**История 1. «Конструкторское бюро сердец» (Алина)**
Алина смотрела на монитор, где в программе трехмерного моделирования вращалась новая затворная рама. Тысячи линий, сотни допусков, микроны, решающие судьбу механизма. Она поправила очки в тонкой металлической оправе и откинулась на спинку стула. В цехе за толстым стеклом ее кабинета гудели станки с ЧПУ — легкие завода, дышащие ровно и без остановки уже полвека.
— Алина Валерьевна, вы здесь ночуете? — в дверях стоял курьер с пакетом документов, парень лет двадцати пяти, который каждый раз находил повод зайти лично.
— Нет, Паша, — она даже не подняла глаз. — Здесь я работаю. Ночуют в другом месте.
Паша вздохнул и положил бумаги на край стола. Алина знала этот взгляд. Она видела его каждый день — на проходной, в столовой, на совещаниях. Мужчины смотрели на неё так, будто она была бракованной деталью, которую случайно поставили в ответственный узел: слишком красивая, слишком яркая, не для этого серого бетона и запаха машинного масла.
Но они ошибались.
Алина была потомственным инженером-оружейником. Ее прадед собирал первые винтовки Мосина еще в царские времена, дед настраивал станки для Калашникова, отец испытывал «Сайгу» в девяностые. Она выросла среди чертежей, как другие девочки растут среди кукол. И красота её была такой же — функциональной, точной, без единой лишней детали.
В Ижевске зима длится почти полгода, и здесь быстро понимаешь: всё, что сломается, придется чинить самому. Друзья уезжали в Москву, Питер, за границу. Алина оставалась. Потому что знала: настоящее качество не терпит суеты.
Однажды на завод пришел новый технолог, Сергей. Его прислали с Уралвагонзавода в командировку на три месяца. Высокий, седой на висках, с руками, которые помнили тяжесть настоящей работы. В первый же день он заглянул в её кабинет не для того, чтобы поглазеть, а чтобы уточнить допуски по термообработке.
— Здесь у тебя разночтение с моей картой, — он положил свой лист поверх её чертежа. — Смотри, предел текучести другой.
Алина посмотрела. Он был прав.
— Вы первый, кто заметил, — сказала она, впервые за долгое время улыбнувшись не дежурно, а искренне.
— Я вообще много чего замечаю, — Сергей посмотрел на неё спокойно, без того липкого восхищения, к которому она привыкла. — Например, что ты здесь одна сидишь уже который вечер. Идем ужинать. В городе знаешь, где кормят по-человечески?
Они пошли в старую столовую завода, которую никто не ремонтировал с восьмидесятых. Ели щи, пили компот из сухофруктов и говорили о металлах. О том, как марка стали влияет на кучность боя. О том, почему немцы до сих пор не могут скопировать наш затвор. О том, что настоящая надежность — это когда деталь не подводит на морозе, в грязи, после тысячи выстрелов.
— Я разведен, — сказал Сергей, когда они вышли на улицу. — Десять лет прожили, разбежались. Она не выдержала моих командировок и того, что я люблю завод больше, чем рестораны.
— А ты не жалеешь? — спросила Алина.
— Жалею. Но не о том, что расстались. О том, что вообще начинал с тем, кому это не нужно было с самого начала. Теперь ищу другой сплав.
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли той привычной похоти, которую Алина научилась распознавать за версту. Было уважение. И тихое обещание: я не сломаюсь.
Через три месяца командировка закончилась. Сергей уехал в Нижний Тагил, но каждый вечер звонил. Не чтобы спросить «как дела?», а чтобы обсудить новую партию стволов, которую завод отправил им на испытания. Через полгода он вернулся в Ижевск насовсем.
— Здесь мой металл, — сказал он, стоя у проходной с одним чемоданом. — И мой человек.
Алина молча взяла его за руку и повела в свой кабинет. На столе лежал чертеж, который она вычерчивала три ночи подряд. Это был эскиз обручального кольца — идеальной окружности, где каждый миллиметр был выверен с математической точностью.
— Проверь допуски, — сказала она.
Он провел пальцем по линии. — Ноль целых, ноль десятых. Идеально.
Через год они поженились. В ЗАГС поехали на старенькой «Ниве» Сергея, потому что его машина, в отличие от иномарок, заводилась в любой мороз. На свадьбе не было тамады и конкурсов — был длинный стол в заводской столовой, где рабочие пили за молодых, а директор завода подарил им набор фирменных ножей с гравировкой «На века».
Алина до сих пор работает в КБ. Сергей теперь начальник цеха. Иногда они встречаются в коридорах, и он, проходя мимо, легонько касается её плеча. Этого прикосновения хватает, чтобы понять: их сплав выдержит любую нагрузку.
Потому что в городе, где металл льют рекой, настоящие чувства не ржавеют.
**История 2. «Соловьиная роща» (Катя)**
Катя ненавидела зоопарк, когда была маленькой. Ей казалось, что животным здесь грустно, что они тоскуют по своим саваннам и джунглям. Но папа, который работал ветеринаром, брал её с собой и говорил: «Смотри, Катюш, они здесь не пленники. Они здесь — семья».
Теперь, двадцать пять лет спустя, она стояла у вольера с лебедями и думала о том, что отец был прав. Пара белых птиц жила в этом пруду уже восемь лет. Они чистили перья друг другу, вместе плавали, вместе защищали гнездо. Когда один болел, второй не отходил ни на шаг.
— Красивая история, да? — раздался голос за спиной.
Катя обернулась. Перед ней стоял мужчина с мальчиком лет пяти на плечах. Мужчина был небритый, в простой куртке, с усталыми глазами, но улыбался так тепло, что Кате захотелось улыбнуться в ответ.
— Я здесь каждый день, — сказала она. — Смотрю на них и завидую.
— Завидуете? — он опустил мальчика на землю. — А я думал, вы просто сотрудница.
— И то, и другое. Катя, — она протянула руку.
— Денис. А это Егор, мой сын. Мы теперь вдвоем, мама уехала в другой город.
Он сказал это просто, без надрыва, но Катя почувствовала, как внутри у неё что-то дрогнуло. Она работала в зоопарке пять лет и научилась читать людей так же хорошо, как читала животных. Денис не искал жалости. Он просто констатировал факт.
— Егор, хочешь, покажу, как кормить лебедей? — Катя достала из кармана форменного жилета пакет с зерном. — Только аккуратно, они важные.
Мальчик кивнул и осторожно, боязливо протянул руку с горсткой зерна. Лебедь подплыл, важно склонил голову и взял угощение прямо с ладошки. Егор взвизгнул от восторга.
— Папа, папа, он меня не клюнул!
— Он добрый, — улыбнулась Катя. — Они здесь все добрые, если по-хорошему.
Денис смотрел на сына, и Катя видела, как в его глазах на мгновение появилась та самая тоска, которую она каждый день видела у волков, потерявших пару. Но потом он тряхнул головой и улыбнулся ей:
— Спасибо вам. Мы теперь каждый день будем приходить, да, Егор?
— Каждый! — закричал мальчик.
Они стали приходить. Сначала раз в неделю, потом два, потом каждый вечер после садика. Катя задерживалась после смены, показывала Егору енотов, рассказывала про повадки лис, учила не бояться кроликов. Денис стоял рядом, молчал, но его молчание не давило. Оно было теплым, как старый плед.
— Ты не устала от нас? — спросил он однажды, когда Егор убежал к вольеру с козами.
— От вас — нет, — честно ответила Катя. — А от всего остального — устала. Знаешь, сколько раз сюда приходили мужики, чтобы «клеить зоологичку»? Думают, если я с животными работаю, значит, добрая и простая, можно поиграть и бросить.
— А ты не простая?
— Я сложная, — Катя посмотрела ему прямо в глаза. — Я хочу как лебеди. Раз и на всю жизнь. У меня родители тридцать пять лет вместе, бабушка с дедом пятьдесят прожили. Я по-другому не умею.
Денис вздохнул и отвернулся.
— А я уже умею по-другому. Жена ушла, сказала, что я скучный, что работаю много, что денег мало. Теперь вот один с пацаном.
— И что? — Катя тронула его за рукав. — Это значит, что ты умеешь быть верным. Просто ей этого не надо было.
Они долго молчали. В вольере лебеди укладывались спать, спрятав головы под крылья. Егор бегал вокруг, изображая то ли зайца, то ли волка.
— Я не знаю, получится ли у меня снова, — тихо сказал Денис. — Боюсь.
— А я не боюсь, — ответила Катя. — Потому что вижу, какой ты с сыном. Если ты так с ним, значит, и со мной будешь так же.
Через полгода Катя переехала к ним в двушку на улице Союзной. Свекровь крутила пальцем у виска: «Нашла себе мужика с чужим ребенком, дура!». Подруги втайне завидовали: «Катька, ты с ума сошла, ты же красавица, найдешь себе нормального, без прицепа».
Но Катя знала, что делала.
Она видела, как Денис по ночам проверяет, укрыт ли Егор. Как встает в шесть утра, чтобы собрать сына в сад. Как отказывает себе в новом телефоне, чтобы купить Егору конструктор. Это и была та самая верность, которую она искала. Не лебединая, нет. Человеческая, сложная, с бытом и усталостью, но настоящая.
Через год у них родилась дочка. Денис взял её на руки в роддоме и заплакал — первый раз на памяти Кати.
— Я теперь никого не боюсь, — сказал он. — У меня есть вы трое.
Катя лежала на больничной койке, смотрела на мужа и вспоминала тот первый день у лебединого пруда. Тогда она подумала: «Красивая история». А теперь поняла: красивая история — это та, которую пишешь сам, не пропуская ни одной страницы.
Лебеди в зоопарке живы до сих пор. Катя иногда приходит к ним с Егором и маленькой Аней. Егор уже большой, ему семь, он объясняет сестре, что птицы эти — особенные, они навсегда друг с другом.
— Как мама с папой, — говорит Аня, которой всего три, но она уже всё понимает.
— Да, — улыбается Катя. — Как мы.
**История 3. «Металлургия чувств» (Ольга)**
Ольга стояла на смотровой площадке мартеновского цеха и смотрела, как льется сталь. Оранжевая, жидкая, обжигающе красивая река текла по желобам, разбрызгивая искры, и в этом зрелище было что-то первобытное, завораживающее. Она работала в пресс-службе завода пять лет и каждый раз, когда приводила сюда журналистов или делегации, чувствовала одно и то же: это и есть настоящая жизнь. Огонь, металл, пот.
— Ольга Сергеевна, а вы не боитесь стоять так близко? — спросил молодой корреспондент из местной газеты, щелкая затвором камеры.
— Не боюсь, — она поправила каску и улыбнулась. — Я здесь выросла.
Она не врала. Её отец тридцать лет проработал сталеваром, поднялся с подручного до начальника смены. Мать была крановщицей, водила мостовые краны над этим самым цехом. Ольга помнила, как в детстве ждала отца у проходной, как пахло от него металлом и углем, как он сажал её на плечи и нес домой через сугробы.
Теперь отец на пенсии, мать тоже. А Ольга осталась на заводе, только перешла в кабинеты. Красота её была под стать этому месту — яркая, заметная, но с внутренним стержнем. В Ижевске таких называют «заводские девчонки» — они умеют и каблуки носить, и в цех зайти без брезгливости.
Мужчины вокруг неё роились постоянно. Начальники отделов, приезжие бизнесмены, чиновники из министерства. Они приглашали в рестораны, дарили цветы, обещали золотые горы. Ольга вежливо отказывала, но не потому что была гордой или неприступной. Просто она слишком хорошо знала цену настоящему металлу, чтобы верить в мишуру.
— Ты вообще кого-нибудь ждешь? — спрашивала подруга Ленка из бухгалтерии. — Или так и будешь одна с этими станками?
— Жду, — отвечала Ольга. — Того, кто не расплавится.
Она имела в виду это буквально. Ей нужен был мужчина, который выдержит её характер, закаленный так же, как заводская сталь. Который не сбежит при первой ссоре, не сломается под грузом быта, не начнет искать на стороне, когда станет трудно.
Однажды на завод приехала комиссия из Москвы — проверяли выполнение гособоронзаказа. Среди важных генералов и седых академиков был один молодой, лет тридцати пяти, в простом костюме, без наград. Он не выступал на совещаниях, не раздавал указания, а просто ходил по цехам, смотрел, слушал, задавал толковые вопросы.
— Это кто? — спросила Ольга у секретарши директора.
— Новый главный инженер с оборонного кластера, Игорь Владимирович. Говорят, из простых, сам у станка начинал.
Вечером был банкет в честь подписания контракта. Ольга, как обычно, организовывала протокол, следила, чтобы всё было чинно и красиво. Игорь подошел к ней сам, когда она поправляла скатерть в углу зала.
— Вы здесь главная, я смотрю, — сказал он просто, без кокетства.
— Я здесь сотрудник пресс-службы, — поправила Ольга. — А вы, я слышала, инженер?
— Бывший. Теперь больше бумажки вожу. — Он усмехнулся и посмотрел на неё внимательно, изучающе. — Слушайте, а давайте сбежим отсюда? Я эти банкеты на дух не переношу. А у вас в городе есть место, где можно просто посидеть и поговорить?
Ольга подумала секунду и кивнула. Впервые в жизни ей не хотелось отказывать.
Они пошли в маленькое кафе на набережной, где подавали беляши и чай из больших кружек. Заводские огни отражались в темной воде пруда, пахло выхлопными газами и близкой зимой.
— Я здесь родился, — вдруг сказал Игорь. — В Ижевске. Потом уехал учиться, потом работа, Москва, карьера. А тянет обратно. Не понимаю почему.
— Потому что металл, — ответила Ольга. — Он тянет. Кто хоть раз в цеху стоял, когда плавка идет, тот уже никогда не оторвется.
Игорь посмотрел на неё с удивлением.
— Вы точно в пресс-службе работаете? А не в плавильном?
— Я там с детства, — просто сказала Ольга. — Папа сталевар. Мама крановщица. Я это всё впитала с молоком.
Они проговорили до закрытия кафе, потом еще час гуляли по набережной, несмотря на мороз. Ольга узнала, что он вдовец, жена погибла в аварии пять лет назад, детей нет, вся жизнь — работа. Он узнал, что она ни разу не была замужем, потому что не встречала того, кто выдержит её характер.
— А какой у тебя характер? — спросил он, переходя на «ты».
— Как сталь, — улыбнулась Ольга. — Если неправильно закалить — треснет. Если правильно — навеки.
Игорь уехал в Москву, но через месяц вернулся. Оформил перевод в ижевский филиал, снял квартиру, пришел к проходной с одним букетом.
— Я подумал, — сказал он. — Москва никуда не денется. А такие, как ты, раз в жизни встречаются.
Ольга взяла цветы и молча повела его в цех, на ту самую смотровую площадку. Внизу лилась сталь, искры летели в темноту, гул стоял такой, что слова были не нужны.
— Смотри, — крикнула она, перекрывая шум. — Это я. Это мы, если не сбежишь.
Он не сбежал.
Через год они расписались, а через два родилась дочка. Назвали Искрой — в честь того самого цеха, где всё началось. Свекровь из Москвы ахала: «Какое имя?!». Но Ольге было всё равно. Она знала: настоящая жизнь начинается там, где есть огонь.
Игорь до сих пор работает главным инженером. Ольга всё так же водит экскурсии. Иногда они встречаются в цехе случайно — он идет с проверкой, она с делегацией. И в этом коротком взгляде, которым они обмениваются, больше тепла, чем в любых словах.
Потому что их сплав прошел главную проверку — проверку временем. И не треснул.
**История 4. «Ижевский пруд» (Света)**
Света просыпалась в шесть утра, заваривала чай и садилась на подоконник. Её квартира на набережной была крошечной, доставшейся от бабушки, но главное её богатство помещалось за окном — огромное зеркало Ижевского пруда.
Она могла смотреть на воду часами. Зимой — на лед, в который вмерзали рыбацкие лунки. Весной — на ледоход, когда огромные глыбы с грохотом плыли к плотине. Летом — на отражения облаков и лодки. Осенью — на серую рябь под дождем.
Вода была её стихией. Не случайно Света работала инструктором по плаванию в спорткомплексе «Динамо». Она учила детей не бояться глубины, а взрослых — расслабляться в воде. И те, и другие часто влюблялись в неё — в её длинные русые волосы, которые даже в хлорке оставались живыми, в её спокойные серые глаза, в её голос, тихий и ровный, как плеск волны.
Но Света никому не отвечала взаимностью.
— Ты монашка, что ли? — возмущалась подруга Настя, когда они сидели в кафе после работы. — Вон какой мужик к тебе клеился, солидный, на джипе, в ресторан звал.
— И что? — пожимала плечами Света. — Завтра другой позовет. Послезавтра третий. А дальше?
— А дальше — замуж, дети, счастье.
— Не с такими, — качала головой Света. — Эти на джипах не умеют быть счастливыми долго. Им нужно новое каждый день.
Она не была циником. Просто она слишком хорошо знала пруд. В детстве бабушка водила её на плотину и рассказывала: «Смотри, внучка, вода помнит всё. Она течет медленно, но никуда не торопится. И никогда не обманывает — какая есть, такая и есть».
Света хотела быть как вода. Не обманывать. Не торопиться. Ждать того, кто нырнет глубоко, а не будет плескаться на поверхности.
Он появился неожиданно, как это всегда бывает. В бассейн записался мужчина лет сорока, с сединой на висках и усталыми глазами. В первый же день он чуть не утонул — заплыл на глубокую часть и запаниковал. Света прыгнула в воду и вытащила его за шкирку, как котенка.
— Вы с ума сошли? — отчитывала она его на бортике. — Плавать не умеете, а лезете куда?
— Я умею, — хрипел он, откашливаясь. — Раньше умел. Двадцать лет назад. Думал, не разучился.
— Разучились. Придется заново учиться.
Его звали Михаил. Он был хирургом в республиканской больнице, оперировал по двенадцать часов, а в бассейн пришел, потому что врачи сказали: спина скоро откажет, надо укреплять мышцы.
— Я за день так устаю, что руки трясутся, — признался он на третьем занятии. — А в воде легче. Вода невесомая.
— Вода невесомая, — согласилась Света. — А люди в ней — как дети. Беззащитные.
Она учила его плавать заново. Терпеливо, спокойно, без криков и требований. Михаил оказался способным учеником — через месяц он уже проплывал километр без остановки, через два — записался на соревнования среди любителей.
— Я вам жизнь спас, — пошутил он после заплыва, когда они сидели на трибунах пустого бассейна. — Вернул вам умение плавать, — улыбнулась Света.
— Нет, серьезно. Вы меня не просто плавать научили. Вы меня... обратно в жизнь вернули. Я после развода думал, что всё, один до конца. А тут вода, вы, этот город...
Света молчала. Она смотрела на воду в бассейне — голубую, спокойную, идеально ровную. И думала о том, что настоящая любовь, наверное, такая же. Не бурная, не страстная, а ровная и глубокая. В которой можно плыть долго, не уставая.
— Я живу у пруда, — сказала она вдруг. — Каждое утро смотрю на воду. Она всегда разная, но всегда одна и та же. Понимаете?
— Понимаю, — кивнул Михаил. — Вы про то, что постоянство — это не скучно?
— Это надежно. Это как... как дом. Куда всегда можно вернуться.
Они поженились через год. Свадьба была тихая — расписались в ЗАГСе, посидели в маленьком ресторанчике на набережной. Михаил подарил Свете лодку — маленькую деревянную лодку, на которой они теперь каждое воскресенье выплывают на середину пруда.
— Смотри, — говорит он, показывая на отражение облаков в воде. — Как в небе.
— Как в жизни, — поправляет Света. — Глубоко.
Она до сих пор работает в бассейне, учит детей не бояться воды. Михаил всё так же оперирует, но теперь после смены не валится с ног, а идет к пруду. Они встречаются на набережной, садятся на лавочку и молчат.
Вода плещется у ног, и в этом плеске слышится что-то очень древнее, очень правильное. То, что было всегда и будет всегда.
Как их любовь.
**История 5. «Улица Удмуртская» (Ксения)**
Ксения родилась в доме на пересечении Удмуртской и Краева. В этом доме жили ещё её прадед с прабабкой, приехавшие в Ижевск из деревни в тридцатых годах строить завод. Потом здесь поселилась бабушка, потом мама, потом и она сама.
В детстве Ксения ненавидела этот район. Теснота, старые стены, запах щей из всех квартир, соседки, которые знают про тебя всё. Она мечтала уехать в Москву, в Питер, куда угодно, лишь бы подальше от этой удушливой provincial life.
Но выросла — и поняла: здесь её корни. И никуда она не денется.
Ксения работала экскурсоводом в Национальном музее. Рассказывала туристам про историю удмуртского народа, про языческих богов, про охотничьи обряды, про то, как женщины здесь веками хранили очаг, пока мужчины воевали или охотились.
— У удмуртов семья всегда была главным, — говорила она, показывая на старинные фотографии. — Если муж уходил на войну, жена ждала годы. Если муж погибал, она одна поднимала детей и не искала другого, потому что память — это святое.
Туристы умилялись, щелкали фотоаппаратами и уезжали. А Ксения оставалась.
Внешность у неё была яркая — темные волосы, раскосые глаза, высокие скулы. В ней явно текла не только славянская кровь. И мужчины это чувствовали — они видели в ней что-то древнее, загадочное, манящее.
— Ты как амазонка, — говорили ей. — Такая же гордая и неприступная.
— Я не неприступная, — отвечала Ксения. — Я терпеливая. Это разные вещи.
Терпение было у неё в крови. Она могла ждать годами, не дергая судьбу за рукав. Не ходила по свиданиям, не регистрировалась на сайтах знакомств, не заводила коротких романов. Просто жила своей жизнью — работала, читала, гуляла по набережной, ездила к бабушке в деревню.
Однажды в музей пришёл новый сотрудник — этнограф из Казани, татарин по имени Рамиль. Он приехал собирать материал для диссертации про финно-угорские народы и застрял в Ижевске на полгода.
Рамиль был странным. Вместо того чтобы сидеть в архивах, он мотался по деревням, записывал песни на диктофон, фотографировал старух в национальных костюмах, пил самогон с местными и ночевал в избах, где пахло сеном и коровами.
— Ты зачем это всё делаешь? — спросила его Ксения, когда он в очередной раз притащил в музей мешок экспонатов — старые половики, глиняные горшки, вышитые рубахи.
— Чтобы не забыли, — ответил Рамиль. — Через двадцать лет этих старух не станет, и никто уже не вспомнит, как на самом деле жили наши предки. А я вспомню. И расскажу.
Ксения смотрела на него и чувствовала что-то очень знакомое. То же самое чувство было у неё, когда она стояла у бабушкиного дома и слушала, как та поет старые песни на непонятном языке.
— Ты в Удмуртию влюбился, — сказала она.
— Нет, — он покачал головой и посмотрел ей прямо в глаза. — Я в тебя влюбился. А Удмуртия — это просто бонус.
Ксения не знала, что ответить. За её плечами не было ни одного серьезного романа, только школьная любовь да пара неудачных попыток в институте. Она привыкла быть одна и не ждать никого. А тут приехал чужой человек из другого города и говорит такие слова.
— Я не умею быстро, — сказала она наконец. — У нас в роду все медленно. Сначала смотрят, потом думают, потом решают. И если решают — то навсегда.
— Я подожду, — просто ответил Рамиль. — Я тоже из таких. У нас, татар, тоже разводам не рады.
Он не уехал через полгода. Остался, продлил командировку, потом нашел работу в университете, потом снял квартиру недалеко от её дома. Каждое утро он заходил за ней, чтобы вместе идти на работу. Каждый вечер провожал до подъезда. По выходным они ездили в деревню к её бабушке — Рамиль записывал песни, бабушка кормила его перепечами и ворчала: «Женился бы уже, чего тянешь?».
— Жду, когда ваша внучка согласится, — отвечал Рамиль.
Ксения согласилась через год. Не потому, что передумала, а потому, что поняла: Рамиль — это её человек. Такой же коренастый, как те деревья, что растут на удмуртской земле. Такой же глубокий, как Кама. Такой же верный, как эти старухи в деревне, которые похоронили мужей сорок лет назад и до сих пор носят по ним платки.
Национальные костюмы, долгий стол, песни на двух языках — удмуртском и татарском. Бабушка Ксении плакала от счастья и причитала, что дожила до такого дня. Рамиль, одетый в расшитую рубаху, которую сшила для него местная мастерица, выглядел счастливее, чем Ксения когда-либо его видела.
— Ты теперь наш, — сказала бабушка, чокаясь с ним самогоном. — Удмурт. Хоть и татарин.
— Я теперь ксеньин, — рассмеялся Рамиль и поцеловал невесту в висок.
Через год у них родилась дочь. Назвали Айгуль — лунный цветок по-татарски. Бабушка сначала поджимала губы: не по-нашему имя, но потом привыкла и даже выучила, как правильно произносить.
— Ай-гуль, — тянула она нараспев, качая внучку. — Красиво. Как наш италмас.
Ксения продолжала работать в музее, Рамиль писал диссертацию. Они жили в той самой старой квартире на Удмуртской, где пахло щами и где соседи по-прежнему знали про них всё. Но теперь это не раздражало, а грело.
— Ты не жалеешь, что остался? — спросила как-то Ксения, глядя, как Рамиль возится с дочкой на ковре.
— О чем? — не понял он.
— Что не уехал в свою Казань. Что живешь здесь, в этой тесноте, в этом городе, где зима полгода.
Рамиль отложил игрушки, подошел к ней и сел рядом.
— Слушай, — сказал он серьезно. — Я объездил полстраны. Был в таких местах, где люди живут хуже, чем здесь. И знаешь, что я понял? Счастье не в городе. Счастье — это когда утром просыпаешься и видишь тех, кого любишь. А где это происходит — неважно.
Ксения молча обняла его. За окном шумела Удмуртская — машины, трамваи, люди. Город жил своей привычной жизнью. И она жила в нем, но теперь не одна.
Айгуль подросла и стала ходить в садик неподалеку. По выходным вся семья ездила к бабушке в деревню — там теперь стоял небольшой домик, который Рамиль своими руками отремонтировал. Он научился топить печь, колоть дрова и даже доить козу, чем очень гордился.
— Городской стал деревенским, — смеялась Ксения.
— Нет, — серьезно отвечал Рамиль. — Я стал домашним. Это другое.
Однажды зимой, когда метель замела все дороги и они втроем сидели в деревенском доме у печки, Ксения вдруг сказала:
— А знаешь, я ведь могла уехать. После школы хотела в Москву, в Питер. Думала, здесь всё маленькое, неинтересное.
— И почему не уехала? — спросил Рамиль, подбрасывая дрова в огонь.
— Мама заболела. Осталась ухаживать. А потом привыкла. И поняла: здесь моё. Эта улица, этот город, этот снег. И ты.
Рамиль обнял её, прижал к себе.
— А я приехал сюда случайно. Думал, на полгода, и обратно. А остался навсегда. Значит, не случайно.
В печке потрескивали дрова, за окном выла вьюга, маленькая Айгуль спала на лавке, укрытая пуховым платком прабабки. И Ксения думала о том, что её бабушка была права, когда говорила: счастье — это когда есть корни. И ветви. И плоды.
Теперь у них трое детей — две дочки и сын. Старшая, Айгуль, уже в школе, учит удмуртский и татарский одновременно, чем приводит в восторг обоих дедушек. Ксения всё так же водит экскурсии, но теперь чаще рассказывает не про древность, а про современную Удмуртию — про людей, которые здесь живут и любят.
А Рамиль наконец дописал диссертацию. Посвятил её Ксении. На первой странице так и написал: «Моей жене, которая научила меня ждать и верить».
Ижевск — город контрастов. Здесь заводской дым соседствует с храмами, а суровая зима — с нежной зеленью. Но главное его богатство — это люди. Такие, как Ксения. Которые умеют ждать, верить и любить по-настоящему.
**История 6. «Зимний сад» (Лера)**
Лера просыпалась в пять утра. Не потому что надо было на работу, а потому что привыкла. Цветы любят раннее утро, говорила ей бабушка, которая всю жизнь проработала в ботаническом саду. В это время они просыпаются, расправляют лепестки, готовятся к новому дню.
Лера жила в центре, в старой хрущевке, но её квартира напоминала оранжерею. Подоконники были заставлены горшками, на стенах висели кашпо, в углу стояла огромная пальма, доставшаяся от бабушки. Зимой, когда за окнами мело и выл ветер, здесь цвели орхидеи, распускались гиппеаструмы, пахло зеленью и жизнью.
Она работала флористом в салоне на Пушкинской. Составляла букеты для невест, для юбилеев, для похорон. Люди приходили к ней с горем и радостью, и Лера умела подобрать цветы так, что они говорили вместо слов.
— Вы волшебница, — говорили клиенты, глядя на её композиции.
— Нет, — улыбалась Лера. — Просто цветы умеют слушать.
Сама она замужем не была. В двадцать восемь лет это уже начинало беспокоить маму, соседей, даже некоторых клиентов. «Такая красивая, — шептались они в очереди. — И одна. Почему?»
А Лера знала почему. Потому что мужчины, которые к ней подходили, видели только картинку. Яркую блондинку с длинными ногами, которая умеет красиво упаковать розы. Они думали: «С такой погулять — одно удовольствие». И не понимали, что за картинкой — глубина.
Лера выросла в Ижевске и знала цену настоящему теплу. Здесь, где полгода зима, люди особенно ценят уют, дом, надёжность. Она не хотела быть комнатным цветком, который выбрасывают, когда он отцветает. Она хотела быть тем самым деревом, которое растёт десятилетиями и с каждым годом становится только красивее.
Однажды в салон зашёл мужчина. Высокий, широкоплечий, с руками, которые явно знали тяжёлую работу. Он мялся у входа, переминался с ноги на ногу и явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Вам помочь? — спросила Лера, выходя из-за прилавка.
— Мне... ну это... цветы нужны, — промямлил он. — Жене. То есть бывшей жене. У неё день рождения, а мы развелись, но я всё равно хочу поздравить. У нас дочка общая, нельзя же совсем...
Лера слушала и понимала: перед ней редкий экземпляр. Мужчина, который после развода не забыл о бывшей жене. Который думает не о себе, а о ребёнке, о приличиях, о простом человеческом тепле.
— Как её зовут? — спросила Лера.
— Света.
— А какие цветы она любит?
— Не знаю, — он виновато развёл руками. — Мы десять лет прожили, а я не знаю. Раньше просто дарил что попадётся, она улыбалась и всё. А теперь хочется по-настоящему.
Лера задумалась. Потом достала белые лилии, добавила сиреневые ирисы, несколько веток зелени.
— Вот. Это не кричащее, не пафосное. Это нежные цветы, спокойные. Если она устала от одиночества и обид, это её поймёт.
Мужчина посмотрел на букет, потом на Леру.
— Вы как будто про неё всё знаете.
— Я про цветы знаю. А цветы никогда не ошибаются.
Его звали Сергей. Он работал строителем, восстанавливал старые дома в центре Ижевска. После развода жил один в вагончике на объекте, потому что квартира осталась жене и дочке. По выходным забирал ребёнка и водил в зоопарк, в кино, на горку.
Он стал заходить в салон каждый день. Сначала просто поздороваться, потом — спросить совета, потом — принести кофе. Лера не гнала его. В этом большом неловком мужчине было что-то настоящее, не наигранное.
— Ты почему одна? — спросил он как-то напрямую, когда они сидели в маленькой подсобке и пили чай.
— А ты почему один? — парировала Лера.
— Я дурак, — просто сказал Сергей. — Жену не ценил, работал сутками, дом построил, а семью не удержал. Теперь поздно.
— Не поздно, — тихо ответила Лера. — Если ты понял — не поздно.
Они встретились через полгода. Сергей закончил объект, получил расчёт и пришёл в салон с одним-единственным цветком. Обычной герберой.
— Я в цветах не разбираюсь, — сказал он. — Но эта мне показалась похожей на тебя. Простая, а красивая. И стоит долго.
Лера рассмеялась и взяла цветок. Гербера действительно стояла долго — три недели, пока не засохла. А Сергей остался навсегда.
Они не играли свадьбу. Просто расписались и переехали в его новую квартиру — ту самую, которую он строил, когда они познакомились. Лера развела на балконе настоящий сад — теперь там росли помидоры, огурцы и, конечно, цветы.
Дочка Сергея, Катя, сначала ревновала отца к новой жене. Но Лера не лезла, не пыталась заменить маму. Она просто каждый день пекла пироги, помогала с уроками и учила девочку составлять букеты.
— Ты как цветок, — сказала Катя через год. — Тихо растёшь и всех радуешь.
Лера обняла её и заплакала. Впервые за долгое время — от счастья.
Потом родился общий сын. Сергей назвал его Иваном — в честь своего деда, который тоже строил дома и тоже любил одну женщину всю жизнь.
— Знаешь, — сказал он как-то Лере, глядя, как она возится с рассадой на подоконнике. — Я ведь тогда пришёл в салон не за цветами. Я пришёл за тобой. Просто сам не знал.
— А теперь знаешь?
— Теперь знаю. Теперь я точно знаю, что такие, как ты, не вянут.
Ижевская зима за окном выла и мела, но в их доме всегда цвели цветы. Потому что Лера умела создавать тепло. И потому что Сергей умел его беречь.
**История 7. «Ледовый дворец» (Надя)**
Надя встала на коньки в три года. Мама привела её на каток у Дворца пионеров, поставила на лёд и сказала: «Держись». Надя не держалась — она поехала. Сразу, будто всю жизнь только и делала, что скользила.
С тех пор прошло двадцать пять лет. Надя стала мастером спорта по фигурному катанию, объездила полмира, выступала на соревнованиях, получила травмы, пережила разочарования и в итоге вернулась в Ижевск тренировать детей.
— Ты же могла остаться в Москве, — говорили подруги. — У тебя талант, связи, ты могла бы стать тренером звёзд.
— А здесь кто будет учить? — отвечала Надя. — Здесь мои корни. Здесь я нужнее.
В Ижевске она работала в Ледовом дворце «Ижсталь». С утра до вечера на льду — малыши, которые падают и плачут, подростки, которые мечтают о пьедестале, взрослые любители, которые приходят покататься для души.
Надя была красива той особенной красотой, которая бывает только у фигуристок — лёгкая, подтянутая, с идеальной осанкой и глазами, которые смотрят чуть поверх горизонта. Мужчины на катке засматривались на неё постоянно. Хоккеисты, тренеры, просто зрители.
— Надежда, а пойдёмте вечером в ресторан? — приглашали они.
— Нет, спасибо, — вежливо отказывала Надя. — У меня завтра тренировка в шесть утра.
Она не врала. Подъём в пять, разминка, лёд, дети, бесконечные прогоны программ, прыжки, вращения. К вечеру она валилась с ног и мечтала только о душе и подушке.
Но однажды на лёд вышел мужчина, который не смотрел на неё. Вообще. Он возил за руку маленькую девочку лет пяти, которая отчаянно боялась и не хотела стоять на коньках.
— Я не могу, папа, я упаду, — хныкала она.
— Не упадёшь, я держу, — терпеливо отвечал он. — Смотри на меня, делай как я.
Он сам катался неуклюже, по-любительски, широко расставляя ноги и смешно балансируя руками. Но держал дочку крепко, не отпускал ни на секунду.
Надя смотрела на них и чувствовала, как в груди что-то теплеет. Она видела сотни родителей на катке — большинство приводили детей и садились на скамейку с телефонами. Этот же не отпускал ребёнка ни на шаг.
Через неделю они пришли снова. Потом ещё и ещё. Девочка постепенно переставала бояться, начинала держаться увереннее. А он всё так же возил её за руку, подбадривал, хвалил.
— У вас талант к тренировкам, — сказала Надя однажды, когда они сняли коньки в раздевалке.
— Какой там талант, — отмахнулся он. — Просто дочка. Приходится учиться всему.
— А где мама?
Он помрачнел, но ответил честно:
— Мамы нет. Умерла два года назад. Теперь мы вдвоём.
Надя замолчала. Она не знала, что говорить в таких случаях. В её мире всё было просто — травмы лечат, программы учат, прыжки отрабатывают. А тут было горе, которое не вылечишь ничем.
— Меня Надя зовут, — сказала она наконец.
— Игорь. А это Алиса, моя дочка.
— Хотите, я позанимаюсь с Алисой индивидуально? Бесплатно. Вижу, что девочка способная, просто боится.
Игорь посмотрел на неё с удивлением.
— Вы серьёзно?
— Серьёзно. Мне не сложно. Я здесь каждый день.
Так начались их занятия. Надя учила Алису не бояться льда, правильно падать, делать первые шаги. Игорь сидел на трибуне и смотрел. Не отрываясь, не отвлекаясь, только на них.
— Вы бы шли, — говорила Надя. — У вас же дела.
— Нет у меня дел важнее, — отвечал он. — Я хочу это видеть.
Через месяц Алиса уже каталась сама. Неловко, но уверенно, без страха. А через два — участвовала в детском празднике на льду и получила свою первую грамоту.
— Это всё Надя, — сказала она папе, сияя. — Она меня научила.
Игорь подошёл к Наде после праздника. В руках у него был букет — простые тюльпаны, но живые, настоящие.
— Спасибо вам, — сказал он. — Вы не представляете, что для нас сделали. Алиса после мамы вообще никого не подпускала. А к вам сразу пошла. Почему?
Надя пожала плечами.
— Наверное, потому что я её не заставляла. Просто была рядом.
Они стали встречаться. Не в ресторанах, не в кино — на катке. Игорь брал коньки напрокат и выходил на лёд вместе с ними. Надя учила его правильно скользить, делать повороты, тормозить. Он был безнадёжным учеником — неуклюжим, медлительным, но упрямым.
— Ты как тот медведь, который решил стать балериной, — смеялась Надя.
— Я просто хочу быть с вами, — отвечал он. — Даже если для этого нужно научиться прыгать в три оборота.
Однажды, когда Алиса была у бабушки, Игорь пригласил Надю в ресторан. Настоящий, с белыми скатертями и свечами. Она пришла в платье, впервые за долгое время сняв тренировочный костюм.
— Ты другая, — сказал он, глядя на неё.
— Я та же, — улыбнулась Надя. — Просто без коньков.
Он взял её за руку.
— Я не умею красиво говорить. Я инженер, всю жизнь на заводе. Но я знаю одно: я не встречал женщины лучше тебя. И не только потому что ты красивая. А потому что ты добрая. Ты с моей дочкой так... по-настоящему. Как мать. Хотя не обязана.
Надя молчала. Она думала о том, что в её жизни было много всего — победы, поражения, травмы, разочарования. Но такого простого и ясного счастья, как с ними, не было никогда.
— Я не умею быть мамой, — сказала она тихо. — Я только тренер.
— Будь кем хочешь. Просто будь.
Через год они поженились. Свадьба была на катке — друзья перекрыли лёд на вечер, поставили столы прямо на бортиках, включили музыку. Алиса была подружкой невесты, в белом платьице и коньках.
— Мама, — сказала она, впервые назвав Надю так. — Мама, я тебя люблю.
Надя расплакалась прямо в свадебном платье, прямо на льду, посреди гостей. Игорь обнял их обеих и прошептал:
— Я же говорил, что ты — чудо.
Теперь у них трое детей. Алиса уже занимается в спортивной школе, обещает стать чемпионкой. Двое младших тоже на льду с трёх лет. Надя всё так же тренирует по утрам, а вечерами они всей семьёй выходят на каток.
— Смотри, — говорит Игорь, показывая на Алису, которая делает прыжок. — Это ты её научила.
— Нет, — качает головой Надя. — Это ты её научил не бояться. А это главнее.
В Ижевске долгая зима. Но на катке всегда тепло — от смеха детей, от скольжения коньков, от любви, которая здесь живёт.
**История 8. «Калашников» (Юля)**
Юля влюбилась в автомат Калашникова в пять лет. Папа принёс с завода макет, разобрал его на детали и показал, как всё устроено. Юля сидела на полу среди пружинок и шестерёнок и чувствовала, что это самое красивое, что она видела в жизни.
— Странная девочка, — вздыхала мама. — Играла бы в куклы.
Но Юля не хотела в куклы. Она хотела знать, как работает этот простой и гениальный механизм, который защищал её страну и который знал весь мир.
Выросла — и пришла работать в музейно-выставочный комплекс имени Калашникова. Сначала экскурсоводом, потом научным сотрудником, потом хранителем фондов.
Она знала об автомате всё. Историю создания, модификации, технические характеристики, легенды. Туристы из разных стран специально приезжали в Ижевск, чтобы послушать её экскурсии.
— Вы как живая энциклопедия, — говорили они.
— Я как человек, который любит свою работу, — улыбалась Юля.
Внешность у неё была запоминающаяся — высокая, статная, с правильными чертами лица и спокойными серыми глазами. Мужчины на экскурсиях часто отвлекались от экспонатов и смотрели на неё. Но Юля этого не замечала — она смотрела на оружие.
— Девушка, а вы замужем? — спросил как-то посетитель из Москвы, когда экскурсия закончилась.
— Нет, — коротко ответила Юля.
— А почему? Такая красивая.
— Потому что не встретила того, кто надёжен, как АК, — серьёзно ответила она. — Кто не подведёт в любых условиях, не сломается, не забастует. Вы же знаете, автомат Калашникова работает в пустыне, в болоте, в грязи, при минус пятидесяти и при плюс пятидесяти. Вот такого мужика ищу.
Москвич растерянно заморгал и ушёл. А Юля пошла в фонды — перебирать новые поступления.
Однажды в музее появился мужчина, который не задавал глупых вопросов. Он ходил по залам молча, подолгу останавливался у витрин, рассматривал детали, читал таблички. Когда экскурсия закончилась, он подошёл к Юле и спросил:
— А где можно посмотреть опытные образцы? Те, что не пошли в серию?
Юля удивилась. Такие вопросы задавали только специалисты.
— Вы оружейник?
— Конструктор, — коротко ответил он. — Из Коврова. Приехал в командировку на ваш завод.
Его звали Дмитрий. Он работал на знаменитом заводе имени Дегтярёва, разрабатывал новые системы вооружения. В Ижевск приехал перенимать опыт и знакомиться с архивами.
— У вас здесь уникальные вещи, — говорил он, разглядывая опытный образец автомата шестидесятых годов. — Смотрите, эта затворная группа — гениально просто. А не пошло в серию, потому что технологически сложно.
Они проговорили три часа. Юля показывала, рассказывала, Дмитрий слушал, задавал вопросы, спорил, соглашался. Когда закрывали музей, он спохватился:
— Ой, извините, я вас задержал. Вы, наверное, домой торопитесь?
— Нет, — улыбнулась Юля. — Я домой не тороплюсь. Дома меня никто не ждёт.
— А меня ждёт только кошка, — усмехнулся Дмитрий. — Может, поужинаем вместе? Я здесь никого не знаю, город незнакомый...
Юля согласилась. Впервые в жизни она согласилась пойти куда-то с незнакомым мужчиной. Потому что впервые встретила того, кто говорил с ней на одном языке.
Они сидели в маленьком кафе на Советской, ели перепечи и говорили об оружии. О том, почему АК-47 стал легендой, а его конкуренты — нет. О том, что надёжность важнее скорострельности. О том, что в оружии, как и в людях, главное — не подвести в решающий момент.
— Я разведён, — сказал Дмитрий, когда принесли чай. — Жена не выдержала моей работы. Говорила, что я женат на заводе, а не на ней.
— А это так? — спросила Юля.
— Было так, — кивнул он. — Я правда жил работой. А теперь думаю: может, зря. Работа работой, а домой возвращаться не к кому — тоскливо.
Юля молчала. Она думала о том, что они очень похожи. Оба живут своим делом, оба одиноки, оба ищут чего-то настоящего, нержавеющего.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — у нас в музее есть один экспонат, который я особенно люблю. АК-47 первой серии, выпуска пятьдесят первого года. Он прошёл Корею, Вьетнам, Афганистан, Чечню. Весь в царапинах, приклад обгорел, но работает до сих пор. Я смотрю на него и думаю: вот она, настоящая любовь. Не та, что блестит, а та, что выдерживает.
Дмитрий посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты странная, — сказал он. — Очень странная. Но мне такие нравятся.
Командировка закончилась, Дмитрий уехал в Ковров. Но звонил каждый вечер. Не чтобы просто спросить «как дела», а чтобы обсудить рабочие моменты, спросить совета, поделиться новостями.
Через полгода он приехал снова. Уже не в командировку, а насовсем.
— Перевёлся, — сказал он, стоя на пороге музея с одним чемоданом. — Нашёл здесь работу. И не только работу.
Юля молча обняла его. Впервые в жизни она не подбирала слов, не анализировала, не оценивала. Просто прижалась и замерла.
— Я знаю, что я не подарок, — прошептал Дмитрий. — Я сложный, я работаю сутками, я могу пропадать на заводе неделями. Но я никогда не предам. Как твой АК.
— Как наш АК, — поправила Юля.
Они поженились через год. Свадьба была скромная — расписались в ЗАГСе и пошли в музей. Дмитрий настоял.
— Я хочу, чтобы это место было с нами всегда, — сказал он. — Здесь мы встретились, здесь и начнём.
Директор музея разрешил им устроить маленький фуршет в выставочном зале, среди стендов с оружием. Гости смеялись: «Необычная свадьба». А Юля и Дмитрий чувствовали, что это самое правильное место на земле.
Теперь у них двое детей. Сын и дочка. Сына назвали Михаилом — в честь Калашникова. Он с детства разбирает и собирает автомат быстрее, чем некоторые взрослые.
— Конструктором будет, — довольно говорит Дмитрий.
— Главное, чтобы человеком хорошим был, — отвечает Юля. — А профессия — дело наживное.
Они до сих пор работают вместе — Дмитрий на заводе, Юля в музее. Иногда она водит экскурсии для его коллег, и он смотрит на неё из последних рядов, как в тот первый раз, когда они встретились.
В её взгляде — всё та же любовь к оружию. Но теперь в нём появилось что-то ещё. Та самая надёжность, которую она искала всю жизнь. Та, что не подводит в любых условиях. Та, что работает безотказно.
Как легендарный автомат. Как её муж. Как её семья.
**История 9. «Буммаш» (Вера)**
Вера жила в районе Буммаша всю жизнь. Здесь она родилась, здесь ходила в школу, здесь встретила первую любовь, здесь потеряла её, когда парень уехал в Москву и не вернулся.
Район этот в Ижевске особенный. Вырос вокруг огромного завода бумагоделательных машин, отсюда и название. Пятиэтажки, широкие улицы, вечно заставленные машинами дворы, бабушки на лавочках, дети на площадках. Люди здесь жили просто и дружно, как одна большая семья.
Вера работала в местной поликлинике медсестрой. Каждый день — очередь больных, уколы, процедуры, карточки. Работа не сахар, но Вера любила её. Любила помогать, любила, когда бабушки говорили «спасибо, дочка», любила чувствовать себя нужной.
Внешность у неё была простая, но какая-то очень своя, домашняя. Русые волосы, собранные в пучок, добрые карие глаза, руки, которые умели делать больно, но всегда старались делать ласково. Мужчины в очереди засматривались, но Вера не обращала внимания. Мало ли кто засматривается.
— Вер, ну когда ты уже замуж выйдешь? — вздыхала мама. — Тридцать лет, а всё одна.
— Мам, я не одна. У меня работа, подруги, ты. И потом, не в количестве лет счастье.
— А в чём?
— В том, чтобы рядом был тот, с кем не страшно состариться.
Вера знала, о чём говорит. Она видела в поликлинике много одиноких стариков, которые приходили просто поговорить, потому что дома никого нет. И много пар, которые держались за руки даже в очереди к кардиологу. Вот за чем она хотела — за этими руками, за этой поддержкой, за этим «вместе».
Однажды в процедурный кабинет зашёл мужчина. Высокий, сутулый, с усталыми глазами. Сел на стул, закатал рукав.
— Давление померить?
— Нет, — он покачал головой. — Укол надо. Врач прописал, курс на месяц.
Вера посмотрела карту. Диагноз — язва, обострение. Прописаны уколы.
— Работаете? — спросила она, чтобы отвлечь от боли.
— Работаю. На заводе, слесарем. А вы?
— Я здесь и работаю, — улыбнулась Вера. — Видите, колю людей.
— Больно, — поморщился он.
— Потерпите. Главное, что лечит.
Его звали Николай. Он приходил каждый день в одно и то же время, садился на тот же стул, закатывал тот же рукав. Вера привыкла к нему, ждала этих пяти минут, когда можно поговорить ни о чём.
— А вы почему одна? — спросил он как-то. — Такая добрая, красивая...
— А вы почему один? — парировала Вера.
— Развёлся, — вздохнул он. — Жена ушла к другому. Сказала, что я скучный, что ничего не хочу, что всю жизнь на заводе просижу.
— А вы хотите?
— Чего?
— Чего-то другого?
Николай задумался. Потом покачал головой.
— Не хочу. Я свой завод люблю. И район этот люблю. И город свой.
— Если это скучно, то я скучный и есть, — закончил Николай. — Но мне кажется, нормально это — любить то место, где живешь. Не обязательно в Париж уезжать, чтобы счастливым быть.
Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Сколько раз она слышала от мужчин: «Вот уеду в Москву, там заживу», «Здесь тоска зеленая, надо валить». А этот сидел в процедурном кабинете обычной поликлиники в обычном спальном районе и говорил такие простые и правильные слова.
— Я тоже так думаю, — тихо сказала Вера. — Мне здесь хорошо. Я каждый угол знаю, каждую бабушку. Они меня с детства помнят. Это же дорогого стоит.
Николай кивнул и вдруг улыбнулся — впервые за все дни, светлой, открытой улыбкой.
— А давайте я вас в кино приглашу? Когда уколы закончатся. У нас в районе кинотеатр есть, старый, но работает. Там сейчас как раз комедия идет.
Вера улыбнулась в ответ:
— Давайте. Только учтите: я после работы уставшая, могу заснуть.
— А я буду будить, — пообещал Николай.
Через месяц они уже встречались. Ходили в то самое кино, гуляли по набережной Буммашского пруда, сидели в местной шашлычной, где подавали самое вкусное мясо в районе. Николай оказался не просто скучным слесарем — он играл на гитаре, знал старые песни и мог цитировать Высоцкого часами.
— Ты скрытный, — удивлялась Вера. — Столько времени прошло, а я и не знала.
— А чего хвастаться? — пожимал плечами он. — Гитара — она для души, не для показухи.
Весной Вера переехала к нему в двушку на улице Буммашевской. Квартира была старая, с облупившимися обоями и скрипучим полом, но Николай пообещал сделать ремонт.
— Своими руками, — сказал он. — Я же слесарь, руки из нужного места растут.
Ремонт затянулся на год, но Вера не ругалась. Ей нравилось приходить с работы и видеть, как он возится с инструментами, что-то пилит, строгает, красит. В доме пахло краской и стружкой, и это был запах общего будущего.
— Ты не жалеешь, что со мной связалась? — спросил как-то Николай, когда они сидели на кухне и пили чай после очередного дня ремонта.
— С ума сошел? — удивилась Вера. — Конечно, нет.
— Я простой мужик, заводской. Денег больших нет, перспектив особых тоже. Соседи вон новые машины покупают, а я на старой езжу.
— А мне не нужно больших денег, — искренне ответила Вера. — Мне нужно, чтобы человек рядом был настоящий. Не врун, не предатель, не временный. Ты же не временный?
Николай обнял ее крепко-крепко.
— Я навсегда, Вер. Если ты не прогонишь.
Через год они расписались. Свадьбу играли во дворе — накрыли столы прямо на лавочках, позвали всех соседей. Бабушки плакали от умиления, мужики пили за молодых, дети бегали вокруг с воздушными шарами.
— Я эту девочку с пеленок знаю, — говорила соседка тетя Зина, вытирая слезы. — Она всегда добрая была. И дождалась своего счастья.
Николай взял Веру за руку и шепнул:
— Слышишь? Ты дождалась. И я дождался.
Теперь у них двое детей — погодки, мальчик и девочка. Вера работает в той же поликлинике, только теперь в детском отделении. Николай всё так же на заводе, дорос до мастера.
Каждое утро они выходят из дома вместе — он на завод, она в поликлинику. По дороге обсуждают планы на вечер, кто забирает детей из сада, что купить в магазине. Обычные разговоры обычных людей. Но в этих разговорах — вся жизнь.
— Знаешь, — сказала как-то Вера, глядя, как Николай возится с сыном во дворе, — я ведь могла уехать. После школы звали в город, в институт, в общежитие. А я осталась здесь. Думала, вдруг кому-то нужна буду.
— И кому?
— Тебе, — улыбнулась Вера. — Оказалось, тебе.
Николай подхватил сына на руки, подошел к ней и поцеловал в макушку.
— Самая нужная, — сказал он. — На всю жизнь.
В районе Буммаша течет своя жизнь. Здесь не бывает громких событий, сюда редко приезжают туристы, здесь просто живут люди. Но именно здесь, в этих старых пятиэтажках, среди этих бабушек и детей, и есть то самое настоящее, за чем Вера охотилась всю жизнь.
Простое. Домашнее. Настоящее.
**История 10. «Спортивная» (Аня)**
Аня встала в пять утра, как делала это последние пятнадцать лет. Зарядка, завтрак, сборы — и на лыжню. Даже летом, когда снега нет, она выходила на роллеры и накатывала километры по дорожкам парка Кирова.
Она была мастером спорта по биатлону. Когда-то выступала за сборную, ездила на чемпионаты Европы, была близка к медалям, но травма поставила крест на большой карьере. Аня не сломалась — вернулась в Ижевск и стала тренером в спортивной школе.
— Ты могла бы уехать, — говорили ей. — В Москве, в Питере тренеры больше получают.
— А здесь кто будет детей учить? — отвечала Аня. — Здесь мой регион, моя республика. Я отсюда.
Внешность у неё была под стать спорту — подтянутая, сухая, жилистая. Короткая стрижка, скулы, обветренное лицо. Никакой косметики, никаких каблуков — только спортивная форма да лыжные ботинки. Мужчины на неё засматривались, но подходить боялись. Слишком серьёзная, слишком собранная, слишком занятая.
А Аня действительно была занята. С утра до вечера на стадионе, потом разбор тренировок, планирование нагрузок, работа с юными спортсменами. Личной жизни не было совсем, и её это устраивало.
— Тебе же тридцать уже, — вздыхала мама. — Пора замуж, детей рожать.
— Мам, я детей и так рожаю, — отшучивалась Аня. — Вон их у меня сколько, в секции. Двадцать семь человек.
— Это не твои, — не сдавалась мама. — Своих надо.
Аня отмахивалась и уходила на тренировку. Она не верила в любовь с первого взгляда, в сказки и принцев. Она верила в результат, в труд, в дистанцию. И в то, что рано или поздно на её трассе появится тот, кто выдержит темп.
Он появился не на трассе, а в тире. Аня пришла проверить, как идёт подготовка к соревнованиям по стрельбе, и увидела незнакомого мужчину, который помогал её мальчишкам чистить винтовки.
— Вы кто? — спросила она строго.
— Я? — он поднял голову. — Я Сергей. Новый тренер по стрельбе. Меня вчера взяли.
Аня присмотрелась. Лет сорок, седина на висках, руки в масле, взгляд спокойный, уверенный.
— А где раньше работали?
— В армии, — коротко ответил он. — Двадцать лет отслужил, стрелков готовил. Теперь на пенсии, вот решил к детям пойти.
Аня кивнула и отошла. Но почему-то весь день вспоминала его руки — сильные, умелые, спокойные.
Они стали работать вместе. Сергей оказался молчуном — на тренировках говорил только по делу, не отвлекался на пустые разговоры, не кокетничал, не пытался понравиться. Ане это нравилось. Она сама не любила трепа.
— Слушай, — сказал он однажды, когда они сидели в тренерской после тренировки. — А почему ты одна?
— А почему ты спрашиваешь? — насторожилась Аня.
— Просто интересно. Ты красивая, умная, с детьми ладишь. Мужики вокруг должны роем виться.
— Должны, но не вьются, — усмехнулась Аня. — Боятся, наверное. Или я слишком строгая.
— Не строгая, — покачал головой Сергей. — Собранная. Это разные вещи.
— А ты почему один?
Сергей помолчал, потом ответил:
— Жена умерла. Пять лет назад. Рак. Я после этого в работу ушёл, в армию. А теперь вот вышел на пенсию и понял: одному тоскливо.
Аня не знала, что сказать. Она привыкла к травмам, к поражениям, к боли физической. Но такая боль была ей незнакома.
— Тяжело, наверное, — только и выдохнула она.
— Тяжело, — кивнул Сергей. — Но жить-то надо. Дети вон ждут.
Они стали чаще задерживаться после тренировок. Сначала просто пили чай в тренерской, потом начали гулять по стадиону, потом — ходить в кафе. Сергей рассказывал про армию, про стрельбы, про то, как учил солдат попадать в цель. Аня — про спорт, про соревнования, про травму, которая сломала карьеру.
— Ты не сломалась, — сказал Сергей однажды. — Ты сильнее стала. Я таких людей уважаю.
Аня впервые за долгое время почувствовала, что краснеет.
— Слушай, — сказал он вдруг. — А давай попробуем? Я понимаю, у меня багажа много, и у тебя своя жизнь, но...
— Давай, — перебила Аня. — Не надо долгих разговоров. Я не люблю.
Они поженились через полгода. Свадьбы не было — расписались и поехали на базу отдыха в Удмуртию на три дня. Всё это время они катались на лыжах, стреляли в тире и почти не разговаривали. Им было хорошо вдвоём в тишине.
— Ты как я, — сказал Сергей в последний вечер. — Молчаливая. Со стороны кажешься холодной, а внутри — огонь.
— А ты разглядел? — улыбнулась Аня.
— Я по жизни цели вижу, — ответил он. — Ты моя цель была. Теперь — семья.
Через год у них родилась дочка. Назвали Снежаной — в честь зимы, лыж и белого снега, по которому Аня бегала всю жизнь.
— Спортсменка будет, — довольно говорил Сергей, глядя, как малышка ползает по ковру.
— Главное, чтобы счастливая, — отвечала Аня. — А спорт — дело наживное.
Теперь они работают вместе в той же спортивной школе. Сергей тренирует стрелков, Аня — лыжников. Иногда они пересекаются на стадионе, и он, проходя мимо, легонько касается её плеча. Этого хватает, чтобы понять: всё правильно.
— Знаешь, — сказала как-то Аня, глядя, как Сергей возится с дочкой, — я ведь не верила, что такое бывает. Думала, любовь — это для кино. А оказалось — в жизни тоже можно.
— Можно, — кивнул Сергей. — Главное — попасть в цель.
В Ижевске длинные зимы, и на лыжне всегда много народу. Аня теперь часто бегает не одна, а с мужем и дочкой в специальных санках. Они режут лыжню, ветер свистит в ушах, а внутри — тепло, которое не даёт замёрзнуть даже в самый сильный мороз.
**История 11. «Столица деревень» (Таня)**
Таня приехала в Ижевск из маленькой деревни в Шарканском районе. Дома остались родители, корова, огород и бескрайние поля, по которым она бегала в детстве босиком.
В городе она поступила в педагогический, выучилась на учителя начальных классов и осталась. Работала в школе на окраине, в районе новостроек, куда съезжались такие же, как она, приезжие со всей республики.
— Ты же деревенская? — спрашивали коллеги. — Скучаешь?
— Скучаю, — честно отвечала Таня. — Но здесь тоже хорошо. Детей много, работы много. А домой я каждое лето езжу.
Внешность у Тани была не городская — свежая, румяная, с косами, которые она укладывала вокруг головы. Никакой косметики, никаких наращиваний, только чистота и здоровье. Мужчины на улице оборачивались, но Таня не замечала. Она была занята — уроки, тетради, родительские собрания.
— Тань, ну когда ты замуж выйдешь? — вздыхала мама по телефону. — В деревне все твои одноклассницы уже по двое родили.
— Мам, я ещё молодая, — отмахивалась Таня. — Успею.
Но внутри неё жило твёрдое знание: она выйдет замуж один раз и навсегда. Так было в её роду — бабка прожила с дедом пятьдесят лет, родители двадцать пять и не думали расходиться. Измен, разводов, скандалов в их семье не знали.
— Мы удмуртки, — говорила бабушка. — Мы если любим, то навеки. Как земля.
Таня впитала это с молоком. Она не искала приключений, не ходила по клубам, не регистрировалась на сайтах знакомств. Она просто жила и ждала. Знала: её человек придёт, когда придёт время.
Он пришёл в школу. Новый учитель физкультуры, высокий, широкоплечий, с открытым лицом и спокойными глазами. Его звали Пётр, он тоже был из деревни — из Малой Пурги, приехал в город работать и остался.
— Ты Таня? — спросил он в первую же перемену, подойдя к её столу. — Мне сказали, ты тут главная по начальной школе.
— Не главная, — улыбнулась Таня. — Просто работаю.
— А я Пётр. Физрук новый. Буду твоих первоклашек мучить.
— Не мучить, а учить, — поправила Таня. — Они у меня хорошие.
Пётр смотрел на неё и улыбался. И Таня чувствовала, что эта улыбка — не пустая, не дежурная, а настоящая, тёплая.
Они стали встречаться на переменах, потом после уроков, потом по выходным. Пётр оказался простым и понятным, как сама Таня. Не пил, не курил, работал на двух ставках, помогал родителям в деревне.
— Ты чего в городе остался? — спросила Таня однажды. — В деревне же сейчас тоже можно жить.
— Можно, — согласился Пётр. — Но здесь дети. Им нужен спорт, нужен пример. А в деревне сейчас молодёжи мало, все в город уезжают. Вот я и здесь, чтобы хоть кого-то зацепить.
— А сам не хочешь обратно?
— Хочу, — честно сказал Пётр. — Но не сейчас. Сначала надо здесь дело сделать.
Таня смотрела на него и понимала: это он. Тот самый, про кого бабушка говорила — «с корнями». Кто не сорвётся, не убежит, не предаст. Кто будет пахать, как на своей земле, и растить детей, как урожай.
— Я тоже хочу обратно, — тихо сказала она. — Когда-нибудь. Чтобы дом, чтобы огород, чтобы дети бегали.
— Чтобы корова мычала по утрам, — подхватил Пётр. — Чтобы баня по субботам.
— Чтобы летом сено косить, а зимой на печке сидеть.
Они рассмеялись, и в этом смехе было что-то очень родное, очень правильное.
Через год они поженились. Свадьбу играли в деревне у Тани — с национальными песнями, с перепечами, с тамадой, который говорил на удмуртском так, что городские гости ничего не понимали, но плакали от умиления.
— Ну вот, — сказала бабушка, обнимая молодых. — Дождалась. Теперь у вас своё поле. Пашите.
Они не уехали в деревню сразу. Работали в городе, копили, строили планы. Таня родила двоих — мальчика и девочку. Пётр тренировал школьную футбольную команду и по вечерам возился с детьми.
Но каждое лето они уезжали на родину. Сажали огород, косили сено, топили баню, ходили в лес за грибами. Дети бегали босиком по траве, пили парное молоко и засыпали под стрекот кузнечиков.
— Пап, а мы здесь навсегда останемся? — спросил как-то сын.
— Нет, — ответил Пётр. — Здесь мы пока в гостях. А навсегда будем потом.
— Когда потом?
— Когда вы вырастете и захотите так же.
Прошло десять лет. Таня и Пётр всё ещё в городе, всё ещё работают в школе. Но на родительской земле они построили дом — небольшой, тёплый, со своей баней и огородом.
— Скоро уедем, — говорит Таня, глядя, как дети бегают по двору. — Ещё немного, и насовсем.
— Успеем, — кивает Пётр. — Нам торопиться некуда. Мы же навсегда.
В городе их считают городскими, в деревне — своими. Они живут между двумя мирами, но в каждом из них чувствуют себя дома. Потому что дом — это не место. Дом — это люди, которые рядом.
Таня до сих пор красива той особенной красотой, которая не вянет с годами. В её глазах — спокойствие человека, который нашёл своё место в жизни. В её руках — тепло, которым она согревает мужа и детей.
Она приехала в Ижевск из деревни, чтобы стать городской. А стала собой. Просто женщиной, которая умеет ждать, верить и любить по-настоящему. Так, как умеют только те, у кого есть корни.