Просто обычные люди в обычных обстоятельствах. Почти.
Кофе был горький, без сахара
Марина поставила поднос на стол и села напротив свекрови.
— Я сама оплачу, — сказала Валентина Петровна, не открывая меню. — Мне латте. Тебе чёрный, я помню.
Марина не успела ответить. Валентина Петровна уже подняла руку, подзывая официантку.
— Латте и один американо. И принесите воды без газа, у нас разговор.
— Я хотела чёрный, — сказала Марина.
— Я заказала американо. Это и есть чёрный. Не спорь при людях.
Официантка ушла. Валентина Петровна расстегнула сумку, достала конверт и положила его на середину стола. Конверт был плотный, белый, без подписи.
— Здесь сто двадцать тысяч. На лагерь Косте и на форму к сентябрю.
Марина не тронула конверт.
— Мы с Лёшей решили, что в этом году сами —
— Лёша мне сын. Я знаю, что вы решили. Я также знаю, что вы три месяца не платили за секцию, и тренер звонил мне. Мне, Марина. Не тебе.
Голос Валентины Петровны был ровный, негромкий. Женщина за соседним столиком повернула голову, потом отвернулась.
Марина взяла салфетку, сложила её пополам, потом ещё раз.
— Тренер не имел права вам звонить.
— Тренер имел право, потому что я оставила свой номер, когда вы в прошлом году тоже задержали оплату. Я не обсуждаю с тобой, имел или не имел. Я решаю вопрос.
Официантка принесла кофе. Поставила чашки, ушла. Марина обхватила свою чашку обеими руками, хотя кофе был горячий.
— Возьми конверт, — сказала Валентина Петровна. — Я не хочу, чтобы ребёнок сидел дома летом, потому что у его родителей принципы.
— Это не принципы. Это наша семья.
— Ваша семья — это и моя семья. Бери деньги, Марина. Ты же всё равно возьмёшь. Ты каждый раз говоришь «нет», а потом Лёша приезжает и забирает. Давай хотя бы один раз без этого спектакля.
Марина отпустила чашку. На пальцах остались красные полосы от горячего фарфора. Она посмотрела на конверт, потом на Валентину Петровну, потом на свои руки.
За соседним столиком женщина снова смотрела в их сторону.
Марина взяла конверт, открыла сумку и положила его внутрь. Застёжка щёлкнула.
— Спасибо, — сказала она. Голос был сухой и тихий.
— На здоровье, — Валентина Петровна подняла чашку. — Латте здесь хороший, кстати. Попробуй.
Марина взяла свой американо и сделала глоток. Кофе был горький, без сахара. Она не попросила сахар.
Печенье возьмите
— Мам, нам нужно поговорить.
Дочь положила на кухонный стол папку. Синюю, с резинкой. Рядом села невестка и поставила перед собой чашку, хотя чайник никто не включал.
— Мы посчитали, — дочь раскрыла папку. — Вот квитанции за последние полгода. Вот выписка с твоей карты.
Зинаида Павловна стояла у раковины с мокрой тарелкой в руках.
— Ты тратишь на коммуналку, еду и лекарства сорок одну тысячу. Пенсия — тридцать две.
— У меня подработка.
— Мам. Тебе шестьдесят три. Ты убираешь подъезды.
Невестка подула на пустую чашку.
— Мы с Лёшей готовы помогать, — сказала дочь. — Но нам нужно понимать, куда уходит разница. Вот тут, в марте — восемь тысяч переводом. Вот тут — ещё пять. Это кому?
Тарелка скрипнула о сушилку. Зинаида Павловна вытерла руки полотенцем — медленно, палец за пальцем.
— Это мои деньги.
— Это Толику, да? — дочь откинулась на стуле. — Ты опять даёшь Толику.
Тишина. Холодильник загудел и щёлкнул.
— Он мой сын.
— Он алкоголик, мам. Ему сорок лет.
— Он мой сын, — повторила Зинаида Павловна тем же голосом.
Невестка переложила ложку с одной стороны чашки на другую.
— Мы не можем помогать тебе, если ты будешь отдавать ему, — дочь закрыла папку. — Это не я придумала. Лёша тоже так считает. Мы сядем вчетвером — ты, я, Лёша, Толик — и разберёмся.
— Толик не придёт.
— Тогда без Толика. Но переводы должны прекратиться.
Зинаида Павловна убрала полотенце на крючок. Поправила его, чтобы висело ровно. Подошла к столу, взяла папку с выписками. Резинка щёлкнула, когда она натянула её обратно.
— Спасибо, что посчитали, — она положила папку на холодильник, наверх, где пыль. — Чай будете?
Дочь посмотрела на невестку. Невестка посмотрела в чашку.
— Мам, ты вообще слышишь, что мы говорим?
Зинаида Павловна включила чайник. Достала банку с заваркой, жестяную, с облупившимися розами. Поставила три чашки. В одну из них — невесткину — налила кипяток, хотя та ещё не ответила.
Дочь забрала папку с холодильника, сунула в сумку и застегнула молнию.
— Ладно. Мы поедем.
— Печенье возьмите, — Зинаида Павловна кивнула на пакет у хлебницы. — Овсяное, Лёша любит.
Дочь постояла в дверях кухни. Потом взяла пакет.
Эклеры на бумажной тарелке
— Марин, ну ты же понимаешь, мы тут все свои.
Наталья Игоревна положила ладонь на папку с документами и придвинула её ближе к себе.
В кабинете пахло кофе из автомата и чем-то сладким — кто-то из бухгалтерии принёс эклеры.
Марина стояла у края стола, сумка на сгибе локтя, пальто не снято.
— Садись, — Наталья Игоревна указала на стул. — Чего ты как на вокзале.
Марина села. Поставила сумку на колени. Пальцы сжали ручку — коротко, до белых костяшек.
— Я по поводу расчёта, Наталья Игоревна.
— Какого расчёта, Марин? Ты уволилась первого. Сегодня двадцатое. Всё начислено, всё в порядке.
— Там нет компенсации за отпуск.
Наталья Игоревна откинулась на спинку кресла. Сняла очки. Положила их на папку.
— Марин. Ты четырнадцать лет здесь отработала. Я тебе когда-нибудь врала?
Марина не ответила. Тишина легла между ними, как бетонная плита.
— Я посмотрела. У тебя отпуск использован. Полностью.
— Не полностью. Двадцать три дня за двадцать четвёртый год.
— Это ошибка в системе.
— Это не ошибка. Я не ходила в отпуск. У меня справка из отдела кадров, июльская.
Наталья Игоревна медленно надела очки обратно. Посмотрела в монитор. Пощёлкала мышкой — демонстративно, громко.
— Марин, ну давай не будем портить отношения. Ты же можешь ещё вернуться. Мы тут дверь никому не закрываем.
На столе зазвонил телефон. Наталья Игоревна не взяла трубку.
— Я тебе как человек говорю. Суммы там — ну что, тридцать тысяч? Ты из-за тридцати тысяч хочешь…
Она не договорила. Повисла пауза.
Марина расстегнула сумку. Достала конверт. Положила на стол, рядом с эклерами на бумажной тарелке.
— Это копия заявления в трудовую инспекцию. Я подала вчера.
Наталья Игоревна не притронулась к конверту. Её пальцы легли на подлокотник кресла — ровно, плотно.
— Марин. Мы же с тобой на одном этаже сидели. Я тебе в долг давала в двенадцатом году, когда у тебя Сашка в больнице лежал. Ты помнишь?
Марина встала. Застегнула пальто — верхнюю пуговицу, потом среднюю. Сумку повесила на плечо.
— Помню, Наталья Игоревна. Я вернула в феврале тринадцатого. Полностью.
— Ну и что теперь? Инспекция, бумажки, проверки? Тебе от этого легче будет?
Телефон зазвонил снова. Наталья Игоревна рывком сняла трубку, сказала «перезвоню» и бросила обратно.
Марина уже стояла в дверях. Одна рука на ручке двери, другая придерживала сумку.
— Расчёт можно перевести на карту, — сказала она. — Реквизиты в отделе кадров.
И закрыла дверь — плотно, без хлопка.
На столе остался конверт. Рядом — тарелка с эклерами, к которым никто так и не притронулся.