Каша на плите убежала ровно в тот момент, когда у Лены зазвонил телефон, а мама в соседней комнате снова уронила чашку с водой. Лена метнулась к плите, выключила газ, чертыхнулась, глядя на белую пену, ползущую по чёрной эмали, и только потом схватила трубку. Внутри всё сжалось — звонили из больницы.
— Елена Викторовна? — голос врача был сухим и скрипучим, как старый паркет. — Состояние стабильное, но прогноз, сами понимаете... Готовьтесь забирать. Реабилитация — это теперь ваша забота.
Лена сползла по стене на табуретку. «Готовьтесь забирать». Куда? В двушку, где в одной комнате они с мужем, а в другой — двое сыновей-подростков? Но выбора не было. Это мама.
Вечером, когда муж, Сергей, вернулся с работы, Лена уже всё решила. Она жарила котлеты — запах лука и мяса обычно успокаивал его, настраивал на мирный лад. Сергей, высокий, плечистый, с тем самым выражением лица «добытчика», которое Лена когда-то так любила, устало стянул ботинки.
— Серёж, нам надо поговорить, — начала она, накладывая ему пюре. Руки предательски дрожали, ложка звякнула о тарелку.
— Опять что-то в школе? — он даже не поднял глаз, уткнувшись в телефон. — Денег на шторы сдать?
— Маму выписывают. В четверг.
Сергей замер с вилкой у рта. Медленно положил её обратно.
— И?
— Я забираю её к нам.
Он отложил телефон. В кухне повисла тишина, слышно было только, как гудит холодильник и капает вода из крана, который Сергей обещал починить ещё полгода назад.
— Лена, ты в своём уме? — голос у него был тихий, но от этого ещё более страшный. — Куда к нам? На голову мне?
— Серёжа, это инсульт. Она не ходит. Я не могу её бросить одну в деревне. Сиделка стоит сорок тысяч в месяц, у нас таких денег нет.
— А у нас есть место? — он встал, стул противно скрипнул по линолеуму. — Пацаны где уроки делать будут? Я где отдыхать буду после смены? Я прихожу домой, хочу тишины, а не запаха лекарств и стонов.
— Мы поставим ей кровать в нашей комнате, а сами...
— Что «сами»? — перебил он. — На кухне спать будем? Или я к пацанам на двухъярусную залезу? Лена, не дури. Оформляй в интернат.
— Какой интернат?! Это моя мать! Она нас с тобой десять лет тянула, пока мы на ипотеку копили! Кто с детьми сидел, когда ты в командировки мотался? Кто тебе на машину добавил?
— Это было давно, — отрезал Сергей. Он подошёл к окну, засунув руки в карманы домашних брюк. — Я не нанимался санитаром работать. Я молодой мужик, мне жена нужна, а не сестра милосердия. Я хочу приходить в чистый дом, а не в хоспис.
— То есть ты предлагаешь мне сдать маму в богадельню?
Сергей резко повернулся. Его лицо перекосило, губы превратились в тонкую нитку.
— Я сказал: или твоя мать, или я. Я не собираюсь жить с тёщей-инвалидом. Мне покой нужен. Выбирай.
Лена смотрела на него и не узнавала. Семнадцать лет вместе. Семнадцать лет она гладила ему рубашки, собирала судочки на работу, лечила его гастрит, терпела его маму с её вечными советами. А теперь перед ней стоял чужой человек, который торговался за квадратные метры и свой комфорт.
— Серёж, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Если ты привезёшь её сюда — я уйду.
Лена молчала минуту. В голове почему-то крутилась мысль, что котлеты остынут.
— Собирай вещи, — тихо сказала она.
Он усмехнулся. Не поверил.
— Ты пожалеешь. Ты через неделю взвоешь и приползёшь ко мне, только я уже не приму.
— Уходи.
Сборы были долгими и мелочными. Сергей не просто уходил — он делил имущество.
— Телевизор я покупал, — бубнил он, снимая плазму со стены. На обоях остался светлый прямоугольник — как шрам. — И приставку игровую.
— Приставку детям оставь! — не выдержала Лена.
— Обойдутся. Пусть уроки учат, а не в игрушки играют. Машина, само собой, на мне. Кредит я плачу.
— А возить маму по врачам мне на чём? На автобусе?
— Твои проблемы. Ты же выбор сделала.
Он забрал даже дрель и набор отвёрток. В коридоре стояли сумки, набитые его одеждой, обувью, какими-то проводами. Последним ударом стало, когда он отстегнул поводок Джека — их спаниеля.
— Собаку я тоже забираю. Тебе всё равно некогда будет с ним гулять, а пёс ко мне привязан.
Джек виновато вилял хвостом, глядя то на хозяина, то на Лену.
— Серёжа, не смей. Дети любят его.
— Дети пусть бабушку любят.
Дверь захлопнулась. Лена осталась в тишине. На стене зияло пятно от телевизора, в углу валялась забытая собачья игрушка — резиновая кость, прокусанная до дыр. Она медленно сползла по двери на пол и заплакала. Не от горя — от страха. Как она теперь одна?
Начался ад. Лена назвала это про себя «тоннелем» — потому что нельзя ни остановиться, ни повернуть.
Утро начиналось в пять. Поменять памперс — мама, грузная женщина под девяносто килограмм, сопротивлялась, мычала что-то нечленораздельное, и Лене приходилось ворочать её, срывая спину. Помыть, покормить с ложечки — каша летела на пол, на халат, на свежее бельё. Потом поднять детей — Ваньку и Пашку — в школу. Завтрак на скорую руку: бутерброды, чай.
— Мам, а где папа? — спрашивал младший, Пашка, в первые дни.
— В командировке, — врала Лена. Язык не поворачивался сказать правду.
Потом работа. Лена была бухгалтером, взяла ещё две подработки на удалёнке. Ночами, когда дом затихал, она сидела на кухне, подсвечивая себе настольной лампой, и сводила балансы чужих фирм. Глаза слезились, цифры плясали, спина ныла так, что хотелось выть.
Денег катастрофически не хватало. Сергей переводил на детей по двадцать тысяч в месяц — больше выбить не получалось, основные доходы он проводил мимо карты. Всё уходило на лекарства, памперсы, пелёнки, массажиста для мамы.
Через месяц Сергей вернул Джека. Позвонил вечером, голос раздражённый: «Забирай собаку, подруга не хочет шерсть по квартире». Лена забрала. Пашка обнял спаниеля и не отпускал его весь вечер, а Лена думала, что хотя бы одно живое существо в этом доме радуется безусловно.
— Леночка, ты бы хоть поспала, — вздыхала соседка, тётя Валя, заходя за солью. Она видела тёмные круги под глазами Лены, её осунувшееся лицо.
— Некогда, тёть Валь. Отчётность сдавать надо.
Тётя Валя стала спасением. Одинокая пенсионерка, она приходила днём, пока Лена моталась по инстанциям или возила детей в секции — пришлось пересадить их на автобус, но иногда без машины было никак, и она просила знакомых.
— Иди, иди, я посижу с Петровной, — махала рукой соседка. — Мы с ней телевизор посмотрим. Она хоть и не говорит, а всё понимает.
Через полгода Лена узнала, как живёт Сергей. Город маленький, слухи летят быстрее ветра.
Встретила в магазине бывшую коллегу мужа, Светку. Та, хищно блестя глазами, тут же вывалила всё:
— Ой, Ленка, а твой-то Серёга как расцвёл! Видела его на днях в центре. На новой машине, «Тойоту» взял. С какой-то фифой под ручку. Молодая, лет тридцать, губы накачанные, вся из себя. Квартиру они сняли в новостройке, ремонт там забабахали. Говорит, в зал записался, кубики качает. Прямо вторую молодость переживает мужик!
Лена стояла с корзиной, в которой лежали дешёвые макароны и акционный кефир, и чувствовала, как к горлу подступает ком.
— Рада за него, — выдавила она.
— А ты чего такая замученная? — не унималась Светка, оглядывая её старый пуховик. — Совсем себя запустила. Мужика так не вернёшь.
— А я и не собираюсь возвращать.
Придя домой, Лена долго смотрела на себя в зеркало. Седина в корнях, морщинка между бровей стала глубже, руки сухие, в цыпках от постоянной стирки и уборки. Она вспомнила слова мужа — про тёщу, про покой, про хоспис. Теперь она сама чувствовала себя выжатой до нитки.
Но злость придала сил. Ах так? Кубики качаешь? Жизнью наслаждаешься? Ну и живи.
Она сжала зубы и продолжила тянуть лямку. Месяц за месяцем. Мама начала понемногу садиться. Потом — держать ложку. Первое внятное слово «Ле-на» прозвучало как музыка. Дети, видя, как мать бьётся, притихли, стали помогать. Старший, Ваня, научился мыть полы и чистить картошку. Младший читал бабушке вслух книги — «Карлсона», потом «Тома Сойера». Мама слушала и иногда пыталась улыбнуться правой стороной лица.
Они выжили. Притёрлись, научились радоваться мелочам: маминой улыбке, пятёрке сына, тому, что удалось купить курицу по скидке.
Прошло полтора года.
Был ноябрь, слякотный, серый, промозглый. Лена возвращалась с работы, таща тяжёлые сумки. Телефон в кармане звякнул. Незнакомый номер.
— Алло?
— Лен... Это я.
Голос Сергея она узнала не сразу. Он был глухой, сиплый, какой-то надтреснутый. Не голос уверенного в себе «добытчика», а голос человека, которого загнали в угол.
— Что тебе нужно? — холодно спросила она.
— Лен, тут такое дело... Отец.
У Сергея был отец, Виктор Петрович. Крепкий старик, бывший военный, жил один в соседнем районе. Лена с ним почти не общалась — он всегда был суровым, нелюдимым.
— Что с отцом?
— Инсульт. Вчера ударило. Парализовало правую сторону. Речь отнялась.
Лена остановилась посреди улицы. Пакет с продуктами оттянул руку. Полтора года назад она стояла вот так же — только тогда звонили ей.
— И что ты от меня хочешь?
Сергей помолчал. Слышно было, как он тяжело дышит.
— Я не знаю, что делать, Лен. Я его забрал из больницы, врачи выпихнули, сказали — дома долечивайте. А он... он не встаёт. Я ему суп даю, а он давится. Я не сплю третьи сутки. Он ночью кричит, мычит что-то, я не понимаю!
— А где твоя... подруга? — не удержалась Лена.
— Ушла, — коротко бросил он. — Как увидела, что отца привезли и запах пошёл... Собрала чемодан за полчаса. Сказала, что она на такое не подписывалась.
Слова эхом отозвались в голове Лены. «Я не нанимался... Я не собираюсь...»
— Ну так сдай его в интернат, — жёстко сказала Лена. — Ты же мне так советовал. Тебе же покой нужен.
— Лен, не начинай, — в голосе зазвучали слёзы. Злые и беспомощные. — Нет мест в интернатах, везде очереди на полгода. А платное я сейчас не потяну, я в ремонт вложился, кредитов набрал... Лен, помоги. Я не прошу денег. Просто скажи... как ты справлялась? Какой крем от пролежней брать? Почему он всё время пить просит, а глотать не может?
Лена стояла под мелким дождём. Люди бежали мимо, толкали её локтями. Ей бы сейчас злорадно рассмеяться, бросить трубку и пойти домой, где тепло, где мама уже сама сидит в кресле и смотрит сериал. Пусть хлебнёт. Пусть поймёт, каково это — когда спина горит огнём, а родной человек превращается в беспомощное тело.
Но она вспомнила Виктора Петровича. Как он однажды, ещё до свадьбы, неумело сунул ей в руку шоколадку: «Держи, дочка, Серёга у нас оболтус, но ты его в ежовых рукавицах держи». Он ни в чём не виноват. Он просто старик, которого предал собственный организм.
— Записывай, — сказала Лена.
— Что? — растерялся Сергей.
— Бери ручку и записывай. От пролежней — мазь с серебром, в аптеке спросишь, она дорогая, но помогает. Пелёнки бери шестьдесят на девяносто, они удобнее. Пить давай через трубочку или шприц без иглы, по чуть-чуть, чтобы не захлебнулся. И поворачивай каждые два часа. Слышишь? Каждые два часа, даже ночью. Иначе пятки сгниют.
— Слышу, Лен... Спасибо... А как кормить? Он плюётся.
— Блендером всё перемалывай. В пюре. И не горячее, тёплое. Если не ест — не пихай силой, только хуже сделаешь.
Она говорила минут десять. Диктовала телефоны массажиста — своего, проверенного, — объясняла, как менять бельё под лежачим, как подкладывать валик под спину. Сергей слушал, сопел, иногда переспрашивал.
— Лен... а он встанет?
— Не знаю, Серёж. Моя села через год. Но у всех по-разному. Готовься к долгому.
— Я понял.
Повисла пауза. Долгая, тягучая.
— Как пацаны? — тихо спросил он.
— Нормально. Ваня олимпиаду по физике выиграл.
— Молодец... Лен, прости меня.
— Противопролежневый матрас купи, — перебила она. — С ним легче будет. И себе валерьянки возьми, иначе свихнёшься.
Она нажала «отбой». Руки замёрзли. Но внутри было странно пусто и спокойно. Ни злости, ни торжества. Просто усталость.
В тот вечер она впервые за долгое время позволила себе просто сесть в кресло и закрыть глаза. Мама смотрела телевизор, дети делали уроки. Джек свернулся калачиком у её ног.
Сергей не вернулся. И она бы его не приняла.
Он звонил теперь раз в неделю. По воскресеньям.
— Лен, у него температура, что делать?
— Скорую вызывай, может быть пневмония застойная.
— Лен, он сегодня пальцами пошевелил!
— Хорошо. Делай гимнастику, я тебе скидывала видео.
Они не говорили о чувствах. Не вспоминали прошлое. Не обсуждали развод, который так и висел в воздухе. Их разговоры были сухими, деловыми, медицинскими.
— Памперсы по акции в «Магните», — писала она ему в мессенджере.
— Спасибо, успел взять, — отвечал он.
Однажды он приехал. Привёз деньги на детей — наличкой, больше, чем обычно. Стоял в прихожей, постаревший, осунувшийся, с теми же тёмными кругами под глазами, что были у неё год назад. От него пахло корвалолом и чем-то кислым — запахом, который въедается в одежду, в стены, в кожу, когда живёшь рядом с болезнью. Тем самым запахом, который он так ненавидел.
Джек выбежал в коридор, залаял, но к бывшему хозяину не подошёл — спрятался за ноги Лены. Сергей горько усмехнулся.
— Не узнаёт.
— Узнаёт. Просто отвык.
Он потоптался на пороге.
— Возьми деньги. Я машину продал, «Тойоту». Взял попроще, а разницу... вот. Вам нужнее.
Лена посмотрела на купюры, стянутые аптечной резинкой.
— Оставь себе. Тебе отца поднимать.
— Бери! — он сунул деньги на тумбочку. — Это детям. И... матери купи фруктов.
Он не попросился назад. И чаю не попросил. Развернулся и ушёл — в свою жизнь с судками, пелёнками и бессонными ночами. В тот самый быт, от которого он бежал и в который угодил с разбегу.
Лена закрыла дверь. Пошла на кухню, где закипал чайник.
— Кто приходил? — крикнула из комнаты мама. Речь у неё почти восстановилась, только иногда путала слова.
— Никто, мам. Ошиблись дверью.
Лена налила себе чаю. Крепкого, с лимоном. Посмотрела на телефон. Там висело сообщение от Сергея: «Отец уснул. Спасибо тебе».
Она ничего не ответила. Отпила из кружки и подумала, что завтра надо бы купить Ване новые кроссовки — старые совсем прохудились. А деньги Сергея очень пригодятся.
— Мам, чай будешь? — заглянул на кухню Пашка.
— Буду, сынок. Неси кружку.
За окном шёл мокрый снег. На кухне пахло лимоном и свежими булочками, которые принесла тётя Валя.