У старой Марьи было четыре дочери, четыре красавицы, четыре судьбы. И четыре зятя, которых она мерила не ростом и не достатком, а чем-то другим, своим, бабьим чутьём. Кого называла умным, кого — дураком, да только жизнь потом всё по-своему переставила. А они на неё не обижались. Знали: тёща зря не скажет.
Мастер на все руки
Самым первым и самым видным был зять Григорий Павлович. Статный, русоволосый, с золотыми руками. Дочку Марьину, старшую Алевтину, из деревни в город увёз, на завод пристроил.
Платили там хорошо, прилично, не то что в колхозе. Мебель сам мастерил — горки, комоды, буфеты с витыми ножками, — не дом, а картинка. Жили душа в душу, троих пацанов родили. А тут Григорию командировка выпала дальняя, на два года, на север.
Завод дал направление, собрал он чемодан и укатил за тридевять земель. Алевтина с ребятнёй подалась к матери, в деревню, — одной с тремя маленькими тяжко, а там хоть подмога.
Как-то мать, поглядев на внуков, сказал дочери тихо:
— Поезжай-ка ты к нему, Алька. Мужик Гриша видный, горячий. Без пригляду — беда.
Алевтина и поехала. А там, на северах, уже беда клубочком свилась: завелась у Григория бабёнка, кудрявая, блондинка пергидрольная. Живут, горя не знают.
Только Алевтина — не промах. Вцепилась в ту бабёнку, как кошка, повыдергала жжёные патлы и мужика своего отвоевала. Вместе и вернулись, когда командировка кончилась. А там от предприятия квартиру дали, новую, в только что построенном доме. Ещё и дочку родили.
В год, когда дочка школу закончила, заболела Алевтина. Марья приехала навестить, поглядела на зятя, на его глаза бегающие, на дочь, что таяла с каждым днём, и уехала ни с чем.
Дома дед спросил: «Есть надежда?» Она только рукой махнула. Не сказала, что у Григория уже другая на примете, ждёт, когда место освободится.
Дождался. Не успели Алевтину закопать, новая хозяйка в квартире объявилась.
А летом Григорий приехал к Марье, новую жену показывать. Ком стоял у старухи в горле, а виду не подала. Самовар на стол, пироги, улыбка. Даже на фотокарточку общую согласилась.
Потом соседкам сказала:
— Гриша-то у нас — золото, а не мужик. Один изъян — бабья порода к нему липнет, а он отказать не умеет. Слабый на это дело, прости Господи.
Дурак, а поди ж ты
Второго зятя, Павла, Марья сразу в дураки записала. Молоденький — всего двадцать лет. Отслужил в армии и вернулся в родную деревню. На районной ярмарке, куда съезжался народ со всех окрестных сёл, он приметил Таисию — вторую дочь Марьи.
А потом взял и посватался. Тая и согласилась.
Её прежний жених, с которым она гуляла, попал в аварию и погиб. А Павел хоть и простоватый, зато свой, деревенский, не городской вертопрах.
Марья пригляделась к будущему зятю: мужик тихий, работящий, не пьёт. Подумала и дала добро. Единственное, что тревожило Марью, — Павел жил в соседней деревне. «Увезёт, и не увижу ни дочки, ни внуков», — переживала она. Но Тая всё же решилась.
У Павла мать оказалась — кремень. Невестку невзлюбила сразу. Всё потому, что была у Павла до армии зазноба, которую он за нос водил, а она так вековухой и осталась. Матери та зазноба милее была.
И начала она сыну нашёптывать: непутёвая, мол, твоя Тайка, детей рожает не живучих, двоих уже схоронили. Павел слушал-слушал, да и запил. А во хмелю — зверел. Тая не раз босиком по снегу к его сестре через три дома убегала.
Соседи советовали:
— Брось ты его, поезжай к мамке.
Она пожитки соберёт, а он проспится, на колени встанет, слёзы льёт. И оставалась. Да и как уедешь? Дома две сестры незамужние, а она — разведёнка, им ярлык навесят, никто замуж не возьмёт.
Марья письма дочкины читала и чуяла: неладно там. Деда к тому времени она схоронила, дом на девок оставила и поехала сама.
Приехала — а в маленькой избёнке, где Павел с Таей, и так одна старуха, Павлова мать, живёт. Тесно, душно, две хозяйки на одной кухне — хуже не придумаешь.
Марья осмотрелась, пожила неделю, пригляделась. И сказала Павлу, когда уезжала:
— Перебирайтесь-ка, Пашенька, с Таей к нам.
Павел только через три года собрался, когда мать свою схоронил. Приехали, домик по соседству с Марьей купили, зажили. Рано он ушёл, в пятьдесят сердце остановилось. А Тая, что тридцать лет без него прожила, всё твердила: «Жила я за Пашей, как за каменной стеной».
Марья только головой качала. Дурак-то дурак, а поди ж ты.
Приёмыш
Третьего зятя, Степана, Марья прозвала приёмышем. Мужик с тяжёлой судьбой: из бедных-пребедных, рос без родителей, детдомовский. Выбился сам, выучился на механизатора, работал от темна до темна. Пригрелся около Марьиного дома, зачастил к третьей дочери, Варваре.
А Варвара была с норовом — огонь-девка. Прошлого жениха, что не по сердцу пришёлся, за порог выставила — да так, что он чуть не кубарем по крыльцу скатился. Бабы потом судачили: чуть ли не метлой по спине приложила для скорости.
Степан на её фоне и вовсе тихоней смотрелся: ходил вокруг неё кругами, слова боялся лишнего сказать. Варвара на него и не глядела поначалу — не замечала, как пустое место.
Да только годы шли, подруги давно замужем, детишек растили, а она всё одна. Не то чтобы старая — в самый сок, но пора бы и остепениться. А Степан хоть и неказистый, зато свой, не шатун какой.
Степан пришёл к ним жить — тихий, незаметный, как мышь. Марья приглядывалась к нему. И чем дольше глядела, тем больше теплела: работяга, не пьёт, не курит, из рук дело не валится — всё горит.
На комбайне от зари до зари, мозоли на ладонях не просыхают. И деньги в дом несёт исправно, не тратит на пустяки, всё до копейки Варваре отдаёт. За год с Варварой заработали — целую пачку, в платок не завяжешь, края не сходятся. Марья тогда и говорит:
— Стройтесь, ребята. Пора своим углом обрастать.
Сломали старый сарай, что на задах стоял, и рядом с Марьиным домом новый сруб поставили — ладный, крепкий, на совесть. Выстроили — и Марью к себе забрали, а её развалюху на дрова распилили. Так и стали жить все вместе.
Марья совсем старенькая была, когда Варвара занемогла. Сначала по больницам возили — участковая, потом районная, потом в область отправляли.
Анализы брали, на аппаратах смотрели, а толку нет. Врачи только руками разводили: «Женское у вас, голубушка, ничего конкретного не видим». Варвара таяла на глазах, почернела вся, на себя не похожа стала.
Уже когда совсем отчаялись, надоумили бабку одну навестить, за три деревни отсюда. Та старая, сморщенная, глянула на Варвару, руку на живот положила и говорит:
— Роди, девка. Поздно, конечно, на пятом десятке-то. Но другого лекарства нет. Роди — и пройдёт.
Варвара тогда переглянулась со Степаном, тот только плечами пожал: как скажешь. Она и родила. Мальчишку, крепкого, горластого. И вправду поправилась — словно и не болела никогда. Соки из земли, что ли, пошли, или гормоны свои заиграли, только расцвела баба заново.
А Марья последыша этого вынянчила, с рук не спускала, на ноги поставила. Так у Степана с Варварой и умерла — в тепле, в заботе, окружённая роднёй. Приёмышем его когда-то про себя считала, безродным. А под конец поняла: роднее нет. И не было.
Рыжий бес
А четвёртый, Михаил, был бес. Рыжий, конопатый, с огнём в глазах. Марья его заприметила ещё до свадьбы, на престольный праздник.
Съехалась тогда молодёжь со всей округи — из-за реки, с дальних хуторов, из соседних деревень. Гармошка заливалась до полуночи, плясали на площадке, аж пыль столбом. Марья с бабами в стороне стояла, приглядывала, кто из парней на виду. Пришла домой, старшие дочки и спрашивают:
— Ну, мам, как там зареченские?
— Да парни все хорошие, — говорит, — один только рыжий бес как козёл скакал.
Когда сваты пришли за младшенькой, Ниной, Марья так и ахнула: бес, собственной персоной.
Нина ушла за реку, к свекрови, бабке Соне. Та бабка добрая была, а Михаил — как порох. Прибежала как-то Соня к Марье. В руках платок теребит, глаза на мокром месте:
— Забери дочку, убьёт ведь.
Марья пошла и в тот же день привела Нину с ребёнком домой. Михаил следом прибежал, на колени пал, в ноги кланялся. Помирились, опять вместе жить стали.
Всякое бывало, но больше не разбегались. Работали много, дом сначала один купили, потом другой, получше. Марья внуков с ними нянчила.
И с годами заметила: перегорел Михаил. Притих, остепенился, жену свою последние годы только Ниночкой звал. А когда её схоронил — затосковал.
Девять лет один прожил, дом в порядке держал, и каждое утро носил на кладбище горячий чай в термосе и два кусочка сахара. Другой судьбы не искал. Ниночке своей даже взглядом не изменил.
Теперь все они рядом лежат, на одном погосте. И дочки, и зятья. И умные, и те, кого дураками считала. Кресты в ряд, фамилии разные, а земля одна — всех приняла, всех обняла. И Марья тут же, рядышком. Наверное, и на том свете приглядывает за ними. Уж такая у неё доля — материнская.
Спасибо за прочтение, буду рада видеть вас в Max