. Его зарплаты грузчика едва хватало на ипотеку за крошечную студию и еду. Мои заказы на шитьё спасали, но в этом месяце сломалась машинка. Ремонт съел всё.
На этот юбилей мы не скидывались. Просто нечем было.
— Ира, перестань, — буркнул Паша, не поднимая глаз.
— А что я такого сказала? — золовка картинно округлила глаза, подведённые жирным чёрным карандашом. — Я правду говорю! Семью позорите. Пришли на всё готовое, хоть бы выглядели прилично.
За соседним столиком, буквально в метре от нас, сидели двое мужчин.
Один — седой, в дорогом сером костюме, с прямой спиной. Второй — помоложе, с планшетом. Они тихо беседовали, но после слов Иры замолчали.
Я заметила, как седой мужчина чуть повернул голову в нашу сторону. Его взгляд скользнул по моему лицу, по рукам с пластырями на пальцах.
Мне стало ещё стыднее. Чужие люди видят этот позор.
— Давайте выпьем за именинницу! — громко провозгласил какой-то дядя Боря, спасая ситуацию.
Все зашумели, зазвенели бокалами. Я потянулась к графину с морсом.
— Алина, а ты чего пьёшь? — голос свекрови прорезал гул, как нож масло.
Тамара Павловна отставила бокал и посмотрела на меня поверх очков.
— Морс, Тамара Павловна.
— А кто за него платил? — она улыбнулась. Улыбка была холодной, как лёд в ведёрке с шампанским. — Мы с Ирочкой этот банкет три месяца готовили. Деньги откладывали. А вы с Пашей пришли, как бедные родственники. Подарок — тряпка какая-то самострочная.
Платье. Моё платье, в которое я вложила душу. Идеальная посадка, французские вытачки, ручная отделка горловины.
— Это бархат, Тамара Павловна, — мой голос дрогнул. — Итальянский. Я его по скидке через знакомых достала...
— Да хоть китайский! — перебила Ира, накладывая себе гору буженины. — Факт в том, что вы ни копейки не вложили. Так что имейте совесть.
— Какую совесть? — не поняла я.
— Такую. Ешьте поскромнее. Вон, салатик капустный на краю стоит. А икру и нарезку оставьте гостям, которые с конвертами пришли.
Паша побледнел. Его рука с вилкой замерла в воздухе.
— Мам, Ир, вы чего? — выдавил он. — Мы же семья...
— Семья должна помогать, а не на шее сидеть! — рявкнула свекровь. — Твоя Алина — нищебродка, и тебя на дно тянет. Я тебе говорила: женись на Лене, у её папы автосервис! А ты притащил эту... швею-мотористку.
В зале повисла тишина. Слышно было только, как звякают приборы за соседним столиком.
Мужчина в сером костюме отложил салфетку. Он внимательно слушал. Я видела краем глаза, как напряглась его челюсть.
Мне нужно было встать и уйти. Прямо сейчас. Гордо, не оглядываясь.
Но я не могла. Дома в холодильнике — половина пачки масла и два яйца. А я не ела с утра. Желудок сводило от голода.
Я посмотрела на тарелку с мясной нарезкой перед собой. Кусочек ветчины казался самым желанным на свете.
«Просто поем и уйду, — подумала я. — Плевать на них. Я имею право, я шила это платье три ночи».
Я протянула руку с вилкой к тарелке.
Это была ошибка.
Ира вскочила со своего места, как ошпаренная. Её лицо перекосило.
— Ты что, не поняла?! — взвизгнула она.
Золовка схватила тарелку с нарезкой прямо у меня из-под носа. Резко. Грубо. Ломтики мяса полетели на скатерть, на мои колени, на пол.
— Не трогай! — орала она. — Это для людей! А твоё место — объедки доедать на кухне, если разрешат! Ты здесь никто! Пустое место! Приживалка!
Гости замерли. Кто-то перестал жевать.
Паша вжался в стул, став меньше ростом. Он не сказал ни слова. Ни слова в мою защиту.
Я сидела, облепленная жирной ветчиной. На моих старых брюках расплывалось пятно.
Слёзы подступили к горлу, горячие, едкие. Не от обиды даже — от бессилия.
И тут за соседним столиком раздался звук. Громкий, чёткий звук отодвигаемого стула.
Седой мужчина в дорогом костюме встал. Он был высоким, статным. Он медленно подошёл к нашему столу.
В его руках был бокал с водой.
— Прошу прощения, — его голос был тихим, но таким властным, что даже Ира заткнулась на полуслове. — Я невольно стал свидетелем этой... сцены.
Тамара Павловна тут же изменилась в лице. Она почуяла деньги и власть. Расплылась в приторной улыбке, поправляя моё платье на груди.
— Ой, простите, у нас тут семейные разборки, — заворковала она. — Молодёжь, знаете ли... А вы хотите тост сказать? Присоединяйтесь!
Мужчина не улыбнулся. Он смотрел прямо на Иру. Потом перевёл взгляд на меня. На мои руки исколотые, на пятно на брюках.
— Тост? — переспросил он. — Пожалуй.
Он поднял бокал.
— Я хочу выпить за эту молодую женщину, — он кивнул на меня. — Чей труд вы сейчас обесценили. И чью еду вы, мадам, — он посмотрел на Иру, как на грязь, — только что швырнули.
Ира открыла рот, чтобы огрызнуться, но мужчина поднял ладонь.
— Молчать, — сказал он. Тихо. Но у Иры клацнули зубы.
Он достал из кармана телефон. Посмотрел на экран.
— Сейчас 19:42, — произнёс он. — У вас, гражданка Ирина Витальевна Ковалёва, и у вас, Тамара Павловна, есть ровно тринадцать минут.
— Для чего? — испуганно пискнула свекровь.
— Чтобы собрать свои вещи и покинуть этот ресторан. И, возможно, этот город.
— Да кто вы такой?! — взвизгнула Ира, приходя в себя. — Паша, скажи ему! Он нам угрожает!
Паша сидел ни жив ни мёртв.
Мужчина усмехнулся.
— Я? Я владелец этого ресторана. И ещё... — он сделал паузу, глядя на моего мужа. — Я тот самый инвестор, который вчера рассматривал заявку вашей фирмы на грант. Павел, кажется?
Паша выронил вилку. Она со звоном ударилась о тарелку.
— Вы... вы Сергей Эдуардович? — прошептал мой муж побелевшими губами.
— Именно. И я очень не люблю, когда обижают мастеров. Особенно тех, у кого руки в мозолях от честной работы.
Мужчина повернулся к своему спутнику с планшетом.
— Алексей, время пошло. Звони в налоговую. И в опеку тоже набери, пусть проверят, в каких условиях у гражданки Ковалёвой дети живут, раз она такая нервная.
— В какую налоговую? — Ира побледнела так, что слой тонального крема стал похож на маску. — У меня всё чисто!
— У тех, кто торгует палёной косметикой через интернет без оформления ИП, чисто не бывает, — отрезал мужчина. — Алексей, 12 минут осталось.
И тут начался ад.
— Двенадцать минут, — спокойно произнёс Алексей, ассистент с планшетом.
Этот голос прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Ира замерла. Её рот, только что извергавший проклятия, захлопнулся. Она посмотрела на своего мужа, Виталика, который всё это время молча жевал салат, делая вид, что он не с ней.
— Виталя, скажи им! — взвизгнула она, хватая его за рукав. — Это произвол! Мы в суд подадим!
Виталик дёрнулся, высвобождая руку.
— Ир, сядь, — прошипел он, оглядываясь на соседей. — Ты что, не слышала? Это Власов. Тот самый Власов. У него полгорода в аренде.
— Мне плевать, кто он! — Ира перешла на ультразвук, но в её глазах уже плескался липкий, животный страх. — Он не имеет права! Какая налоговая? Я просто косметику продаю! Подругам!
— Алексей, — не оборачиваясь, сказал Сергей Эдуардович. — Покажи гражданке скриншот. Тот, где «Крем люкс, оригинал, 5000 рублей, перевод на карту мужа». И так двести раз за месяц.
Ассистент молча развернул планшет.
Ира побледнела так, что её яркие румяна стали похожи на клоунский грим. Она плюхнулась на стул, словно у неё подкосились ноги.
В зале стояла тишина. Мёртвая, ватная тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник с напитками в баре. И как тяжело дышит моя свекровь.
Тамара Павловна, минуту назад сидевшая королевой, вдруг ссутулилась. Бархатное платье — моё платье! — собралось на животе некрасивыми складками.
— Сергей Эдуардович, — начала она елейным голосом, пытаясь улыбнуться. Выходило жалко. — Ну зачем же так? Мы же приличные люди. Ну, повздорили с невесткой, дело семейное... Давайте я вам коньячку налью? У нас хороший, армянский...
— Десять минут, — сказал мужчина, игнорируя её предложение. — Павел, а вы почему молчите?
Все посмотрели на моего мужа.
Паша сидел, уставившись в скатерть. Его уши пылали пунцовым огнём. Он крутил в руках вилку, и костяшки его пальцев побелели.
Я смотрела на него и ждала. Ждала, что он встанет. Что скажет: «Не смейте так с моей матерью», или «Не смейте так с моей женой». Хоть что-нибудь. Мужское.
Паша поднял глаза. Но посмотрел не на меня. И не на мать. Он смотрел на Сергея Эдуардовича, как побитая собака на хозяина с палкой.
— Сергей Эдуардович, — голос мужа дрожал. — Я... я не знал, что вы здесь. Это... это недоразумение. Женщины, сами понимаете. Эмоции. Я тут ни при чём. Мой грант... Моя заявка... Она ведь в силе?
У меня внутри что-то оборвалось.
Не громко, без треска. Просто тихо звякнуло и упало куда-то в желудок, туда, где уже сидел холодный ком от голода и унижения.
Он не заступался за меня. Он не защищал мать. Он спасал свою шкуру.
— Ваша заявка? — Сергей Эдуардович приподнял бровь. — Павел, вы просите три миллиона на развитие производства. В графе «риски» у вас написано: «Устойчивая команда». А я вижу мужчину, который позволяет сестре и матери унижать свою жену публично. И молчит.
— Я не молчал! — Паша вскочил. — Я просто... Алина сама виновата!
Я вздрогнула.
— Что? — вырвалось у меня.
Паша повернулся ко мне. В его глазах был страх, смешанный с ненавистью. Ненавистью ко мне за то, что я стала свидетелем его позора.
— Это ты виновата! — закричал он, брызгая слюной. — Вечно ты со своим кислым лицом! Пришла, села как сирота казанская! Спровоцировала Ирку! Если бы ты нормально оделась, если бы улыбалась, ничего бы не было! Ты вечно всё портишь!
— Семь минут, — произнёс Алексей, глядя на часы.
— Паша... — прошептала я. — Ты что несёшь?
— Замолчи! — рявкнул муж. — Из-за тебя я грант потеряю! Мама права была, ты — балласт!
Это был удар под дых. Сильнее, чем Иркина выходка с ветчиной.
Родной человек, с которым мы пять лет делили однушку, дошираки и мечты, сейчас предавал меня. Публично. Громко. Чтобы выслужиться перед богатым дядей.
— Ну вот, — довольно кивнула Ира, почувствовав поддержку. — Я же говорила! Она сама довела! Мы тут ни при чём! Сергей Эдуардович, вы видите? Это всё она! Мы нормальная семья, а она...
— А ну заткнулись все! — Голос Сергея Эдуардовича грохнул, как гром.
Ира поперхнулась. Паша сел. Свекровь схватилась за сердце — на этот раз по-настоящему.
— Я видел достаточно, — мужчина шагнул к нашему столу. — Я видел, как эта девушка, — он указал на меня, — шила вам платье, Тамара Павловна. Я знаю толк в крое. Это ручная работа. Дорогая работа.
Свекровь втянула голову в плечи.
— Я видел, как она пыталась сгладить углы, пока вы её клевали, — продолжил он. — И я вижу мужчину, который готов продать жену за три миллиона. Павел, вашей заявке — отказ. Не из-за жены. А из-за того, что вы — трус. А я с трусами бизнес не веду.
— Пять минут, — напомнил Алексей. — Звоню в опеку? У них как раз рейд сегодня.
Ира взвизгнула.
— Не надо опеку! Виталик, уводи детей! Мама, собирайся!
— Куда?! — взвыла Тамара Павловна. — Мы же заплатили! Аренда зала! Еда! Торт ещё не выносили!
— Мама, ты дура?! — заорала Ира, забыв про уважение к юбилярше. — Он нас сейчас по миру пустит! У него связи везде! Валим отсюда!
Началась паника.
Это было отвратительно и смешно одновременно. «Приличная семья» превратилась в стаю крыс, бегущих с тонущего корабля.
Ира хватала со стола тарелки с нарезкой и пыталась запихнуть их в сумку. Жирная колбаса падала на пол, майонез пачкал её дорогой клатч.
— Ира, оставь еду! — шипел Виталик, хватая детей за руки.
— Я за это платила! — визжала она, запихивая в сумку салфетки и бутылку водки. — Не оставлю им ни крошки!
Тамара Павловна пыталась собрать цветы. Огромный букет роз рассыпался, шипы цеплялись за скатерть. Она укололась, выругалась матом — грязно, по-мужски, совсем не по-королевски.
— Паша, помоги! — крикнула она сыну.
Но Паша стоял и смотрел на Сергея Эдуардовича.
— Сергей Эдуардович, может, можно договориться? — заныл он. — Я брошу её. Я разведусь. Честное слово! Она мне не нужна. Я всё исправлю...
— Три минуты, — сказал Алексей. — Набираю номер инспектора.
— Идиот! — Ира ударила брата сумкой по плечу. — Бежим!
Гости — тётка Люба, дядя Боря и остальные — уже пятились к выходу. Никто не хотел связываться с налоговой. Никто не хотел защищать «любимую юбиляршу».
— Алина, ты идёшь? — бросил мне Паша через плечо. Зло, с ненавистью. — Дома поговорим. Ты мне за всё ответишь.
Я посмотрела на него.
На его потное лицо, на бегающие глазки, на дрожащие руки. Вспомнила, как он орал на меня пять минут назад. Как обвинял. Как хотел продать меня за грант.
— Нет, — сказала я.
Голос был тихим, но в наступившей суете прозвучал отчётливо.
— Что? — Паша замер.
— Я не иду, — повторила я громче. Я встала. Ветчина с колен упала на пол. — Я больше не пойду с тобой. Никуда.
— Ты сдурела? — он сделал шаг ко мне, сжимая кулаки. — А где ты жить будешь? Кому ты нужна, нищебродка?
— Охрана! — негромко сказал Сергей Эдуардович.
Два амбала в чёрных костюмах выросли за спиной Паши, словно из воздуха.
— Выведите мусор, — приказал хозяин ресторана.
— Я... я сам! — Паша отшатнулся.
Он посмотрел на меня напоследок. Взглядом, в котором не было ничего, кроме злобы и страха за свою шкуру.
— Ну и сдыхай тут, — выплюнул он. — Домой не приходи. Замки сменю.
Он развернулся и побежал к выходу, догоняя мать и сестру, которые тащили сумки с ворованной едой.
— Одна минута, — констатировал Алексей, глядя на захлопнувшуюся дверь.
В зале остались только мы.
Я, Сергей Эдуардович, Алексей с планшетом и персонал, который с ужасом взирал на разгромленный стол.
Ноги у меня подкосились. Адреналин, который держал меня последние минуты, схлынул, оставив после себя пустоту и дрожь. Я опустилась обратно на стул.
Руки тряслись так, что я не могла их спрятать. Пятно на брюках жгло кожу.
Я осталась одна. Без жилья. Без денег. Без мужа. С исколотыми пальцами и чувством тотального краха.
— Алексей, принеси воды. И плед, — сказал Сергей Эдуардович.
Он подошёл и сел на стул, который занимала Ира. Прямо напротив меня.
— Дышите, Алина, — сказал он. Не приказывал, а советовал. — Просто дышите. Вдох-выдох.
Я послушно вздохнула. Воздух пах дорогими духами и жареным мясом.
— Спасибо вам, — выдавила я. — Но зря вы... Он теперь меня со свету сживёт. Мне идти некуда.
— Найдём куда, — спокойно ответил он. — Скажите, Алина, это ведь вы шили платье, в котором была та... дама?
Я кивнула.
— И тот костюм, что на вашем муже? Пиджак сидит идеально, хоть и ткань дешёвая.
— Я.
Сергей Эдуардович достал из внутреннего кармана визитницу.
— Моя жена владеет сетью бутиков. У неё вечная проблема с мастерами. То сроки срывают, то руки кривые. А у вас, я вижу, руки золотые. Хоть и не бережёте вы их.
Он положил визитку на стол. Белый плотный картон, золотое тиснение.
— Это не подачка, — жёстко сказал он, заметив, как я напряглась. — Это бизнес. Завтра в десять утра придёте по этому адресу. Спросите Елену Сергеевну. Скажете, я прислал. Вам дадут тестовое задание. Справитесь — будет у вас и зарплата, и жильё. У них общежитие для сотрудников есть.
Я смотрела на визитку как на икону.
— А если не справлюсь? — вырвалось у меня. Голос предательски дрожал.
— Справитесь. Вы пять лет терпели это стадо, — он кивнул на дверь. — Значит, характер есть. Просто вы его не туда тратили.
В этот момент у меня в кармане звякнул телефон. Пришло сообщение.
Я достала старенький смартфон с трещиной на экране.
СМС от банка.
«Списание 15 000 RUB. Ozon. Покупка успешна».
Следом ещё одно.
«Списание 8 000 RUB. AlcoMarket. Покупка успешна».
Ещё одно.
«Списание 42 000 RUB. Перевод клиенту Pavel K.».
Я похолодела.
— Что там? — спросил Сергей Эдуардович, видя, как изменилось моё лицо.
— Паша... — прошептала я, не веря своим глазам. — У нас общая карта. Зарплатная моя... Он сейчас всё снимает. Всё, что было отложено. Под ноль.
Я попыталась зайти в приложение банка, но пальцы не слушались.
«Недостаточно средств».
На счету было 12 рублей 40 копеек.
Он не просто ушёл. Он обокрал меня. Забрал всё, что я заработала ночами за машинкой, пока он спал. Оставил меня в чужом ресторане, с пятном на штанах и двенадцатью рублями в кармане.
Я подняла глаза на Сергея Эдуардовича. Слёз не было. Была только звенящая, ледяная ярость.
— Алексей! — резко сказал бизнесмен. — Машину к входу. Быстро.
— Куда мы? — спросила я.
— В полицию, Алина. Писать заявление. А потом — в банк. Мы вернём ваши деньги. До копейки. И ещё... — он недобро усмехнулся. — Я передумал насчёт налоговой. Алексей, звони. Пусть проверяют Ирину Витальевну по полной программе. Прямо сейчас.
Полицейский участок пах хлоркой, табаком и безнадёгой.
— Девушка, ну вы поймите, — лейтенант, молодой, с уставшими глазами, крутил ручку. — Карта общая была? Общая. Пин-код он знал? Знал. Это гражданско-правовые отношения. Семейный бюджет. Мы тут при чём?
Я сидела на жёстком стуле, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Алексей, помощник Сергея Эдуардовича, стоял рядом. Он не вмешивался, просто смотрел в телефон, но его присутствие (и дорогой костюм) заставляло лейтенанта хотя бы разговаривать, а не просто выставить меня за дверь.
— Он снял сорок две тысячи, — тихо сказала я. — Это были деньги на операцию маме. На глаза. Я копила полгода.
Я соврала. Мама умерла три года назад. Но мне нужно было, чтобы он услышал боль. Деньги были на жизнь. На чёрный день. Который наступил сегодня.
— Пишите заявление о краже, — вдруг сказал Алексей, не отрываясь от экрана. — И укажите, что карта была оформлена на ваше имя, а средства — целевые. Мы приложим выписку о доходах. Это её заработок. Самозанятость.
Лейтенант вздохнул, но бланк подвинул.
Когда мы вышли на улицу, было уже за полночь. Ветер пробирал до костей. Я стояла в лёгкой блузке (пиджак остался в том проклятом ресторане) и обнимала себя руками.
— Сергей Эдуардович просил передать, — Алексей протянул мне конверт. — Здесь адрес общежития при фабрике. Вахтёрша предупреждена, вас пустят. И немного наличных. Это аванс. Вычтут из первой зарплаты.
— Спасибо, — я взяла конверт. Пальцы не слушались. — А что... что с ними будет? С Пашей? С Ирой?
Алексей усмехнулся. Холодно, как робот.
— Насчёт мужа не знаю. А вот у Ирины Витальевны завтра будет весёлое утро. Налоговая не любит, когда торгуют «люксом» мимо кассы. Спокойной ночи, Алина.
Чёрный седан растворился в ночи. Я осталась одна. С конвертом, в котором лежали пять тысяч рублей и ключ от новой жизни.
Общежитие встретило запахом жареной картошки и старых обоев.
Комната была крошечная. Две койки, стол, шкаф с перекошенной дверцей. Соседка, женщина лет пятидесяти, уже спала, отвернувшись к стене.
Я легла на узкую кровать, не раздеваясь. Укрылась колючим одеялом.
Телефон разрывался от сообщений. Паша.
«Ты где, тварь?» «Вернись немедленно! Маме плохо!» «Я в полицию заявлю, что ты украла семейные деньги!»«Алинка, ну прости, я погорячился. Давай поговорим. Я люблю тебя».
Я читала и не чувствовала ничего. Ни любви, ни жалости. Только брезгливость. Как будто наступила в грязь.
Я заблокировала номер. Потом номер свекрови. Потом Иры.
И провалилась в сон без сновидений.
Утро началось не с кофе.
В 09:50 я стояла у дверей бутика «Elena». Витрины сияли, манекены в шелках смотрели свысока. Я чувствовала себя самозванкой в своих дешёвых джинсах и с кругами под глазами.
Елена Сергеевна оказалась женщиной жёсткой.
— От Сергея? — она смерила меня взглядом. — Ну, допустим. Садись. Вот машинка. Вот шёлк. Нужно вшить молнию. Потайную. Ткань капризная, скользит. Испортишь — платишь из своего кармана. Время — двадцать минут.
Руки дрожали. Первые секунды я думала — не смогу. Шёлк тёк сквозь пальцы, как вода.
Но стоило нажать на педаль, как мир сузился до кончика иглы. Я забыла про Пашу, про ресторан, про унижение. Был только шов. Ровный, идеальный шов.
Через пятнадцать минут я положила готовое изделие на стол.
Елена Сергеевна взяла лупу. Серьёзно, настоящую лупу. Она рассматривала стежки, выворачивала ткань, тянула молнию.
— Недурно, — наконец сказала она, не глядя на меня. — Даже очень. Обычно новички на этом шёлке ломаются. Беру. График — два через два, по 12 часов. Смена — две тысячи плюс процент от сложности. Испытательный срок месяц. Общежитие оплачиваешь сама — пять тысяч из зарплаты.
— Спасибо, — выдохнула я.
— Не за что. Работать будешь в цеху, не здесь. Здесь клиенты, а у тебя вид... — она поморщилась. — Непрезентабельный. Приведи себя в порядок с первой получки.
Я вышла на улицу и впервые за сутки вдохнула полной грудью. У меня была работа. У меня была крыша над головой.
И тут зазвонил телефон. Незнакомый номер.
Я взяла трубку, думая, что это полиция.
— Алина! — голос золовки Иры был таким визгливым, что я отстранила телефон от уха. — Ты что натворила, дрянь?! Ты что натворила?!
— Ира?
— У меня счета заблокировали! Все! И карты, и расчётный! Мне уведомление пришло — проверка деятельности! Штрафы! Ты хоть понимаешь, сколько мне насчитают?! У меня товар на таможне встал! Ты кому пожаловалась, сука?!
Я молчала. Я стояла посреди шумного проспекта и слушала, как рушится её мир. Тот самый мир, построенный на наглости, хамстве и левом товаре.
— Это Сергей Эдуардович, — спокойно сказала я. — Я тут ни при чём. Я просто пустое место, помнишь? Объедки доедаю.
— Алина, миленькая! — тон резко сменился на плаксивый. — Ну скажи ему! Пусть отзовут! У меня же дети! Виталик меня убьёт! Мы же родня! Попроси его! Ты же теперь там, при нём...
— Я не при нём, Ира. Я работаю. Руками. Как ты и советовала.
Я нажала «отбой» и занесла номер в чёрный список.
Это было странное чувство. Не радость мести. А облегчение. Как будто с плеч сняли мешок с камнями.
Прошёл месяц.
Этот месяц был адом.
Я работала по двенадцать часов, иногда оставалась сверхурочно. Спина горела, глаза слезились. Общежитие было шумным, соседка храпела, а в душевой вечно не было горячей воды.
Никакого принца на белом коне. Никакого внезапного наследства.
Только труд.
Паша объявился через три недели.
Я выходила из цеха, уставшая, с пакетом продуктов из «Пятёрочки». Он ждал у проходной.
Похудевший, небритый, в той самой куртке, которую я ему зашивала перед юбилеем.
— Алин...
Я остановилась. Сердце даже не ёкнуло. Просто глухо стукнуло, как камень о дно колодца.
— Чего тебе?
— Алин, давай поговорим. Ну, правда. Я дурак был. Мать меня запилила совсем. Ирка воет, у них там суды, долги... Виталик ушёл от неё, представляешь? Сказал, не будет её кредиты платить.
Он шагнул ко мне, пытаясь заглянуть в глаза.
— А мне грант не дали. Отказ пришёл официальный. «В связи с репутационными рисками». Прикинь? Из-за того случая в ресторане.
— Поздравляю, — холодно сказала я.
— Алин, вернись. Я без тебя не могу. Жрать нечего, квартира грязная... Мать болеет, ей уход нужен. Ты же умеешь уколы делать. Мы всё забудем. Я прощу тебе, что ты ушла.
Я посмотрела на него и рассмеялась.
— Ты простишь? Мне?
— Ну да. Ты же жена. Должна быть рядом и в горе, и в радости. У нас сейчас горе.
— Паша, — я переложила пакет в другую руку. — У меня нет мужа. Я подала на развод две недели назад. Повестка придёт по месту прописки.
— Ты не посмеешь! Квартира в ипотеке!
— Квартира куплена в браке. Будем делить. Или продавать и гасить долг, а остаток — пополам. Мне половина пригодится.
— Ах ты стерва... — его лицо перекосилось, как тогда, в ресторане. — Нищенка! Да кому ты нужна?!
— Себе, — отрезала я. — Я нужна себе.
Я обошла его и пошла к автобусной остановке. Он что-то кричал мне в спину, махал руками, но люди на остановке начали оборачиваться, и он стушевался. Трус остаётся трусом.
Вечер. Я сижу на своей койке в общежитии.
Соседка уехала в деревню, так что сегодня я одна. Тихо.
На столе — чайник. Новый, электрический. Я купила его сама, с первой зарплаты. Он белый, блестящий, с синей подсветкой.
Это моя первая личная вещь за пять лет. Не «в дом», не «для семьи», а мне. Чтобы я пила чай, когда захочу.
Я ем бутерброд с сыром. Самый обычный. Но никто не вырывает его у меня из рук. Никто не считает куски.
Деньги, которые Паша украл, вернуть пока не удалось. Полиция работает медленно, говорят — «дело семейное», хотя заявление лежит. Скорее всего, я их не увижу. Он их просто проел и пропил.
Но я заработала новые.
Двадцать восемь тысяч рублей.
Я смотрю на эти купюры. Они пахнут трудом и свободой.
Звонит телефон. Это Елена Сергеевна.
— Алина, — голос строгий, как всегда. — Завтра выходишь не в цех. У нас заказ на вечерние платья для благотворительного вечера. Клиентка видела твою работу с шёлком, хочет именно тебя. Это индивидуальный пошив. Оплата другая.
— Я... я справлюсь? — привычка сомневаться никуда не делась.
— Справишься. Руки у тебя золотые, я же говорила. Главное — спину держи ровно. Ты мастер, а не прислуга.
Я кладу трубку.
Смотрю в тёмное окно. Там, в отражении, видна усталая женщина с морщинками у глаз. Не красавица. Не богачка.
Но она больше не прячет руки под стол.
Я делаю глоток чая. Горячий. Крепкий.
Вкусно.
Завтра будет новый день. И я его сошью сама. По своим лекалам.
Жду ваши мысли в комментариях! Как думаете, стоит ли Алине делить ипотечную квартиру или оставить её Паше, лишь бы не видеть его? Не забывайте ставить лайки — это лучшая мотивация для меня!
