Чемодан упал на снег, раскрылся, вещи разлетелись по двору. Свитер, джинсы, фотография в деревянной рамке – мамин подарок на шестнадцатилетие. Катя не стала их собирать. Она смотрела на отца, который стоял в дверях – в домашнем халате, с красным лицом, с жилкой, бьющейся на виске.
– Папа…
– У меня больше нет дочери, – сказал он и захлопнул дверь.
Январский ветер ударил в лицо. Катя стояла посреди двора, девятнадцатилетняя, в тонком пальто, и смотрела на окна родительского дома. На кухне горел свет. За занавеской мелькнула тень – мать. Она не вышла.
Катя подняла фотографию. Стекло треснуло, но снимок уцелел – она и родители на море, ей там лет двенадцать, счастливая, загорелая, папина любимица.
Была.
…Всё началось в октябре, тремя месяцами раньше.
У Катиной машины спустило колесо посреди дороги. Она стояла на обочине, беспомощная, понятия не имела, как менять колесо, – папа никогда не учил, зачем, у него же дочь-принцесса. Рядом притормозил старый «Москвич».
– Помощь нужна?
Она обернулась. Парень лет двадцати трёх, в промасленной куртке, с руками, чёрными от машинного масла. Широкие плечи, открытое лицо, лёгкая щетина.
– Колесо, – сказала Катя растерянно. – Я не умею.
Он кивнул, достал домкрат. Через пятнадцать минут колесо было на месте.
– Миша, – сказал он, вытирая руки ветошью.
– Катя.
– Катя, вам бы на СТО заехать, там ещё и тормозные колодки посмотреть надо. Я там работаю, могу записать без очереди.
Она заехала. И ещё раз. И ещё. Не из-за колодок.
Миша был другим. Не таким, как сыновья отцовских партнёров – скучающие мальчики в дорогих костюмах, у которых за душой только папины деньги. Миша работал с четырнадцати лет. Сам восстановил тот «Москвич» из ржавой развалины. Снимал комнату в коммуналке, откладывал на собственный автосервис. Говорил мало, делал много.
Катя влюбилась. Впервые по-настоящему.
– Я должна вас познакомить, – сказала она Мише в декабре. – С родителями.
Он посмотрел на неё – спокойно, без страха.
– Хорошо.
Она не сказала ему, что боится этого разговора больше, чем чего-либо в жизни.
Отец был бизнесменом. Не олигархом, но из тех, кто в девяностые поднялся с нуля и теперь считал себя вправе решать всё за всех. Геннадий Павлович Воронцов привык, что его слово – закон. В семье, в бизнесе, везде.
У него были планы на дочь. Сын партнёра, Виталик – двадцать пять лет, юридическое образование, отцовская фирма в наследство. Идеальная партия. То, что Катя видела Виталика три раза в жизни и каждый раз он смотрел на неё как на предмет мебели, отца не волновало. Это были смотрины, не свидания. Выбор уже сделан – без неё.
– Это выгодный союз, – говорил он. – Ты молодая, не понимаешь. Потом спасибо скажешь.
Катя не хотела говорить спасибо. Катя хотела сама решать свою жизнь.
– Пап, я встречаюсь с человеком, – сказала она в тот декабрьский вечер.
Отец отложил газету. Мать замерла у плиты.
– С кем?
– Его зовут Миша. Он автомеханик.
Тишина. Отец смотрел на неё так, будто она сообщила, что встречается с инопланетянином.
– Автомеханик, – повторил он медленно. – Ты мне сейчас говоришь, что бросаешь Виталика Сергеева – ради автомеханика?
– Я не бросаю Виталика. Я никогда с ним не была.
– Это одно и то же! – Отец ударил ладонью по столу. Звякнули чашки. – Я тебе запрещаю. Слышишь? Запрещаю!
Катя выпрямилась. Внутри всё дрожало, но голос вышел твёрдым.
– Я совершеннолетняя. Ты не можешь мне запретить.
Отец встал. Он был выше её на голову, массивный, громкий. Всю жизнь она его слушалась. Всю жизнь была хорошей девочкой, папиной умницей, гордостью семьи.
– Можешь идти к своему механику, – сказал он тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от крика. – Но если выйдешь из этого дома – обратно не вернёшься. Выбирай.
Катя посмотрела на мать. Людмила Сергеевна стояла у плиты, вцепившись в край столешницы, бледная, молчаливая. Двадцать пять лет брака научили её не спорить с мужем. Никогда.
– Мама? – прошептала Катя.
Мать отвела глаза.
Этого Катя не забудет никогда. Не отцовские слова – к ним она была готова. А мамин взгляд в сторону. Молчание. Предательство.
– Я люблю его, – сказала Катя.
– Тогда забирай вещи и уходи.
Она ушла.
Первый год был самым тяжёлым.
Миша снимал комнату в коммуналке – четырнадцать квадратных метров, общая кухня, один туалет на четыре семьи. Катя переехала к нему с одним чемоданом. Тем самым, который упал в снег.
Денег не было. Мишина зарплата уходила на аренду и еду. Катя устроилась продавцом в супермаркет – двенадцать часов на ногах, хамство покупателей, копеечная зарплата. Приходила домой едва живая, падала на узкую кровать, просыпалась в пять утра.
Иногда она думала: может, отец был прав? Может, любовь – это не главное? Может, надо было послушаться?
Но потом Миша приходил с работы, пахнущий машинным маслом и морозом, приносил ей чай и садился рядом.
– Тяжело? – спрашивал он.
– Да.
– Но ты не жалеешь?
Катя смотрела на него. На его руки – огрубевшие, честные. На глаза – тёплые, надёжные.
– Нет, – говорила она. – Не жалею.
Он целовал её в лоб. И она знала: выдержит. Вытерпит. Справится.
Потому что рядом – человек, который её выбрал. Не за папины деньги, не за связи. За неё саму.
Мать позвонила через полгода. Тайком, с чужого телефона.
– Катенька, – плакала она в трубку. – Доченька, как ты?
– Нормально, мама.
– Папа… папа очень переживает. Он просто не умеет иначе. Ты же знаешь.
Катя сжала телефон.
– Он сказал, что у него нет дочери.
– Он не то имел…
– Мама. Он именно то и имел. И ты стояла рядом и молчала.
Тишина. Всхлип.
– Я не могу против него, – прошептала мать. – Ты же понимаешь. Я не могу.
Катя понимала. В этом и была трагедия – она всё понимала. Мать была слабой. Мать всю жизнь подчинялась, не имела своего голоса, своих решений. Не со зла – просто так сложилось, так её воспитали, так она жила.
– Я тебя люблю, мама, – сказала Катя. – Но помочь ты мне не можешь.
Мать звонила потом регулярно – раз в месяц, с разных номеров. Рассказывала домашние новости, спрашивала о здоровье. Никогда не предлагала приехать, помочь деньгами, поговорить с отцом. Любила – но на расстоянии. Безопасно. Так, чтобы муж не узнал.
Катя принимала это. Другой матери у неё не было.
В две тысячи седьмом родилась Лиза.
Катя рожала в районном роддоме, в общей палате, где кроме неё было ещё семь женщин. Миша сидел в коридоре всю ночь – его не пускали, но он не ушёл. Когда вынесли дочь – красную, сморщенную, орущую – он заплакал. Катя видела это через стекло и плакала тоже.
Они справились.
Миша работал теперь по четырнадцать часов – брал дополнительные смены, ремонтировал машины на дому, откладывал каждый рубль. Катя сидела с Лизой в той же комнате, четырнадцать квадратов, готовила на общей кухне, стирала пелёнки вручную.
– Через год открою своё, – говорил Миша. – Обещаю. Ты только потерпи.
Она терпела. Не потому что была жертвой – потому что верила. Видела, как он работает. Видела, что каждое его слово – не пустое обещание.
В две тысячи восьмом Миша открыл автосервис. Маленький, на два подъёмника, в арендованном гараже. Но свой.
Катя помнила тот день. Они стояли перед воротами, Лиза на руках у Миши, над головой – вывеска «Автосервис Тарасов».
– Получилось, – сказал Миша.
Катя обняла его. Крепко, молча. Слов не было.
Они прошли этот путь вместе. С нуля. Без чьей-либо помощи.
Жизнь налаживалась. Медленно, по кирпичику.
В две тысячи двенадцатом родился Ваня. К тому времени они уже жили в своей квартире – маленькой, однокомнатной, в ипотеку, но своей. Лиза пошла в детский сад. Катя заканчивала институт заочно – экономический факультет.
Автосервис Миши разросся. Сначала два подъёмника, потом три, потом целое здание. Он нанял людей, купил оборудование, начал брать заказы от транспортных компаний.
– Ты молодец, – говорила Катя.
– Мы молодцы, – поправлял он.
И это было правдой. Она вела бухгалтерию, разбиралась с документами, договаривалась с поставщиками. Они были командой. Партнёрами. Семьёй.
Иногда, по ночам, когда дети спали, а Миша работал допоздна, Катя думала об отце. Интересно, что он сейчас делает? Знает ли, что у него двое внуков? Жалеет ли?
Она так и не узнала ответов. Отец не звонил. Не писал. Её не существовало для него – как он и сказал.
Катя научилась с этим жить.
В две тысячи пятнадцатом бизнес отца рухнул.
Катя узнала от матери – та позвонила, как всегда, с чужого номера, но голос был другим. Надтреснутым. Старым.
– Папа потерял всё, – сказала она. – Партнёр его обманул. Забрал фирму, счета, всё. Мы продаём дом.
Катя слушала и ничего не чувствовала. Пустота. Она ждала злорадства, мести, удовлетворения – их не было. Просто тишина внутри.
– Мне жаль, мама.
– Он так переживает, Катенька. Он постарел за месяц на десять лет.
Катя молчала.
– Может, ты бы… – мать запнулась. – Может, позвонила бы ему?
– Нет.
Одно слово. Простое, спокойное.
– Но он же твой отец!
– Он сказал, что у него нет дочери. Я поверила.
Мать заплакала. Катя положила трубку.
Она не была жестокой. Просто – сколько можно? Десять лет она ждала. Десять лет – ни одного звонка, ни одного письма, ни одной попытки узнать, как она живёт. Теперь, когда у него всё рухнуло, она должна прибежать? Простить? Забыть?
Нет.
Прощение – это не обязанность. Это выбор. И она выбрала себя.
Матери не стало в две тысячи восемнадцатом. Болезнь быстрая и безжалостная. Три месяца от диагноза до конца.
Катя узнала слишком поздно – мать скрывала, не хотела волновать. Успела приехать за неделю до конца. Сидела у кровати, держала сухую, невесомую руку.
– Ты счастлива? – спросила мать одними губами.
– Да, мама. Счастлива.
Мать улыбнулась. Слабо, едва заметно.
– Значит, ты всё сделала правильно.
Это были последние слова, которые она сказала Кате.
На похоронах Катя стояла рядом с отцом – впервые за тринадцать лет. Он был чужим стариком. Осунувшийся, седой, сгорбленный. От прежнего властного Геннадия Павловича не осталось ничего.
Он посмотрел на неё. В глазах – что-то, похожее на мольбу.
Катя отвернулась.
Не сейчас. Не здесь.
Она уехала сразу после кладбища. Отец смотрел ей вслед. Она видела в зеркало заднего вида – маленькая чёрная фигура посреди пустого кладбища.
Два года он молчал.
Катя не знала, чего ждала. Может, звонка. Может, письма. Чего-то, что покажет – он изменился, он понял, он жалеет.
Ничего.
А потом – в две тысячи двадцатом – позвонил общий знакомый.
– Катерина Геннадьевна, ваш отец просил передать. Он болен. Хочет вас видеть.
Катя долго сидела с телефоном в руке. Миша пришёл с работы, увидел её лицо.
– Что случилось?
– Отец. Просит приехать.
Миша сел рядом. Взял её руку – как тогда, в коммуналке, в самые тяжёлые дни.
– Поедешь?
– Не знаю.
– Ты ничего ему не должна, – сказал он негромко. – Но если не поедешь – будешь жалеть?
Катя думала. Пятнадцать лет без отца. Пятнадцать лет, когда она научилась жить так, будто его нет. И он действительно был – никем. Чужим человеком из прошлой жизни.
Но.
Где-то внутри, в самом глубоком углу души, всё ещё жила девятнадцатилетняя девочка, которая стояла посреди двора с раскрытым чемоданом. И эта девочка хотела ответов.
– Поеду, – сказала Катя. – Один раз.
Квартира была чужой. Не тот дом, в котором она выросла – тот продали давно. Маленькая двушка в спальном районе, обшарпанные стены, запах лекарств и старости.
Отец сидел в кресле. Худой, бледный. Он поднял глаза, когда она вошла, и Катя увидела то, чего не ожидала.
Страх.
– Ты пришла, – сказал он хрипло.
– Пришла.
Она села напротив. Не ближе. Не дальше. На расстоянии.
– Мне осталось совсем не много, – сказал отец. – Врачи дают полгода. Может, меньше.
Катя молчала. Ждала.
– Я хотел… – он закашлялся. – Хотел сказать тебе…
– Что?
– Что был неправ.
Слова упали в тишину. Катя смотрела на отца – на этого сломленного старика, который когда-то казался ей всемогущим. Ждала, что внутри что-то дрогнет. Отпустит. Простит.
Ничего.
– И что теперь? – спросила она.
– Я прошу прощения. – Его голос дрожал. – Я был дураком. Гордым, упрямым дураком. Потерял тебя, потерял внуков, потерял всё. Я так жалею, Катя. Так жалею.
Он заплакал. Беззвучно, трясясь плечами. Старик. Больной. Одинокий.
Катя встала. Подошла к окну. За стеклом – серый двор, детская площадка, качели на ветру.
– Я пятнадцать лет ждала этих слов, – сказала она, не оборачиваясь. – Пятнадцать лет. Знаешь, что я поняла за это время?
Молчание.
– Что они мне больше не нужны.
Она обернулась. Отец смотрел на неё – с надеждой, с мольбой, с отчаянием.
– Я не держу на тебя зла, – сказала Катя. – Правда. Я давно отпустила. Но простить – не могу. Не потому что не хочу. Потому что нечего прощать. Тот человек, который выгнал меня на мороз, – он умер для меня в тот же день. А ты… ты чужой старик, которому нужна помощь. Я помогу. Оплачу сиделку, лекарства. Но дочерью – не буду. Не умею. Разучилась.
Отец закрыл лицо руками.
Катя постояла ещё минуту. Потом подошла, положила руку ему на плечо – легко, почти формально.
– Прощай, папа.
И ушла.
Она сдержала слово. Наняла сиделку, оплачивала лечение, приезжала раз в месяц – посидеть, поговорить ни о чём. Отец каждый раз смотрел на неё с надеждой. Каждый раз она уходила, так и не сказав того, чего он ждал.
Он ушел в феврале две тысячи двадцать первого. Тихо, во сне.
Катя приехала на похороны. Постояла, помолчала. Рядом – Миша, дети. Её семья. Её настоящая семья.
Она не плакала.
Всё, что нужно было выплакать, она выплакала давно. Тогда, в январе две тысячи пятого, когда собирала вещи с заснеженного двора.
– Ты как? – спросил Миша негромко.
Катя взяла его руку.
– Нормально, – сказала она. – Теперь – нормально.
Прошли годы. Лиза выросла, поступила в университет. Ваня заканчивал школу. Автосервис Миши превратился в сеть – пять точек по городу, тридцать сотрудников. Катя вела всю бухгалтерию, была партнёром, соратником, женой.
Иногда она думала об отце. Не с болью – скорее с грустью. Он мог бы видеть, как внучка получает диплом. Мог бы учить внука водить машину. Мог бы быть частью этой жизни – большой, шумной, счастливой.
Но он выбрал иначе.
И это был его выбор. Не её.
Катя научилась главному: нельзя заставить человека любить. Нельзя заслужить любовь, которую не дают. Можно только жить своей жизнью, строить своё счастье, выбирать тех, кто выбирает тебя.
Она выбрала Мишу. И ни разу – ни одного дня – не пожалела.
Однажды Лиза спросила:
– Мам, а ты простила дедушку?
Катя помолчала. Они сидели на кухне, пили чай, за окном падал снег – такой же, как тогда, в январе две тысячи пятого.
– Нет, – сказала она честно. – Не простила.
– Почему?
– Потому что прощение – это не волшебная таблетка, Лиза. Нельзя просто сказать слово – и всё станет как раньше. Твой дедушка сделал выбор. И я сделала свой. Мы оба жили с последствиями.
– Но тебе не… тяжело? С этим?
Катя посмотрела на дочь. Двадцать лет, умница, красавица. Ничего не знает о тех годах – о коммуналке, о слезах, о страхе. Только счастливое детство, любящие родители, уверенность в завтрашнем дне.
Всё, чего у самой Кати не было.
– Нет, – сказала она. – Не тяжело. Знаешь почему?
Лиза покачала головой.
– Потому что я не виновата. Я сделала всё, что могла. А он – не сделал. И мне не за что себя корить.
Она допила чай. Поставила чашку.
– Ты не обязана любить тех, кто тебя не любит, Лиза. Даже если это родители. Даже если весь мир говорит, что должна. Твоё сердце – твоё. И ты сама решаешь, кого туда пускать.
Лиза молчала. Потом встала, обняла её – крепко, молча.
Катя закрыла глаза.
За окном падал снег. В доме пахло пирогами – Миша пёк, научился по видео. Где-то в комнате Ваня играл на гитаре.
Её семья. Её жизнь. Её выбор.
И этот выбор – стоил всего.
***
Подпишитесь, что бы не пропустить новые истории ♥️