Все главы здесь
Глава 77
Уложив Антипа в кровать, Галя сама осталась сидеть в темноте, глядя в пустоту и думая о чужих сгоревших жизнях. Хоть и были ей мужнины братья отвратительны, а все же живые люди погибли. Жалко…
И от этой жалости становилось особенно тоскливо. Сгорели — и все. Был человек, да нет его. Ни слова, ни следа, один пепел. Страшно…
Она почему-то вспомнила, как увидела Ефима с Васькой первый раз. Тогда в хату они вошли шумно, громогласно, увидев ее, загоготали еще сильнее.
«Вот так подарок нама!» — обрадовался Ефим и чуть было тут же не кинулся на Галю.
Но она, вспомнив, что Антип рассказывал про братьев, сразу поняла, что это и есть они, сообразила и крикнула радостно: «Вернулиси! Радость-то какая! А я жена вашева брательника. Галя меня кличуть. А енто вот племянник ваш — Ванятка».
Расчет Галины оказался правильный. Ефим чуть приосанился, но все же позволил себе вольность. Он подошел к Гале и смачно поцеловал ее прямо в губы.
Тогда Галю будто холодом обдало. Словно не губами к ее губам прикоснулись, а чем-то грязным, липким. Она сдержалась, не отпрянула — знала: покажешь страх, станет только хуже. Улыбнулась, как умела, а внутри все сжалось.
— Женился, значит, братка. Женилка выросла. Енто скольки ж яму годов? — он вопросительно и почему-то грозно посмотрел на Василия.
Тот пожал плечами. Галя тоже точно не знала, сколько лет ее мужу, но брякнула:
— Так вродя двадцать пять!
Все еще продолжая бросать на нее липкие взгляды, братья потребовали харчей и выпивки.
Вспоминая тот день, она и не заметила, как задремала. Проснулась от того, что Ванятка завозился в люльке и закряхтел. Галя вскочила и кинулась к сыну. Впервые в жизни она не услышала крики петухов. Солнце стояло уже довольно высоко. Галина взглянула на Антипа — муж спал. Она покормила сынишку и ушла в сарай.
Антип пробуждался тяжело, будто с трудом выбирался из-под земли, не понимая, где оказался. Голова гудела, во рту было сухо, тело ломило, словно его всю ночь били. Он не сразу вспомнил, что произошло. Потом память навалилась разом — огонь, крики, лица, пепел, дым.
Мужик схватился за голову, застонал, сел на кровати, опустив ноги на приятное тепло вязаного коврика, который еще Галина бабушка вязала. Ох и мастерица была — снабдила все Кукушкино.
Антип сидел так долго, не шевелясь, уставившись в щель между половицами, которую вдруг только что увидел. Ни мыслей, ни слов — только мутное, тягучее чувство внутри. И вдруг странная думка — так вот откуда мыши в хате. Из подпола бегут. Дыриша такая. Надо бы законопатить.
Потянуло выпить. Это было не желание — нужда. Как будто без глотка он мог рассыпаться, развалиться по частям. Выпьет — и станет цельным. Хоть ненадолго.
Антип встал, подошел к столу, налил себе добрую порцию в кружку. Выпил медленно, уже без вчерашнего надрыва, будто делал это по необходимости — как пьют воду от жажды.
Самогон обжег горло, но внутри стало тише, и вдруг появились мысли, но тут же расплылись, притупились. Он налил еще, выпил, вытер рот рукавом, вышел в сени. Увидев там ведро, справил нужду туда, подумав: «Галька вынесеть, я хворый нынче!»
Не глядя никуда, снова лег на кровать, отвернулся к стене. Самогон быстро сделал свое — веки отяжелели, дыхание стало ровным. Он снова уснул, тяжелым, спасительным сном. Уже через несколько минут на всю хату разносился громкий храп.
Сны ему снились тяжелые: будто и правда братья в огне сгорели. Они протягивали к нему свои крючковатые пальцы и просили: «Помоги!» А Антип шарахался от них и приговаривал: «Самя виноватыя, самя!»
Он проснулся в холодном поту и долго лежал, уставившись в потолок. Прислушивался к тишине, словно ждал шагов. Но в хате было пусто. Веки его снова сомкнулись и он провалился в черную бездну.
…Галя, управившись с делами, вошла в сени. В нос ударил смрад. Она поняла, что Антип вставал, справил нужду. Галя схватила ведро и побежала за хату.
Вернувшись, она не стала будить мужа, увидев и услышав, что он снова спит.
«Горе-то какоя! Ить братья оне яму! Даже мене чуток жальче их. А яму как жа? Пущай отдыхат покудава!»
Тихо прикрыла дверь, чтобы в светелку не тянуло дымом, и занялась обычным бабьим делом — поставила воду, подмела пол, принялась стряпать.
Иногда она тихонько приоткрывала дверь и смотрела на Антипа. Жалко его было — даже не как мужа, а как человека, на которого разом навалилось больше, чем он мог вынести.
«Одним махом усе потерял», — горестно качала она головой.
Галя не знала и не могла знать, что под этим горем ее бессовестного мужа глубже лежит другое — темное, постыдное, но яркое чувство освобождения. И потому жалела его искренне, по-бабьи, всем сердцем.
Антип лежал неподвижно, но громко и смрадно.
А Галя тихо ходила по хате, стараясь не греметь, не тревожить. Пусть спит. Пусть хоть во сне ему станет легче.
…Так и стали жить дальше. Словно ничего и не произошло — и в то же время будто все вокруг навсегда перекосилось.
Антип держался убитым горем: ходил понурый, говорил мало, взгляд прятал, часто вздыхал невпопад. При людях поминал братьев, крестился, качал головой:
— Эх… осиротел я, осиротел…
Иногда ему даже казалось, что он и впрямь горюет. Так часто он повторял эту роль, так долго жил в ней, что она начинала прорастать внутрь. Но стоило остаться одному — и горе тут же сменялось сначала радостью, а позже настороженным ожиданием.
Деревня верила. Да как не верить — хата сгорела дотла, пепелище чернело, да и сам Антип будто усох за эти дни.
Галя жалела его, берегла, не нагружала работой, сама таскала воду, сама хлопотала по дому.
А Антип играл роль старательно, даже перед самим собой.
Но по ночам сон его был рваный. Он просыпался от каждого шороха, прислушивался — не скрипнет ли калитка, не хрустнет ли ветка под ногами братьев. Вдруг придут?
В темноте ему чудились тени, и сердце каждый раз проваливалось куда-то вниз.
Антип был уверен, что это Андрей или Степка сожгли дом, а может, и оба разом.
Кто ж еще? Не сам собой же вспыхнул пожар среди ночи. Значит, что-то знали. Или поняли. Значит, решили — раз уж не вышло по-другому, так хоть хату подлецу спалить.
Антип втайне подсмеивался над ними.
«Думали, што лихо мене сделали? Ан нет! Подсобили мене! Мене таперича перед людями-то и не совестно, ить и откроетси уся правда. Не знай я! Ничевой не знай! Чистай я! Чистай!»
Так он уговаривал себя, а все же ждал продолжения.
Ждал, что однажды кто-то придет, скажет, укажет пальцем. Или сделает еще что-нибудь — тихо, исподволь, по-мужицки. От этой мысли он холодел, но наружу страх не выпускал. Только плечи чаще вздрагивали, да глаза бегали.
А мужики молчали, как было велено, жили как жили — не искали его, не заговаривали, не глядели исподлобья. Проходили мимо, здоровались коротко, по-сухому, и шли дальше. Ни словом, ни взглядом не выдавали, что знают больше, чем он думает.
Это молчание было тяжелее крика. В нем не было ни прощения, ни злобы — только знание. И Антип чувствовал его кожей, спиной, затылком. Так смотрят на человека, про которого уже все решено, но еще ничего не сказано.
А Степка и Андрей хорошо усвоили наказ Лукерьи. Молчать, не трогать. Дать всему лечь, как ляжет.
Только один раз не выдержали. Раз — и хватит.
Подожгли хату подлеца — не из мести даже, а будто ставя точку. Словно сказали без слов: мы знаем. А дальше — тишина. Страшная, зловещая. Неизвестность. Грозная, наваливающаяся каждую ночь.
И эта тишина и неизвестность пугали Антипа сильнее любых угроз. Он не знал, чего ждать. И потому продолжал играть свою роль — убитого горем брата, пострадавшего от судьбы.
А под этой ролью жило другое — настороженное, виноватое, цепляющееся за жизнь чувство.
И он хорошо понимал — покоя ему не будет.
Иногда ему чудилось, что огонь тогда не все сжег. Что что-то осталось — тлеет, ждет ветра. И когда этот ветер поднимется, спрятаться будет уже негде.
Продолжение
Татьяна Алимова