— Я не могу тебя такую маме показать. Полин, ну ты посмотри на себя. А у нее давление скаканёт, если она это увидит. Ну куда? Лёша даже не вышел из подъезда полностью. Он стоял в проеме, придерживая тяжелую железную дверь ногой в дорогом ботинке. Словно выстраивал границу. Туда — в тепло, в светлый подъезд с консьержкой нельзя. Там стерильно. Там покой. А я стояла на ветру, в расстегнутой куртке, накинутой прямо на домашнюю футболку. Руки спрятала в карманы. Меня трясло. Не от холода — ноябрь в этом году выдался сырым, но не морозным. Трясло от унижения, которое накатывало волнами. — Лёш, мне некуда идти, — тихо сказала я. Голос сорвался.
— Бабушка снова… она перепутала бутылки. Вылила ведро с химией прямо в коридоре, я начала вытирать, а она… Она не узнала меня. Кричала, выгоняла. У меня руки горят. Я вытащила ладони из карманов. В свете уличного фонаря они выглядели пугающе. Кожа, испорченая едким средством и моей вечной аллергией на нервной почве, покрылась пятнами. Это не переда
Публикация доступна с подпиской
Ловцы откликаЛовцы отклика