Его звали Матвей, и его жизнь была расписана по минутам на год вперёд. До его совершеннолетия, до дня «Икс», когда он должен был официально занять место в совете директоров империи отца, оставалось ровно пять дней. Пять дней запланированной свободы перед клеткой с золотыми прутьями.
Он шел по набережной, провожаемый взглядами охраны, замаскированной под случайных прохожих. Матвей ненавидел это. Он ненавидел свой костюм за тысячу долларов, который душил его, ненавидел идеальный пробор и запах дорогого парфюма, который, казалось, въелся в кожу.
В руках он держал стакан с только что купленным свежевыжатым соком. Навстречу, зацепившись ногой за трещину в плитке, летела девчонка. Она была полной противоположностью ему: дешевые кеды, выцветшие джинсы, растрепанные волосы цвета воронова крыла и огромный рюкзак, из которого торчали какие-то тряпки и бутылки.
Она споткнулась. Матвей, воспитанный лучшими педагогами по этикету, рефлекторно дернулся, чтобы помочь, но было поздно. Рюкзак перевесил, она врезалась в него плечом, и стакан с соком, описав дугу, выплеснул свое содержимое прямо на его шелковую рубашку и пиджак. Холодная, липкая жидкость растеклась по груди.
— Чёрт! — выдохнул он, глядя на липкое пятно.
Девчонка подняла голову. В её огромных серых глазах плескался не испуг, а какая-то отчаянная усталость. Она быстро оглядела его с ног до головы, оценила часы на его запястье, идеальную обувь и, видимо, прикинула стоимость его одежды в уме.
— Ой, — только и сказала она. Потом её взгляд упал на свою руку. В руке она сжимала небольшую пластиковую бутылочку с распылителем, из которой только что, судя по всему, брызгала на цветы в городской клумбе. На бутылке детским почерком было написано «Водичка для роста».
— Ты… ты меня соком облила, — медленно произнес Матвей, чувствуя, как внутри закипает злость на весь мир. — Ты понимаешь, сколько стоит этот костюм?
— Понимаю, — неожиданно спокойно ответила она. — Больше, чем я заработаю за год. Но я облила тебя не соком. Ты сам облился. А я… — она посмотрела на пульверизатор, — я брызгаю цветы. Чтобы росли.
Матвей хотел сказать что-то резкое, но вместо этого выпалил:
— Какая разница? Ты вообще смотришь, куда прешь?
— Смотрю, — она вздохнула, и вдень усталости в её глазах сменилась странным любопытством. Она смотрела не на пятно, а на его лицо. — Слушай, богатенький. У тебя такой вид, будто тебя самого поливать надо. Засох ты совсем.
— Что? — опешил он.
Не успел он и глазом моргнуть, как она поднесла свой пульверизатор и нажала на распылитель. Тонкая, прохладная струя воды ударила ему прямо в лицо. Вода была чистой, без запаха, но она словно смыла с него невидимую пленку. Матвей зажмурился, а когда открыл глаза, девчонка уже стояла в двух шагах, готовая убежать.
— Это не просто вода, — сказала она серьезно. — Это вода, которой я поливаю свои мечты. Дарю. Бесплатно. Чтобы ты наконец увидел что-то, кроме ценников.
Она развернулась и побежала в сторону остановки, ловко лавируя между прохожими. Охрана Матвея, наблюдавшая за этой сценой, уже двинулась было к ней, но он остановил их жестом.
Он стоял посреди набережной, мокрый, липкий от сока, с каплями странной воды на лице. И чувствовал себя… живым. Впервые за последние несколько лет.
Он смотрел, как она исчезает в толпе, и думал о том, что она сказала. «Засох ты совсем». До дня рождения оставалось пять дней. Пять дней, чтобы решить, кем он хочет быть: идеальным наследником или человеком, которого однажды полили «водичкой для роста» просто так, за просто так, от широты души, которую никто не мог купить.
Он поймал своё отражение в витрине. Мокрые волосы, липкая рубашка, но глаза… они действительно смотрели по-другому. Словно в них, наконец, проклюнулся первый робкий росток.
Он простоял так еще минуту, чувствуя, как капли воды с его лица смешиваются с липким соком на рубашке. Охрана переглядывалась — босс явно вел себя странно. Обычно в такой ситуации он бы уже разнос устроил, а тут стоял и улыбался. Улыбался, чёрт возьми.
— Свободны, — бросил он подошедшему начальнику охраны. — Я пешком дойду.
— Матвей Андреевич, но инструкция...
— Инструкцию можете скрутить в трубочку и засунуть себе в... карман, — поправился он в последний момент. — Всё, я сказал.
Он скинул пиджак, повесил его на руку и пошел в ту сторону, куда убежала девчонка. Сам не зная зачем. Просто ноги несли.
Он нашел её через два квартала, у остановки. Она сидела на лавочке, ссутулившись, и крутила в руках тот самый пульверизатор. Рядом стоял потрепанный рюкзак. Она не заметила его сразу — смотрела куда-то вдаль, на проезжающие машины, и лицо у неё было такое, будто она сейчас решает сложнейшее уравнение в мире.
— Водичка ещё осталась? — спросил он, подходя.
Она вздрогнула, подняла глаза и узнала его. На секунду в её взгляде мелькнул испуг, но потом она хмыкнула:
— Ты что, выследил меня? Мстить будешь? Костюм стирка не берёт?
— Берёт, — он сел рядом, на самом краешке скамейки. — Я не мстить. Я... как тебя зовут?
— Катя, — ответила она после паузы.
— Катя с водичкой для роста, — кивнул он. — А я Матвей. Которого поливать надо.
Она фыркнула, пряча улыбку.
— Слушай, Кать, — он вдруг заговорил быстро, будто боялся, что она сейчас встанет и уйдет. — Ты сказала про мечты. Про то, что этой водой поливаешь их. А можно... можно мне ещё? Одну каплю? Я заплачу.
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— За мечты не платят, — сказала она тихо. — Мечты либо есть, либо нет. Водичка просто помогает им расти. Но сначала надо посадить семечко.
— А если семечка нет? — спросил он, и в его голосе вдруг прозвучало столько отчаяния, что Катя вздрогнула.
— У всех есть, — она протянула ему пульверизатор. — Держи. Сам попробуй. Только не в лицо больше, а в ладони. И представь что-то... своё. Самое заветное.
Он взял пластиковую бутылку, такую дешёвую и нелепую в его руках, привыкших к гладкому металлу дорогих гаджетов. Брызнул в ладонь. Вода была обычной, прохладной, чуть пахла пластиком. Он сжал пальцы, чувствуя, как капли стекают по коже.
И вдруг понял, что не может ничего представить.
Ни одной своей мечты. Только пункты в ежедневнике отца, только галочки в списке обязательных дел, только «надо» и «должен». Ни одного «хочу».
— Не получается? — тихо спросила Катя.
— Пусто, — признался он хрипло. — Там пусто, Кать. Вообще ничего.
Она молчала долго. Так долго, что он уже решил — сейчас встанет и уйдет, оставит его с этим оглушительным открытием.
— Значит, будем сажать с нуля, — сказала она наконец. И улыбнулась. Впервые по-настоящему — светло и открыто. — У меня есть целых пять дней до моего отъезда. Хватит?
— Какого отъезда? — не понял он.
— В другой город. Поступать. В театральный, — она смутилась. — Глупо, да? Дочка уборщицы — в театральный. Мечта детства. Только денег на репетитора нет, и на дорогу еле насобирала. Но я всё равно поеду. Попробую.
Матвей смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то щемит. Эта девчонка с пульверизатором за пять копеек собирается штурмовать театральный, потому что у неё есть мечта. А у него с его миллионами — пустота.
— Пять дней, — повторил он. — А что мы будем делать эти пять дней?
— Сажать твои мечты, — пожала она плечами. — Для начала научим тебя хотеть. Хотя бы мороженого. Ты когда ел мороженое в последний раз?
Он задумался. Кажется, лет в двенадцать. Потом диетологи запретили, нутрициологи вычеркнули, отец сказал, что это «несолидно».
— Пойдём, — она вскочила, подхватывая рюкзак. — Тут за углом есть ларёк. Там такое мороженое... пальчики оближешь. И стоит копейки.
Он встал, всё ещё сжимая в руке её пульверизатор.
— А это? — спросил, показывая бутылку.
— Оставь себе, — махнула рукой Катя. — Как говорится, для полива. Вдруг прорастёт что.
И они пошли к ларьку с мороженым — миллионер в рубашке с пятном от сока и девочка с пульверизатором в рюкзаке. Охрана плелась на почтительном расстоянии, не понимая ровным счётом ничего.
Впереди было пять дней. Пять дней, чтобы вырастить то, что нельзя купить ни за какие деньги.
Они провели вместе все пять дней.
Первый день — мороженое за копейки, которое оказалось вкуснее любого десерта из ресторана, потому что Катя смеялась, глядя, как он возится с обёрткой, и у него на подбородке остался шоколадный след.
Второй день — прогулка по крышам. Катя знала какой-то чёрный ход в старом доме в центре, и они сидели на самом краю, свесив ноги, смотрели на закат и слушали, как город внизу гудит, словно огромный улей.
— Не страшно? — спросила она, кивая вниз.
— С тобой — нет, — ответил он и вдруг понял, что это правда.
Третий день — она тащила его в парк аттракционов, заставляла кататься на чёртовом колесе, есть сахарную вату, которая липла к пальцам, и стрелять в тире. Он выиграл ей огромного плюшевого зайца, которого она прижимала к себе так бережно, будто это был не заяц, а что-то бесконечно ценное.
— У меня в детстве не было таких игрушек, — призналась она тихо. — Мама с работы приходила, мы сразу спать. Некогда было.
Матвей промолчал. У него были горы игрушек. И ни одной, которую бы он запомнил.
Четвёртый день оказался самым тяжёлым. Они просто бродили по городу, и Катя рассказывала о театре. О том, как хочет играть на сцене, как репетирует по ночам монологи, как читает пьесы в старой библиотеке, потому что на новые книги денег нет.
— А если не поступишь? — спросил он.
— Поступлю, — ответила она твёрдо. — Я туда попаду. Даже если придётся сто раз пробовать.
Он смотрел на неё и завидовал. Белой завистью. У неё было то, чего у него не отнять, — огонь внутри.
Перед сном он позвонил своему личному помощнику.
— Узнай всё про приёмную комиссию театрального института в городе N. И про репетиторов. Самых лучших.
— Зачем вам, Матвей Андреевич?
— Не мне, — отрезал он. — Просто сделай.
Пятый день наступил слишком быстро.
Они сидели в том же сквере, где всё началось. Катя уезжала вечерним поездом. Рюкзак с зайцем, торчащим сверху, стоял рядом. Матвей вертел в руках пульверизатор — уже почти пустой.
— Ну что, — спросила она тихо. — Проросло?
Он посмотрел на неё. На её серые глаза, на выбившуюся прядь волос, на руки с облупившимся лаком на ногтях.
— Проросло, Кать. Ещё как проросло.
Она улыбнулась, но в уголках глаз дрожала грусть.
— Мне пора.
— Я знаю.
Он встал, помог подняться ей. Достал из кармана куртки конверт — плотный, тяжёлый.
— Это тебе. Не спорь, — остановил он её, увидев, как она открывает рот. — Там не деньги. Ну, почти не деньги. Там контакты. Репетиторы, которых я нашёл. Они лучшие. И билеты. Туда и обратно, на всякий случай. И немного на первое время, пока не устроишься.
— Матвей, я не могу...
— Можешь, — он взял её за руку и вложил конверт в ладонь. — Это не подачка, Кать. Это... это плата за полив. Ты вырастила во мне то, чего не было. Самое честное, что у меня теперь есть.
Она смотрела на конверт, и по щеке потекла слеза.
— Я напишу тебе, — сказала она хрипло. — Как поступлю. Обязательно напишу.
— Пиши, — кивнул он. — Я буду ждать.
Они стояли друг напротив друга, и весь город замер где-то в стороне. Потом она порывисто обняла его — быстро, крепко, по-детски доверчиво — и отпрянула.
— Поливай, — сказала она, кивая на пульверизатор. — Не забывай.
И побежала к остановке, не оглядываясь. Только заяц в рюкзаке подпрыгивал в такт шагам.
Матвей смотрел ей вслед, пока автобус не скрылся за поворотом. Потом поднял пульверизатор, брызнул последними каплями себе в ладонь и зажмурился.
Он представил. Ярко, отчётливо, впервые в жизни.
Сцену. Софиты. Её на сцене. И себя в зрительном зале, аплодирующего стоя.
---
Прошло три года.
В театре города N была премьера. Молодая актриса, о которой говорила вся театральная общественность, играла главную роль. Катя — теперь уже Екатерина Сергеевна — выходила на поклоны под овации. Букеты летели на сцену, кто-то кричал «Браво!».
Она улыбалась, кланялась, а сама шарила глазами по залу. Искала кого-то одного.
Он сидел в девятом ряду, в самом центре. Обычный пиджак, никакой охраны — только глаза, смотрящие на неё с такой гордостью, что у неё перехватывало дыхание.
После спектакля они встретились в фойе. Стояли друг напротив друга, и оба не знали, с чего начать.
— Ты приехал, — сказала она наконец.
— Я же обещал, — улыбнулся он.
Она заметила в его руках знакомую пластиковую бутылку — старую, потёртую, с детской надписью «Водичка для роста».
— Ты сохранил?
— Поливал каждый день, — кивнул он. — Работает. Смотри, что выросло.
Он протянул руку, и она увидела на его пальце простое кольцо — не золотое, не платиновое, а самое обычное, из недорогого металла.
— Твоя мама одобрила? — спросила она шёпотом.
— Я теперь сам одобряю, — ответил он. — Помнишь, пять дней свободы перед клеткой? Я выбрал свободу. Насовсем.
У неё защипало в глазах.
— Матвей...
— Катя, — он взял её за руку. — Ты облила меня водой пять лет назад. Или три — какая разница. Главное, что без этой воды я бы так и остался засохшим растением в золотом горшке. А теперь... теперь я хочу поливать тебя каждый день. Всю жизнь. Согласна?
Она рассмеялась сквозь слёзы и кивнула.
В фойе театра, под портретами великих актёров, они стояли обнявшись, и никто из проходящих мимо не знал, что эта история началась с пятна на дорогом пиджаке и пластиковой бутылки с водой для цветов.
А пульверизатор так и остался у Матвея. Теперь он стоял на подоконнике в их общей квартире, рядом с горшком, где рос самый обычный, но бесконечно любимый цветок.
Иногда по утрам Катя брызгала на Матвея водой, приговаривая:
— Расти большой.
И он смеялся, потому что знал: он уже вырос. Впервые в жизни — по-настоящему.
Конец