– Мам, ты же всё равно у тёти Зои на месяц едешь. Чего квартире пустовать? – Игорь говорил это по телефону таким лёгким, беззаботным тоном, будто предлагал не чужую квартиру сдать, а окно на проветривание открыть.
Нина Григорьевна стояла на кухне сестры в Рязани, куда приехала накануне, и держала телефон так крепко, что побелели костяшки пальцев. За окном моросил дождь, на плите посвистывал чайник, а в голове у Нины Григорьевны всё перемешалось – как будто кто-то взял коробку с пазлами и перетряхнул.
– Игорь, что значит «сдать»? – переспросила она. – Кому сдать?
– Ну, знакомые ребята ищут жильё на месяц. Приезжие, на вахту приехали. Им нужна квартира, а у тебя как раз пустует. Тридцать тысяч за месяц. Неплохие деньги, мам.
– Это моя квартира, Игорь.
– Ну да, твоя. Поэтому деньги – тебе. Мы с Оксаной только поможем: ключи передадим, проконтролируем. Мам, ну это же выгодно.
Нина Григорьевна выключила чайник. Рука слегка дрожала, хотя чайник был лёгкий, алюминиевый, ещё сестрин, с советских времён.
– Нет, – сказала она. – Я не хочу, чтобы в моей квартире жили чужие люди.
– Мам, ну чего ты? Подумай хотя бы.
– Я подумала. Нет.
Игорь помолчал, потом вздохнул – длинно, с присвистом, как делал всегда, когда не получал желаемого. Нина Григорьевна знала этот вздох с тех пор, как сыну было пять лет и он хотел мороженое перед обедом.
– Ладно, мам. Как скажешь.
Нина Григорьевна положила трубку и села за стол. Из комнаты вышла сестра Зоя, тоже пенсионерка, в вязаной кофте и шерстяных носках, хотя на дворе стоял сентябрь и было ещё тепло.
– Что случилось? – спросила Зоя. – Ты белая вся.
– Игорь хочет мою квартиру сдать, пока я здесь.
– Как это – сдать? Кому?
– Каким-то вахтовикам. На месяц. Говорит, тридцать тысяч.
Зоя села напротив и покачала головой.
– А ты?
– Отказала. Но, Зой, у меня нехорошее чувство. Знаешь, как бывает – вроде всё сказала, а внутри сосёт. Как будто он не послушает.
– Так позвони ещё раз. Скажи строже.
– Да куда строже? Я сказала «нет». Что ещё – нотариуса вызвать?
Зоя подлила ей чаю с мятой, и они просидели за столом допоздна. Говорили о разном: о Зоиных огурцах, которые в этом году уродились кривые, о соседке, которая завела третью кошку, о ценах на лекарства. Но Нина Григорьевна всё время возвращалась мыслями к квартире. К своей однокомнатной на пятом этаже в панельном доме на улице Мира. Тридцать девять квадратных метров, которые были её миром.
Квартиру эту Нина Григорьевна получила от завода тридцать один год назад, ещё при Союзе. Работала технологом на кондитерской фабрике, стояла в очереди на жильё восемь лет. Когда наконец дали ордер, она плакала прямо в кабинете начальника цеха. Потом был ремонт – своими руками, с помощью подруг. Клеили обои по вечерам, красили окна по выходным, укладывали линолеум под руководством соседа Михалыча из третьей квартиры, который работал на стройке и давал советы бесплатно, но с условием, что Нина испечёт ему торт «Прага». Она испекла три.
Потом приватизация. Нина Григорьевна стояла в очередях, собирала документы, ездила в бюро технической инвентаризации. Квартира стала её собственностью по закону. Её имя стояло в свидетельстве о праве, её фамилия – в лицевом счёте. Никто больше не мог забрать то, что она заслужила.
Игорь вырос в этой квартире. Там были отметки его роста на дверном косяке в ванной – карандашные чёрточки с датами. Там стоял его первый письменный стол, за которым он делал уроки, а потом собирал модели самолётов из картона. Нина Григорьевна сохранила всё: и чёрточки, и стол. Даже когда сын женился и переехал к Оксане, она не стала ничего менять. Просто жила одна в своей квартире и была этим довольна.
Игорю было тридцать семь. Он работал менеджером в фирме, которая продавала пластиковые окна. Работа непыльная, но и денег особых не приносила. Оксана сидела дома с младшим ребёнком, старший ходил в школу. Жили они в съёмной двушке и платили за неё двадцать пять тысяч в месяц. Нина Григорьевна понимала, что им тяжело. Она помогала: то продуктами, то деньгами на школьные принадлежности для внука, то просто приезжала посидеть с детьми, чтобы Оксана могла отдохнуть. Она не жалела ничего для семьи. Но квартиру свою она никому не отдавала, не обещала и не собиралась.
Прошла неделя. Нина Григорьевна жила у Зои, помогала на огороде, гуляла по рязанским улицам, ходила в храм на службу. Звонила Игорю через день – спрашивала, как дети, как работа. Он отвечал коротко, бодро, ничего подозрительного. Нина Григорьевна почти успокоилась. Почти.
А потом позвонила соседка Валентина Тихоновна. Бывшая учительница, восемьдесят лет, слух как у рыси и любопытство – как у кошки.
– Ниночка, здравствуй, – затараторила она. – А у тебя, значит, жильцы?
Нина Григорьевна села на табурет. Ноги вдруг стали ватными.
– Какие жильцы, Валентина Тихоновна?
– Ну, мужчины. Трое. Вчера заселились. Я в глазок смотрела – вещи таскали, сумки какие-то. Шумели до одиннадцати вечера. Я думала, ты знаешь.
– Я не знаю, – сказала Нина Григорьевна тихо. – Спасибо, Валентина Тихоновна.
Она положила трубку и некоторое время сидела молча. Зоя, которая всё слышала из соседней комнаты, вышла и посмотрела на сестру.
– Сдал? – спросила она.
– Сдал.
Нина Григорьевна набрала Игоря. Он не ответил. Она набрала ещё раз. Снова тишина. На третий раз ответила Оксана.
– Ниночка, здравствуйте, – голос невестки был медовым и немного виноватым, как у человека, который знает, что его поймали, но ещё надеется выкрутиться. – Игорь в душе. Перезвонит.
– Оксана, в моей квартире живут чужие люди.
Пауза. Потом:
– Ниночка, это временно. Игорь хотел вам сюрприз сделать. Деньги же...
– Какой сюрприз? Я сказала «нет». Я прямым текстом сказала «нет». Позови Игоря.
– Он правда в душе...
– Оксана, я перезвоню через десять минут. Если Игорь не возьмёт трубку – я вызову полицию. Чужие люди живут в моей квартире без моего согласия. Это незаконно.
Она не знала точно, насколько это незаконно и что именно скажет полиция, но знала одно: это её квартира, она не давала разрешения, и этого достаточно. Она работала на заводе тридцать два года и привыкла к тому, что правила – это правила. Если на чертеже стоит размер – значит, деталь должна быть именно такой. Если хозяйка сказала «нет» – значит, нет.
Через семь минут позвонил Игорь.
– Мам, ты чего? – голос у него был нервный, суетливый. – Зачем полицию-то? Это знакомые ребята, нормальные мужики. Они на вахту приехали, им месяц пожить.
– Игорь, я тебе запретила.
– Ну мам, ну я подумал – деньги же не лишние. Тебе же на лекарства пойдут. Мы с Оксаной хотели как лучше.
– Как лучше – это когда спрашивают. А когда делают за моей спиной – это по-другому называется. Я хочу, чтобы завтра утром эти люди выехали из моей квартиры.
– Мам, они уже заплатили!
– За что заплатили? За квартиру, которую ты не имел права сдавать? Ты не собственник, Игорь. Ты не имеешь никакого законного права распоряжаться моей недвижимостью.
– Мам, ну это же просто месяц...
– Завтра утром. Или я еду домой и разбираюсь сама.
Нина Григорьевна не стала слушать дальше. Отключила телефон и положила его экраном вниз на стол. Руки тряслись. Зоя молча налила ей корвалол, но Нина Григорьевна отодвинула стаканчик.
– Не надо корвалол. Мне голова нужна ясная.
Она просидела полночи на кухне, думая. Не о вахтовиках, не о деньгах – о сыне. О том, когда именно её мальчик, который рисовал ей открытки на Восьмое марта и приносил из школы первые тюльпаны с клумбы, стал человеком, который распоряжается чужим имуществом без спроса. И не могла найти тот момент. Не было такого дня, когда всё переключилось. Было другое – медленное, незаметное сползание. Год за годом. Маленькие просьбы, которые становились всё больше. Маленькие нарушения границ, которые становились всё грубее.
Сначала это были ключи. Нина Григорьевна дала Игорю запасной комплект ключей от квартиры – на всякий случай. Он стал заходить без предупреждения. Забегал «на минутку» – достать что-нибудь из кладовки, оставить у мамы зимнюю куртку, переждать пробку. Нина Григорьевна не возражала. Сын есть сын.
Потом Оксана стала привозить в Нинину квартиру вещи, которые «не помещались» в их съёмной двушке. Сначала лыжи. Потом детский велосипед. Потом три мешка одежды, из которой выросли дети. Потом коляску «на будущее, вдруг пригодится». Кладовка Нины Григорьевны превратилась в склад, а балкон – в гараж.
Однажды Нина Григорьевна вернулась из магазина и обнаружила на своей кухне незнакомого мужчину. Он пил чай и ел её печенье. Оказалось – Оксанин брат, который приехал из Воронежа на три дня и которому «больше негде остановиться». Оксана дала ему ключи от Нининой квартиры, не спросив хозяйку. Нина Григорьевна тогда промолчала. Накормила гостя, постелила ему на диване, утром приготовила завтрак. Потом, когда он уехал, позвонила Игорю и сказала: «Больше так не делай». Игорь ответил: «Ладно, мам». Но «ладно» значило ровно столько же, сколько Генкино «обещаю» из анекдота, который рассказывала Зоя.
И вот теперь – вахтовики. Три чужих мужчины в её квартире, на её диване, в её кухне. Едят из её тарелок, пользуются её полотенцами, ходят по её полу в своих ботинках.
Утром Нина Григорьевна собрала вещи.
– Зой, я поеду домой, – сказала она.
– Нин, ты же на месяц приехала. Мы даже грибы ещё не собирали.
– Грибы подождут. Мне квартиру спасать надо.
Зоя собрала ей в дорогу банку варенья, пакет яблок из сада и бутерброды с сыром. Обняла на вокзале, прижала крепко и шепнула:
– Ты права, Нина. Не отступай.
Поезд шёл четыре часа. Нина Григорьевна сидела у окна, смотрела на мелькающие берёзы и думала. Она не злилась – злость прошла ещё ночью. Осталась решимость. Спокойная, твёрдая, как тесто, которое хорошо вымесили.
Она приехала домой к трём часам дня. Поднялась на пятый этаж, достала ключи, открыла дверь. В прихожей стояли чужие ботинки – три пары, большие, грязные. Пахло табачным дымом, хотя Нина Григорьевна никогда в жизни не курила и не позволяла курить в квартире. На вешалке висели чужие куртки. На полу – крошки и грязные следы.
Нина Григорьевна прошла в комнату. На её диване лежала смятая чужая простыня. На журнальном столике – грязные кружки, пакеты из-под еды, пепельница, сделанная из её любимого блюдца с розочками. Того самого, которое она купила в Суздале десять лет назад и которым дорожила.
Она поставила сумку на пол и осмотрела кухню. Раковина полна грязной посуды. Плита заляпана жиром. Холодильник забит чужими продуктами, а её банки с вареньем и маринованными огурцами сдвинуты в угол.
Нина Григорьевна вернулась в прихожую, взяла чужие ботинки и вынесла их на лестничную площадку. Потом куртки. Потом вещи из комнаты – сумки, пакеты, одежду. Методично, спокойно, аккуратно складывая всё у двери. Потом закрыла дверь изнутри и позвонила Игорю.
– Я дома, – сказала она. – Вещи твоих знакомых – на лестнице. Скажи им, чтобы забрали. Если не заберут до вечера, я отнесу их к мусорным бакам.
– Мам! Ты же обещала завтра...
– Я не обещала завтра. Я сказала, чтобы они выехали. Они не выехали. Я решила вопрос сама. У меня собственность, Игорь. Я имею полное право находиться в своей квартире и выставить за дверь вещи людей, которые заселились без моего согласия.
– Мам, они деньги заплатили, – Игорь почти кричал. – Мне теперь возвращать?
– Да. Тебе возвращать. Ты взял на себя обязательства, которые не имел права брать. Ты не собственник, не наниматель, у тебя нет доверенности от меня. Ты даже не зарегистрирован в этой квартире. Ты не имел никакого законного основания сдавать её кому-либо.
– Мам, я не знал, что нужна доверенность...
– Теперь знаешь.
Нина Григорьевна отключилась и начала уборку. Мыла, скребла, проветривала. Открыла все окна, чтобы выгнать запах дыма. Перестирала постельное бельё. Отмыла плиту. Вымыла полы с хлоркой. Блюдце с розочками она вымыла отдельно, с мылом, бережно, как больного ребёнка. Оно не раскололось, слава Богу. Только потемнело в одном месте от пепла.
К вечеру пришли вахтовики. Три растерянных мужика средних лет, в рабочих штанах и оранжевых жилетах. Они стояли на площадке, смотрели на свои вещи и не понимали, что происходит.
Один из них, видимо старший, позвонил в дверь. Нина Григорьевна открыла.
– Женщина, а мы тут вроде как жильё сняли, – сказал он неуверенно.
– Вы сняли жильё у человека, который не имел права его сдавать, – ответила Нина Григорьевна. – Это моя квартира. Я собственник. Я не давала согласия на сдачу. Обращайтесь к тому, кто вам ключи дал.
– А деньги?
– Деньги – тоже к нему. Я от вас денег не получала.
Мужики переглянулись. Старший достал телефон, отошёл в сторону, стал звонить. Видимо, Игорю. Нина Григорьевна закрыла дверь и села на кухне. Через двадцать минут послышались шаги на лестнице – забрали вещи.
Нина Григорьевна заварила чай и сидела одна в своей чистой квартире. За окном темнело. На кухне тикали часы – старые, настенные, с маятником. Они висели здесь с тех пор, как она получила ордер. Тридцать один год тикают, ни разу не сбились.
Через час приехал Игорь. С Оксаной. Нина Григорьевна открыла дверь и молча пропустила их в квартиру. Они сели на кухне. Оксана теребила ремешок сумки и не поднимала глаз. Игорь был красный, злой, с поджатыми губами.
– Мам, ты мне деньги должна, – заявил он. – Я мужикам тридцать тысяч вернул. Из своего кармана.
– Я тебе ничего не должна, – ответила Нина Григорьевна. – Ты принял решение без меня. Ты взял деньги за услугу, которую не мог оказать. Последствия – твои.
– Но это же семейное жильё!
– Нет. Это моё жильё. Моя собственность. Вот документы, если хочешь посмотреть, – Нина Григорьевна встала, открыла шкаф и достала папку с документами. Выписка из Росреестра, свидетельство, договор приватизации. Все бумаги на её имя. – Видишь? Нина Григорьевна Селезнёва. Единственный собственник. Не «семейное», не «общее», не «мамино, но можно пользоваться». Моё.
Игорь смотрел на документы. Оксана продолжала теребить ремешок. Нина Григорьевна положила папку на стол и села обратно.
– Мам, ну мы же хотели как лучше, – сказала Оксана тихо. – Тридцать тысяч – это не мало. Мы думали, тебе пригодятся.
– Оксана, если бы вы хотели как лучше, вы бы спросили. А вы не спросили. Вы подождали, пока я уеду, взяли ключи и заселили чужих людей. Это не забота. Это самоуправство.
– Сильно сказано, мам, – Игорь хмыкнул.
– Не сильно. В самый раз. И я скажу ещё кое-что. Игорь, я люблю тебя. Ты мой сын, и я для тебя сделаю что угодно. Но квартира – это не «что угодно». Квартира – это мой дом. Единственное, что у меня есть. И если ты ещё раз распорядишься моим домом без моего разрешения – я заменю замки и заберу у тебя ключи. Мне это будет больно, но я это сделаю.
– Мам, ну не надо так...
– Надо. Потому что по-хорошему вы не понимаете. Я просила не сдавать – вы сдали. Я просила не заселять чужих людей – вы заселили. Я просила не хранить на моём балконе лыжи и коляску – они до сих пор там стоят. Границы, Игорь. Я ставлю границы. Не потому что злая или жадная. А потому что имею на это право.
Тишина. Часы тикали. За окном проехала машина, полоснув светом фар по потолку.
Оксана вдруг подняла голову и посмотрела на свекровь. И Нина Григорьевна увидела в её глазах не обиду, не злость – стыд. Настоящий, тяжёлый стыд.
– Нина Григорьевна, – сказала Оксана. – Простите. Это я Игоря подтолкнула. Мне подруга рассказала, что её мама квартиру сдаёт и хорошие деньги получает. И я подумала – чего ваша квартира простаивает? Тридцать тысяч за месяц, а мы за аренду двадцать пять платим. Выгода. Я не подумала, что это... ну, что это неправильно. Простите.
Нина Григорьевна посмотрела на невестку. Оксана была женщиной практичной, из тех, кто считает каждую копейку и знает наизусть цены во всех окрестных магазинах. Она не была злой – просто бедность делает людей изобретательными, а иногда эта изобретательность заходит не туда.
– Оксана, – сказала Нина Григорьевна, – я понимаю, что вам тяжело. Аренда, дети, расходы. Я не слепая и не глухая. Но решать проблему за чужой счёт – это не выход. Вот что я предлагаю.
Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. Потом продолжила:
– Лыжи и коляску с моего балкона вы забираете. Одежду из кладовки – тоже. Ключи от квартиры ты мне возвращаешь, Игорь. Я сделаю один запасной комплект и оставлю у Валентины Тихоновны, соседки, – на случай, если мне когда-нибудь действительно понадобится помощь. Вы приезжаете ко мне в гости, когда хотите, но заранее звоните. Это мой дом, и я хочу знать, когда ко мне приходят.
– А если тебе плохо станет? – спросил Игорь. – Ключи-то у соседки...
– Если мне станет плохо, я позвоню тебе, а ты позвонишь Валентине Тихоновне. Она откроет. Она через стенку живёт, ей пятнадцать секунд идти.
Игорь молчал. Потом полез в карман, достал связку ключей, отцепил два и положил на стол. Ключи звякнули о клеёнку. Нина Григорьевна взяла их и убрала в карман халата.
– Мам, – сказал Игорь. – Мне правда неудобно. Перед мужиками, перед тобой. Я не думал, что ты так расстроишься. Я думал – ну что такого, месяц поживут и уедут.
– Игорь, «что такого» – это когда чужие люди спят на моём диване и курят в моей квартире. Когда из моего блюдца, которое мне дорого, делают пепельницу. Когда мой дом превращают в ночлежку. Для меня это не «что такого». Для меня это очень много.
– Я понял, мам.
– Хорошо.
Они сидели ещё полчаса. Нина Григорьевна достала варенье – то, которое привезла от Зои, из рязанских яблок. Оксана попробовала и сказала, что вкусно. Игорь ел молча, макая в варенье кусок батона. Потом вдруг сказал:
– Мам, а можно мы на выходных приедем? С детьми. Мишка по тебе скучает. И Настя тоже.
– Конечно, – Нина Григорьевна улыбнулась. – Я пирог испеку. С капустой, как Мишка любит.
– С капустой – это хорошо, – кивнул Игорь.
Они уехали в десятом часу. Нина Григорьевна закрыла за ними дверь, повернула замок на два оборота и прошлась по квартире. Всё было на местах. Часы тикали, занавески чуть колыхались от сквозняка, на кухне пахло вареньем. Она подошла к шкафу, достала блюдце с розочками и поставила его обратно на полку, на привычное место.
Потом зашла в ванную и посмотрела на дверной косяк. Карандашные чёрточки всё ещё были видны, хотя и побледнели от времени. Самая нижняя – «Игорёк, 3 года». Самая верхняя – «Игорь, 16 лет». Нина Григорьевна провела по ним пальцем и подумала, что вот между этими чёрточками – вся её жизнь. Мальчик вырос, стал взрослым, завёл семью. Но некоторые вещи ему ещё предстоит понять. Например, что чужое – это чужое. Даже если оно мамино.
На выходных они приехали. Мишка вбежал первым, обнял бабушку так крепко, что она покачнулась. Настя, маленькая, трёхлетняя, подняла руки и сказала: «Баба, неси!» Нина Григорьевна подняла её и понесла на кухню, где на столе стоял пирог с капустой – румяный, горячий, с хрустящей корочкой.
– Бабуль, а можно два куска? – спросил Мишка.
– Можно три, – ответила Нина Григорьевна.
Игорь стоял в дверях кухни, смотрел на мать и детей. Потом подошёл, обнял Нину Григорьевну неуклюже, сбоку, стараясь не потревожить Настю на руках.
– Мам, пирог замечательный, – сказал он.
– Ещё бы, – ответила Нина Григорьевна. – Тридцать лет пеку.
И они засмеялись – все, даже маленькая Настя, которая не поняла шутку, но засмеялась за компанию, потому что все смеялись.
Если вам понравилась эта история – буду рада вашему лайку и подписке. А в комментариях расскажите, бывали ли у вас подобные ситуации с родственниками. Мне правда интересно почитать.