Роман
Предисловие
Только не молчи, родная,
Только не молчи...
Звездочкой сверкнет, я знаю
Лучик твой в ночи.
Легкие шаги разбудят
Улиц сонных тишину!
Бесконечность ночи будет
Мне наградой за войну...
В жизни мы переживаем множество ошибок и заблуждений, и самое большое наше заблуждение состоит в ошибочном представлении о том, что у нас ещё много времени впереди – жить нам и жить… И мы живем, откладывая на потом все, что только можно отложить; наверно, в глубине души мы уверены, что бессмертны и рано или поздно успеем все сделать и все познать. Но проходит время, и наступает в жизни пора, когда возникает потребность оглянуться, даже побыть таким, каким был когда-то, вспомнить свои юношеские мечты - либо безумные, либо нереальные… Но мечты ведь такими и должны быть, верно? Иначе — это не мечты - это просто планы на завтра!
В этот благословенный день к нам приходит озарение, и мы понимаем, что наше прошлое — незыблемая скала, нерушимая твердыня, а будущее — всего-навсего глина, из которой можно день за днём лепить жизнь. Наше прошлое, как бы оно ни отдалялось с прожитыми годами, живет в нас, ибо оно и есть наш либо злополучный, либо удачный опыт, который и придает нам сознание нашего исключительного значения или, наоборот, ощущение нашего удивительного ничтожества, но ведь это понимание и делает нас людьми. И это прошлое обожает иногда являться к нам в различных обличьях, чтобы напомнить о себе легким прикосновением и помешать нам окончательно свихнуться от нынешних удач и от нынешних страданий. И все же, если бы меня спросили, хотел ли бы я вернуться в прошлое, я ответил бы, что мне достаточно и того, что я уже однажды побывал там.
Чем-то этот процесс напоминает перебирание старых писем. Или чтение старых книг, не находите? Ведь всякий новый день входит составной частью в неделю, в месяц, потом в год, составляя единую, совокупную жизнь, но если ты не умеешь использовать минуту, ты зря проведешь и час, и день, и всю жизнь. Моя жизнь – это и есть сумма моих дней, сложившихся из минут. Составить ее было отнюдь не просто. Для этого каждый день в отдельности должен был преобразиться, найти точки соприкосновения с прожитыми ранее днями, стать их итогом, или развитием, или опровержением, или толкованием, или ссылкой на какой-то из них. У каждого человека есть право распоряжаться собственной жизнью, и поэтому каждый день для него — сотворение мира.
Жизнь порой похожа на библиотеку: я хожу в нее и одолеваю книгу за книгой, хотя понятно, что, в сущности, продолжаю читать одну-единственную – мою жизнь. Каждый день — это новая страница, которая может быть полна сюрпризов. Но ты никогда не узнаешь, что будет дальше, пока не перевернешь страницу. А поскольку вымышленная среда из книг куда уютнее естественной, мы частенько пытаемся читать жизнь так, будто она тоже является художественным произведением. Почему? Да потому, что жизнь — вообще-то штука жесткая. И ей на нас плевать. Не то, чтоб она ненавидела нас, нет, но и любить - она ведь точно не любит! Жизнь упряма и цепляется за нас тем сильнее, чем мы больше ее иногда ненавидим. Но это – наша жизнь, наша книга, и нам ее проживать, перелистывая страницу за страницей.
Вообще, надо признать, что жизнь – с ее неожиданностями, потрясениями, потерями и редкими счастливыми днями в итоге оказывается презабавной штукой, несмотря на то, что мы, проживая ее — таинственную, изобилующую крутыми поворотами, с безжалостной логикой, которую никогда не понимали и не принимали наши дети (еще не зная, что им предстоит читать ту же самую книгу), преследуем самые ничтожные цели. И нам крайне неприятно потом осознавать то, что наши потомки совершат те же ошибки, что и мы, а также то, что человеческая природа не меняется веками. Да, современные технологии сделали нас умнее, но не мудрее, и самое большее, что может получить от жизни человек, - это познание себя самого, которое всегда приходит слишком поздно и приносит вечные сожаления и страдания.
Но и здесь все предопределено – рожденный поэтом или художником, не может умереть продавцом туалетной воды или менеджером компании по продаже алкоголя. Случается, однако, что человек пытается добровольно обмануться, убеждая сам себя в том, что он поэт. Или художник… И иногда ему это удается – ведь нам настолько свойственно обманывать себя, что могли бы зарабатывать этим на жизнь. И если бы было возможно прожить две жизни, можно было бы одну посвятить напрасным сожалениям и скорби. Но она, увы, одна.
Это так, к сожалению… И все же есть в нашей жизни то, что заставляет нас подниматься после падений и ушибов, отряхивать пыль с колен, утирать кровь с разбитого носа и снова и снова, со свежими силами бросаться в омут жизни, рискуя, в который уже раз, набить шишки и получить очередной щелчок по носу.
И это – любовь! Приобретая возраст и опыт, зачастую оплаченный весьма дорогой ценой, любой из нас начинает понимать, что любовь и есть конечная цель нашей жизни сама по себе. Ибо все другое, с чем нас сталкивает жизнь, побуждает нас напрягать мозговые извилины, задаваясь извечным вопросом «почему?», и искать на него ответ. Но три слова, произнесенные когда-то впервые каждым из нас, три слова - «я тебя люблю» - они не оставляют места для вопросов… Потому что это - окончательный ответ на все вопросы.
Любовь — то же самое, что и жизнь. А по жизни ты можешь идти вперед или назад. Стоять на месте нельзя. У каждого из нас есть дар любви, но любовь — она ведь как драгоценное растение. Вы не можете просто принять ее, поставить в угол и думать, что все происходит само по себе. Вы должны каждый день поливать ее. Вы должны по-настоящему заботиться о ней и развивать ее. Иначе, она зачахнет.
До того момента, когда я впервые познал любовь, я был только телом. Хлеб, суп, котлета — вот что составляло все мои планы на день, а значит, и всю мою жизнь. Может быть, я был даже не телом — голодным желудком. Лишь желудком я чувствовал, как проходит время. Но в пятнадцать лет для меня ничего, кроме любви, в этой жизни уже не существовало. Сила ее поразительна и поражает уже при первом своем проявлении.
Любовь вечна, потому что, несмотря на все ее жизненные выкрутасы, она проста и понятна нам, ибо нет в ней ничего лишнего. Ее ритм, ее дыхание проникает сквозь все преграды, преодолевает любые расстояния. Любовь помогает человеку обрести себя, осознать свое тело. Кто-то из великих писателей сказал, что с любовью жизнь имеет цену, без нее — не стоит ломаного гроша.
Но в то же время, никогда мы не оказываемся столь беззащитными перед лицом страдания, чем когда любим; никогда не бываем столь безнадежно несчастными, как при потере любимого существа или его любви…
Гл. 1
"С любимыми не расставайтесь"!
Не уходите, не прощайтесь,
Деритесь яростно, сражайтесь!
Как в бурю, в шторм за них бросайтесь!
Не разбивайте им сердца...
В любви идите до конца...
Вы не обращали внимания на то, что после бурно проведенной ночи мужика тянет пофилософствовать? Нет? Напрасно…
Я прикурил сигарету и, пододвинув пепельницу поближе к себе, ударился в философию. И первый вопрос был… Ну, да, конечно! Все о том же. Ведь в сущности, что есть любовь? Игра! Игра горячих и безумных слов, игра мужчины и женщины. Игра в жизнь… И посему любовь – самая серьезная игра в этом давно уже обезумевшем мире.
Я повернул голову и искоса взглянул на Наташу. Сказать ей об этом? А стоит ли тратить слова и время?
М-да-а…
Она словно почувствовала мои мысли и открыла глаза. Даже, нет же, не открыла – распахнула! И разметавшись на широкой кровати, на смятых простынях, мы вновь переживаем самые дерзкие фантазии, самые бесстыжие истории, о которых не принято писать даже в современных любовных романах. И все это – есть жизнь!.. Не выдумка писателя, не пульсирующий ночными выстрелами бред юнца, не хвастовство потертых мужичков, повидавших на своем веку женщин. Это - настоящая жизнь! Наслаждение на грани с болью. Радость с толикой отчаяния. Сплетение бытия и небытия. А потом мы одновременно чувствуем приближение того сладостного мига, когда по телам пробегает дрожь, и наши тела расслабляются в неге…
Мы долго лежим, бездумно глядя в потолок. Она положила голову на мою грудь и вдруг хрипло произнесла:
- Боже, что мы делаем?! Какой ужасный грех совершаем!
- Разве чувство к женщине может быть грехом? – я лениво цежу слова: мне совсем не хочется обсуждать эту тему. Но она ждет продолжения… - Если нам вдвоем хорошо, то все запреты и правила - условны. Или тебя волнует то, что будет с нами дальше?
- Я не маленькая девочка... – она приподняла голову и попыталась поймать мои глаза своими. - Не будет никакого дальше. Это дорога в никуда! Еще несколько встреч, потом ты снова уедешь на свою войну, а когда вернешься, даже не вспомнишь обо мне! Вот и все... Быть твоей любовницей на какое-то время я не хочу!
- Ты хочешь сказать, что ради меня бросишь семью? – я бесцеремонно перебил ее, зная больное место – привязанность к дочери. – Ты способна предсказывать будущее?
В ее взгляде безумная тоска... Она смотрит серьезно, напряженно. Ибо вопрос - без ответа.
Я пытаюсь поймать ускользающую мысль, но она только дразнит меня, виляет хвостом – и исчезает где-то там, далеко... Что-то не так, что-то я упустил, мне не хватает слов, и я не могу понять, где эта грань между разумом и чувством, золотая середина, где притаилась истина. А она все смотрит и смотрит на меня...
- Дорога в никуда - это просто красивая фраза, – говорю я, еще не зная, что буду говорить дальше. – Ты не можешь увидеть весь путь, если стоишь в самом его начале. Он петляет, он извилист, он коварен и прекрасен одновременно. Мы на войне хорошо знаем, что нет никакого завтра. Есть только здесь и сейчас. Надо дойти до ближайшего поворота, чтобы понять, куда идти дальше. И с кем. В сущности, вся наша жизнь, если крепко задуматься, – это дорога в никуда.
Но это не значит, что мы должны ложиться в пыль, не успев сделать первый шаг. Да! С точки зрения морали мы поступаем неправильно. С точки зрения нашего внутреннего мира, где есть только ты и я, мы только ступили в дорожную пыль, едва замарав ботинки. И мы готовы набить шишки на том пути, где ошибались тысячи до нас. Может статься так, что и мы ошибемся…
Мне больше нечего сказать, и я замолкаю, отвернувшись к стене...
Она ушла глубокой ночью. Медленно шла по пустынной гулкой улице, снова и снова прокручивая в голове его слова – «надо дойти до ближайшего поворота». И уже понимала, почему делают глупости даже самые мудрые женщины. И уже верила, что даже совершив очередную ошибку, не раскается и не пожалеет о содеянном...
- Что ж, Андрей прав, - вслух размышляла она. - Судьба обычно прячется за углом. Как какой-нибудь грабитель, или шлюха, или… Не знаю, кто там еще. Но вот чего она никогда не делает - так это не приходит на дом. Надо мне самой идти за ней!
Она шла, не замечая ничего вокруг, погрузившись в воспоминания…О, она помнила их первую встречу так, как будто это было вчера. Это были первые серьезные отношения в ее жизни, впервые ее оценили как личность, а не просто предложили переспать и разбежаться. Впервые познакомили с родителями, причем с гордостью и по инициативе Андрея. С ним она впервые съездила отдыхать «на моря», впервые услышала «я тебя люблю, хочу от тебя детей и состариться вместе».
И, конечно же, она растаяла как масло от таких фраз и от достойного отношения к себе со стороны парня, что тоже было впервые в жизни. А потом пришло время, когда она стала убеждать себя, что во многом не столько любила человека, сколько свою мечту, идею об отношениях и семье, которую она могла бы воплотить за его счет.
- О-о, да ты заядлая эгоистка, подруга! – как-то сказала ей подруга Галина, с которой она поделилась своими мыслями.
- Еще чего! – ответила она. – Только недостаток любви и уважения к себе может породить эгоизм. Я думаю, что тот, кто себя не любит, кто себя не одобряет, тот находится в постоянной тревоге. А я люблю себя! Эгоистка – это совсем другое!
Она же просто вынуждена заниматься только собой, тратя свои усилия и способности на то, чтобы достать что-нибудь такое, ну, что есть уже у других. В душе у нее нет ни внутренней удовлетворенности, ни уверенности, она постоянно должна доказывать самой себе и окружающим, что она не хуже остальных. Разве я такая?
- А разве нет, Наташка?! – рассмеялась Галка.
Да, порвать с Андреем было совсем нелегко. А вот теперь она вынуждена бегать к нему на свидания украдкой, тайком от законного мужа… Ибо вместе с любовью всегда приходит боль, и чем глубже в ней тонешь, тем больнее.
Гл. 2
Я шел к тебе... Я полз, я крался!
Срывался, падал, разбивался.
Я сердце рвал свое в куски
В плену печали и тоски...
Я долго шел и... заблудился -
В лесу дремучем очутился,
Где нет любви и счастья нет!
Но почему?!
Лишь эхо мне в ответ...
У каждого из нас на пороге возмужания была любовь. Если кто-то скажет, что не было, не верьте. Врет! У кого-то это была соседка, у кого-то одноклассница, кто-то был безнадежно влюблен в учительницу истории. Кстати, в девятом классе у нас треть пацанов-одноклассников была влюблена в преподавателя истории Светлану Ивановну – эффектную блондинку с невероятными формами.
Мне было четырнадцать лет, когда я впервые влюбился, так сказать, «не по-детски». Да! Я был безнадежно влюблен в женщину, которая была вдвое старше, умнее и даже выше меня ростом. Она была… моим репетитором по классу фортепиано, и занималась со мной у нас дома. Благо, жила она в частном секторе по соседству.
Иногда, когда не с кем было оставить ее маленького сына Артура, я приходил к ней, и мы занимались у нее дома. Безоглядное преклонение перед нею и угнетало меня и восхищало одновременно. Ее звали Ирина Петровна, и она, наверно, была бы мне верным другом, если бы я сам все не испортил. Она любила после занятий поговорить со мной «за жизнь», возможно, она чувствовала во мне что-то близкое ей самой, ее одиночеству (она была, как говорила мама, «разведенкой»), и ее утратам.
Со временем я начал задумываться. В глубине души я понимал, что со своей юношеской влюбленностью зашел в тупик, и у меня нет никакой надежды на то, что Ирина когда-нибудь перестанет видеть во мне мальчишку, который на пятнадцать лет ее моложе. Но остановиться я не мог: меня все больше и больше волновало ее присутствие. В конце концов, настал момент, когда, стоило ей присесть рядом со мной у пианино, и я начинал ощущать чуть ли не физическую боль.
Ирина Петровна была умной женщиной и, конечно, видела мое состояние. Но все ее попытки поговорить и поставить меня на место не приносили никакого результата.
Честно говоря, где-то далеко в закоулках моего неокрепшего еще мозга я осознавал, что призрачный мир, который я сам себе создал, поместив в его центр учительницу музыки, может вот-вот рухнуть. Но мне и в голову не приходило, что я просто беглец, жаждущий затеряться в вымышленных мной мирах и взятых напрокат грезах, спасающийся от реалий жизни в своем выдуманном мирке.
Очень скоро я заметил, что Ирина Петровна стала приходить на занятия именно тогда, когда дома был кто-то из домашних. А закончив занятие, сразу же уходила домой, под любыми предлогами стараясь не оставаться со мною наедине. Всякий раз, когда она приходила, тут же появлялась мама, усаживаясь в кресло с книгой в руках, или суетливая бабушка Хима, бросавшая на меня странные взгляды, которая принималась что-то убирать, переставлять, напевая себе под нос какую-то старинную песенку.
Однажды я засмотрелся на нежные, слегка припухлые руки учительницы, когда она показывала мне постановку пальцев на клавишах пианино, до такой степени, что уже не слышал, что она мне говорила. И тогда она резко встала с табурета.
- Ну, вот что, Надежда Александровна! – сказала она моей матери, сидящей в кресле. – Мне с вами нужно серьезно поговорить! А ты, Андрей, иди в свою комнату!
И я понял, что мой мир сейчас будет разрушен…
Что ж, я не ошибся. Вечером, когда с работы пришел отец, и мы сели ужинать, мама, как бы между делом, сказала отцу, что Ирина выходит замуж и больше не будет со мной заниматься.
Это был страшный удар для меня. Я замкнулся в себе, погрузившись в юношеские переживания с головой.
В день своего пятнадцатилетия я решился… Я купил вина, самого дешевого, на которое хватило моих накоплений. Называлось оно «Плодово-ягодное» и стоило один рубль и семь копеек. В хлебном я приобрел заварное пирожное за двадцать две копейки и, усевшись на лавку около музыкальной школы, устроил себе пир. Вино было сладким и пилось легко…
Через полчаса я понял, что уже готов к решительным действиям, но оказалось, что встать с лавки для меня стало проблемой, почти неразрешимой. Но я преодолел ее и отправился к Ирине домой. Уже у палисадника ее дома я непроизвольно выпростал из себя весь свой праздничный ужин, и, странное дело, мне стало легче физически! Но зато я завелся психически…
Вне себя от клокочущей во мне ярости, я вошел в дом. А надо сказать, что в те времена люди жили не так, как сейчас, и двери практически никогда не запирались. В конце коридора виднелась дверь в комнату Ирины Петровны, и я представил ее раскинувшейся в неге на постели во власти сна. Я вдруг живо вообразил, как мои пальцы скользят по женскому телу, о котором не имел ни малейшего представления, и кровь ударила мне в голову. Мне стало душно и стыдно, и я, рванув тесный ворот сорочки, повернулся, готовый уйти, готовый распрощаться с потоком напрасных иллюзий, но вдруг… услышал голоса за дверью. Мужской и женский…
Во мне медленно нарастал кроваво-алый сгусток страсти, сокрушающий духовный настрой: мое нутро полыхнуло жаром необоримого волнения. Оно отяжелело, стало громадным и горячим. Это потом я узнал, что именно так кровь поет свои пьяные песни...
Дрожащими пальцами я взялся за ручку двери и слегка приоткрыл ее.
В комнате, освещенной лишь двумя свечками, царил полумрак, но я увидел все! Нагое тело Ирины покоилось на белоснежных простынях, придавленное смуглым телом мужика. Руки этого монстра мяли ее груди. Пальцы Ирины впились в блестящие от пота ягодицы мужика, направляя его движения внутрь себя с дикой, животной страстью.
Я отчаянно хватал ртом воздух, не в силах оторваться от гнусного зрелища совокупления своей возлюбленной с каким-то боровом. А он вдруг повернул голову и… увидел меня. Взгляд его, обведенный несмываемой траурной каймой угольной пыли, вспыхнул злобой. Он вскочил с кровати…
- Ты куда, Сережа? — простонала Ирина, все еще не открывая глаз.
Не ответив ей, мужик схватил меня за горло и поволок по длинному коридору. Как ни старался я вырваться, мне это не удалось – сила мужика, закаленного шахтерским трудом, умноженная яростью, значительно превосходила мои собственные юношеские силенки.
Рывком распахнув входную дверь, мужик вытащил меня на крыльцо, словно тюк с тряпьем, и сильно ударил в лицо кулаком. От удара я упал. Когда я поднялся, рот мой был наполнен кровью и осколками разбитых зубов.
- Ты кто такой, мерзавец?! – прохрипел мужик.
- Не твое дело! – ответил я и сплюнул кровь на его голые ноги.
Я даже не увидел последовавший за этим удар. Почувствовал только, будто кузнечный молот обрушился на мою грудь. Я сложился пополам и упал на колени, больно ткнувшись лбом в доски крыльца…
С этого момента начался длинный путь к моему возмужанию, наполненный жизненными ударами, и сопротивлением судьбе…
Гл. 3
Мы приходили пропахшие потом,
Запахом смерти, тротила, свинца...
Мы нашу войну называли работой,
И этой работе не видно конца...
Семьи ломались, и дети-сироты
Нас забывали, не видя годами.
Обрушив на нас об Отчизне заботу,
Власть предержащие нас предавали!
Шарик земной своей кровью обмыли -
Наши тела - от Чечни до Афгана.
В скальных породах ребята застыли,
На перевалах в снежных саванах...
В бой уходя за Россию, за Веру,
Мы никогда ничего не просили.
Лишь бы Всевышний смотрел на нас сверху.
Только б нас дети наши простили...
Она встретила Андрея когда была молодой, незамужней и полной надежд. Они познакомились на какой-то вечеринке, и он понравился ей сразу, с первого взгляда. За праздничным столом было много народу, но она видела только его. Она не знала, что так бывает, да и откуда было взяться знаниям и опыту в неполных девятнадцать.
Он пришел с девушкой, и в сердце нежданно-негаданно больно кольнула ревность…
Он пару раз взглянул на нее, и она почувствовала, как обдало ее жаром изнутри. Потом были танцы, и совершенно неожиданно он пригласил ее. И тогда она узнала, что его зовут Андрей. И она произнесла: «Наташа»…
- А девушка? – робко спросила она. – Она не будет ревновать?
- Нет! – твердо сказал Андрей. – Мы просто друзья. Здесь много моих друзей - и парней и девушек. А я знаю тебя. Заочно. Мне о тебе Валёк рассказывал. Он влюблен в тебя, знаешь?
- Знаю, - печально произнесла она. – Мне бы хотелось, чтобы он не искал встреч со мной. Я не знаю, как ему это сказать. Он ведь такой… Большой ребенок. Мне не хочется обижать его.
- А не надо ему ничего говорить, - сказал Андрей. – Мы теперь будем с тобой всегда рядом, и Валек сам все поймет. Да, чтобы для тебя не было неожиданностью – я был женат. И у меня есть сын.
Они долго гуляли по улицам, стараясь не говорить ни о Валентине, ни о бывшей жене Андрея и его сыне.
Ночь была сырая и ветреная, но они не замечали этого. Была уже полночь, когда они подошли, наконец, к ее дому. Почти всю дорогу они болтали ни о чем, не отваживаясь произнести то, о чем думал каждый из них. Они шли теперь на расстоянии, словно прячась друг от друга. Она шагала впереди, нервно выпрямив спину, зажав свою сумочку под мышкой, а Андрей шел за ней, как провинившийся школьник – со своим прежним опытом, с бывшей женой, он будто чувствовал свою вину перед девушкой.
Несколько часов пролетели так, словно они пребывали в другом измерении. Это был волшебный мир случайных прикосновений и взглядов, которые повергали в небытие ее рассудок. И сейчас, когда их прогулка по ночным улицам подходила к концу, она с каждым новым шагом приближалась к реальности, подстерегавшей их в сумерках улиц и проходных дворов, и колдовство постепенно рассеивалось, оставляя после себя лишь болезненное желание и беспокойство, которому не было названия. Имей она достаточный опыт в общении с мужчинами, она бы, безусловно, поняла, что ее попытки сдерживать эмоции и обрести благоразумие были лишь жалким отголоском той бури, которая бушевала в его душе...
Они остановились у подъезда и посмотрели друг на друга, даже не пытаясь скрыть захлестнувшие обоих чувства.
И Андрея вдруг прорвало:
- Наташа, я офицер, и скоро уеду. Скажи мне сейчас, что ты ни разу не упрекнешь меня за мою службу, за необходимость срываться ни свет, ни заря и куда-то мчаться. Туда, где война. Где я необходим. Скажи, что стерпишь все мои отлучки. Скажешь «нет», и я уйду. И мы больше никогда не увидимся.
- Мне всегда будет не хватать тебя, Андрей, - тихо сказала она. – Но сейчас я должна идти домой. Я никогда не приходила так поздно, и мама, наверно, уже извелась, ожидая меня. Мы ведь живем с ней вдвоем. Ой, вру! Еще кот Рубль! Наглый и рыжий!
Они расстались, и каждый пошел своим путем, чувствуя легкое высокомерие от услышанного, какое обычно пробуждают в нас вещи, которыми мы, сами того не сознавая, более всего хотим обладать, но все еще страшимся признаться себе в этом.
Дома она долго ходила из угла в угол, не находя в себе сил взяться за стирку. С большим трудом ей удалось заставить себя.
Потом Андрей уехал, и очень скоро она поняла, почему прежняя жена не могла ужиться с ним…
Два года они были вместе. Он уезжал, приезжал. Пропахший потом, порохом, кровью… Она боялась этих запахов, и уже не хотела от него детей, боялась оставить их безотцовщиной. Он часто говорил, что на учениях, что скоро вернется… Она не верила.
Он позвонил, и ее сердце замерло. Она знала, где он сейчас. Догадалась, когда услышала в трубке грохот разрывов, скрежет и лязг проезжающего мимо него танка. Но эти посторонние звуки перекрывал его голос – такой далекий и такой родной. Она чувствовала его.
Он не часто звонил. Иногда пропадал где-то месяцами, а иногда звонил чуть ли не каждый день. В эти счастливые минуты безмятежности и покоя она ощущала какую-то особую легкость, его голос баюкал и ласкал, как морская волна, нежно касаясь ее уха. Когда-то он сказал, что все у них будет хорошо! Он обещал! И она верила ему даже больше, чем себе! Боже, как же давно это было!
Замечтавшись, она улетела куда-то далеко-далеко и перестала следить за разговором. Хорошо, что он с увлечением рассказывал ей что-то.
Он будто из пулемета тарахтел в трубку какие-то глупости, чтобы только поднять ей настроение! "Давай уже, отключайся что ли, а то сейчас приземлишься", – не зло подумала она.
Но он с упорством канатоходца продолжал балансировать по скользкой дорожке, и она нажала клавишу отбоя…
Гл. 4
А ты ушла, ни слова не сказав,
Не подарив прощающего взгляда!
Но вдруг мелькнут в толпе твои глаза,
И кажется, что ты со мною рядом...
Я остался один на один с ночью, с серо-лиловым небом над головой и закрытой перед моим носом дверью. Ощущая присутствие Ирины с другой стороны этой двери, я спрашивал себя, что же произошло со мной там, в полумраке коридора и освещенной свечами спальни. От порыва ветра закачался, мигая, уличный фонарь над головой, и я очнулся.
Махнув фонарю, как старому знакомому, рукой, я пошел прочь со двора Ирины. Выйдя на улицу, я понял, что уношу с собой ее лицо, голос, запах, что они навсегда запечатлелись в моей душе. Я нес прикосновение ее рук, след ее дыхания по улицам, пустынным в вечерний час. Я шел домой, с трудом сдерживая желание насобирать камней и «разбомбить» любовное гнездышко женщины, которую безумно любил. Но больше всего я хотел дождаться того часа, когда шахтер-любовник выйдет из дома Ирины, и, бросив камень, попасть ему в голову. Прямо в висок.
А ее… Я хотел бы возненавидеть ее, но не мог. Тогда я еще не знал, что ненависть — дар, который обретаешь с годами. Я вдруг увидел себя ее глазами, - мальчишку, который считает, что завоевал весь мир за час и еще не знает, что может потерять его за минуту, за какой-то миг. Подходя к своему дому, полному безликих, спящих людей, которые рано утром поспешат прочь из своих квартир, устремляясь на свои рабочие места, я вновь и вновь представлял себе полутемную спальню и два голых тела на кровати, не понимая, что смотрю на мир глазами, обращенными в прошлое, которое уже никогда не вернется…
Я даже остановился от осознания непоправимого, не понимая, что в этот миг я переступил черту – ту тонкую грань, которая отделяет мальчика от юноши, почти мужчины. Мысль билась в висках, желая сформироваться в слова, и, наконец, это произошло. Мы идем по жизни, встречая разных людей, не понимая того, что не бывает случайных встреч. Просто мы сами порой принимаем людей вокруг нас за лотерейные билеты, которые служат лишь для того, чтобы осуществить наши абсурдные мечты.
Отец сидел на кухне и хлебал суп. Он мельком взглянул на меня и не произнес ни слова.
- Привет пап! – как можно приветливей произнес я.
Отец мрачно кивнул и отхлебнул из ложки. Он был человеком сдержанным и, как все в нашем поселке, в котором жили шахтеры, до глубины души шахтером, горняком. Он жил своей шахтой, хотя почти никогда не говорил со мной о своей работе. Я вырос с убеждением, что неспешное течение здешнего времени, весь этот мир безмолвия, нищеты и затаенной пьяной злобы, которая прорывалась в дни зарплаты на шахте и в праздничные дни, так же естествен, как вода, льющаяся из крана, и что немая тоска, которая сочилась из стен нашей «хрущевки», и есть проявление подлинной души поселка и его обитателей. И это была одна из самых коварных ловушек детства — совсем не обязательно что-то понимать, чтобы это чувствовать. И когда разум обретает способность осознавать происходящее, рана в сердце уже слишком глубока. Но все это я понял лишь потом, с годами...
Я сел за стол и пододвинул к себе хлебницу. Отец посмотрел на меня так, словно я вонзил ему в грудь кинжал.
— Иди, умойся! – сказал он. – Тебе уже пятнадцать, но ты не просто остаешься ребенком, ты ребенок, который считает себя мужчиной. В твоей жизни, сынок, будет много неприятностей. И долго их ждать не придется. Поверь мне!
Пока я умывался, поглядывая в зеркало на свое разбитое в кровь отражение, я клялся себе, что больше никогда не увижу Ирину, не упомяну ее имени и не вспомню то время, что напрасно провел с ней рядом. По непонятной причине на меня вдруг снизошло умиротворение. Гнев, погнавший меня из дому, испарился. Но я боялся, что завтра он воротится и охватит меня с новой силой. Боялся, что ревность и стыд сведут меня с ума, пока детали нынешних ночных событий не канут на дно моей души.
Я вошел в кухню и поставил на плиту чайник.
- Сядь! – приказал отец.
Я послушно плюхнулся на табурет.
- Всего лучшего на свете приходится ждать! – сказал отец. - Есть тут один желторотый пацан, уверенный, что если он положили глаз на женщину, и она снисходительно улыбнулась ему пару раз в ответ, не оборвала, не возразила, то и дело в шляпе. Жалкий сопляк! Да она просто хорошо воспитана и не желала произносить в его адрес резкости. Пойми, Андрей, сердце женщины — лабиринт красивых ощущений, бросающий вызов примитивному разуму прохвоста-мужчины. Если ты действительно желаешь обладать женщиной, ты должен, в первую очередь стараться покорить ее душу. Ну, а все остальное, эта мягкая сладкая оболочка, лишающая нас - мужиков рассудка, приложится сама собой. Понял?
Я кивнул головой в ответ, хотя не понял ничего из отцовской тирады.
- М-да-а, - протянул отец. – Мне кажется, я знавал грудных детей, у которых было гораздо больше здравого смысла, чем у тебя. Еще раз тебе разъясняю, юноша: ты можешь быть у неё не первым, не последним и не единственным. Она любила перед тем, как полюбила снова, и наверняка полюбит еще. Это ясно?
Я промолчал, ибо мне нечего было ему сказать.
- Не ясно! – констатировал отец. – Сдается мне, что этот желторотик еще не раз и не два явит миру свою разбитую физиономию. Что ж, удачи тебе на любовном фронте!
Отец ушел на работу в ночную смену, а я пил чай и кожей лица чувствовал его косой взгляд, брошенный от двери. Я очень хорошо знал этот взгляд: именно так он тысячу раз смотрел на меня, словно спрашивая, сознаю ли я, что творю...
Продолжение: