– Ну и куда ты её привёл? В дом, который я тебе строила? – Валентина Петровна даже чай не допила, отодвинула чашку и уставилась на сына с таким выражением, будто он привёл в дом не жену, а бродячую собаку.
Катя стояла в дверях кухни с сумкой в руках. Сумка была тяжёлая – там лежал ноутбук, документы и банка домашнего варенья, которую она везла свекрови в подарок. Варенье из крыжовника, бабушкин рецепт. Катя варила его три часа, обжигала пальцы, снимала пенку. А теперь стояла и думала, что надо было вместо варенья взять успокоительное. Себе.
– Мам, прекрати, – сказал Олег негромко. – Катя – моя жена. Мы расписались. Всё.
– Расписались они! – Валентина Петровна хлопнула ладонью по столу. – А меня спросить? А мне сказать заранее? Приехали, как снег на голову, вот, мол, знакомься, женились.
Это было не совсем так. Олег звонил матери, предупреждал, рассказывал про Катю. Но Валентина Петровна обладала удивительной способностью не слышать того, что ей неудобно. Про свадьбу сын говорил трижды. Свекровь трижды перевела разговор на другую тему – то давление поднялось, то сосед забор покосил, то кот заболел. А потом искренне удивилась, что свадьба случилась без её участия.
Дом, в который они приехали, стоял на окраине посёлка – добротный, кирпичный, с палисадником и теплицей. Валентина Петровна жила здесь одна, после того как развелась с мужем. Олег вырос в этом доме, потом уехал в город, устроился на завод, снимал комнату в общежитии. Мать считала, что дом – её заслуга, её труд, её крест. И отчасти была права. Она действительно вложила в этот дом всё – и деньги, и нервы, и здоровье. Но из этого факта она вывела странную формулу: раз дом мой, значит, и сын мой, и всё, что у сына, – тоже моё.
Катя про эту формулу узнала не сразу.
Первый вечер в доме свекрови прошёл тяжело. Валентина Петровна демонстративно не разговаривала с Катей, обращалась только к сыну. «Олежек, чай будешь?» «Олежек, котлеты на сковородке, поешь». Катя сидела за столом как невидимка. Олег пытался вовлечь мать в разговор, знакомил заново, рассказывал, где Катя работает, чем занимается. Свекровь слушала вполуха и кивала с таким видом, будто ей рассказывают прогноз погоды в Африке.
Катя работала оценщиком недвижимости. Профессия не самая простая – нужно было разбираться в документах, в рыночных ценах, в состоянии объектов. Она закончила институт, потом повышала квалификацию, получила лицензию. Зарабатывала нормально, хотя и не много. Но для Валентины Петровны это было «какая–то бумажная работа». Потому что настоящая работа, по мнению свекрови, – это когда руки в земле, спина болит и к вечеру ноги гудят.
Они приехали не просто так. Олег с Катей решили переехать из города в посёлок. Точнее, в соседний посёлок, в пятнадцати минутах езды от Валентины Петровны. Олег устал от заводской общаги, Катя могла работать из любого места, потому что большая часть её работы была с документами и выездами на объекты. Они решили купить свой дом.
Вот этого Валентина Петровна не знала. И Катя пока не собиралась ей рассказывать.
Они остановились у свекрови на время – пока оформляли покупку. Катя нашла подходящий дом ещё месяц назад. Небольшой, деревянный, но крепкий, с участком в десять соток. Хозяин переезжал в город и продавал недорого. Катя, как профессионал, проверила все документы, убедилась, что дом не в залоге, не под арестом, не в долевой собственности. Всё чисто. Деньги были её – накопления за шесть лет работы плюс небольшая сумма, которую дала мама.
Олег в покупке не участвовал. Не потому что не хотел, а потому что нечем было. На заводе платили двадцать восемь тысяч, из них половина уходила на общежитие и еду. Откладывать не получалось. Когда Катя сказала, что у неё есть деньги на дом, Олег долго молчал, а потом сказал:
– Мне неудобно.
– Что неудобно?
– Что ты покупаешь. А не я.
– Олег, мы семья. Какая разница, кто покупает?
– Для мамы – большая разница.
Он был прав. Для Валентины Петровны разница была огромная. В её картине мира мужчина строит, покупает, обеспечивает. А женщина – готовит, стирает и благодарит. Что Катя может сама купить дом, Валентине Петровне и в голову не приходило. Она смотрела на невестку и видела худенькую девицу из города, которая приехала на всё готовое.
Слово «приживалка» впервые прозвучало через неделю.
Катя вышла утром на кухню. Валентина Петровна разговаривала по телефону с сестрой Клавдией. Говорила громко – не потому что хотела, чтобы Катя слышала, а потому что Клавдия была глуховата и свекровь привыкла кричать в трубку.
– Ну приживалка, Клава, приживалка и есть! Пришла с одним чемоданом, сидит в моём доме, ест мою еду. Олежек, дурачок, повёлся на глазки. А у неё за душой–то ничего! Работа какая–то бумажная, курам на смех. Вот увидишь, через год будет на шее у моего сына сидеть и ножки свешивать.
Катя замерла на пороге. Свекровь стояла спиной, не видела её. Катя тихо вернулась в комнату, села на кровать и просидела так минут десять. Не плакала – не из гордости, а от неожиданности. Она ожидала холодности, ожидала придирок. Но «приживалка» – это было другое. Это было клеймо. И свекровь поставила его не задумываясь, легко, между делом, как ставят штамп на бланке.
Олегу она ничего не сказала. Потому что знала, как он отреагирует. Поморщится, скажет «ну мам, ну хватит», и на этом всё кончится. А свекровь продолжит. Потому что от «ну мам, ну хватит» ещё никто в истории человечества не менял поведение.
Катя решила молчать. Не из слабости – из расчёта. Она знала, что скоро всё встанет на свои места. Нужно было просто дождаться.
А пока она ждала, Валентина Петровна развернулась в полную силу. Каждый день – новый повод для комментария. Катя готовила – «пересолила». Катя мыла полы – «разводы оставила». Катя сидела за ноутбуком – «опять в свой компьютер уткнулась, лучше бы огород полола».
– Вот Олежек целый день на заводе, – говорила Валентина Петровна, обращаясь как бы в пространство, но явно адресуя Кате. – Горбатится, деньги зарабатывает. А ты дома сидишь, кнопки нажимаешь. Что это за работа такая?
– Я оценщик недвижимости, – терпеливо объясняла Катя в пятый раз. – Составляю отчёты, выезжаю на объекты, работаю с документами. Это квалифицированный труд.
– Квалифицированный! Вот мой отец – он был квалифицированный. Токарь шестого разряда. А бумажки перебирать – это не работа.
Катя замолкала. Спорить было бесполезно. Валентина Петровна жила в системе координат, где ценность человека измерялась в мозолях.
Через две недели Катя услышала «приживалку» уже при гостях. Свекровь пригласила на чай соседку Тамару и свою подругу Нину. Все расселись в зале, пили чай с пирогом, который Катя испекла. Пирог, к слову, был удачный – с вишней и корицей, красивый, пышный. Тамара хвалила. А Валентина Петровна сказала:
– Пирог–то ладно. Пирог и обезьяна испечёт. Ты мне скажи, что она в дом–то принесла? Пришла с чемоданом и ноутбуком. Приживалка, одним словом.
Тамара поперхнулась чаем. Нина покосилась на Катю. Катя сидела с ровной спиной и спокойным лицом. Она работала оценщиком – профессия, в которой нужно выдерживать переговоры с людьми, которые орут, что их квартира стоит в три раза дороже. Тренировка нервов была хорошая.
Но внутри клокотало.
Вечером она сказала Олегу:
– Твоя мать назвала меня приживалкой при посторонних людях.
Олег вздохнул. Потёр шею.
– Она не со зла, Кать. У неё характер тяжёлый, ты же знаешь.
– Я знаю. Но я не собираюсь жить с человеком, который называет меня приживалкой. Сколько нам ещё ждать документы?
– Юрист сказал – дней десять. Может, две недели.
– Две недели. Хорошо. Я потерплю. Но когда мы получим документы, я хочу, чтобы ты показал их матери.
– Зачем?
– Затем, чтобы она знала, чьи кнопки оплатили крышу над нашей будущей головой.
Олег посмотрел на жену внимательно. Он привык считать Катю мягкой, уступчивой. А сейчас видел перед собой человека с позвоночником из арматуры. И кажется, впервые за всё время до него дошло, что жена молчит не потому, что нечего сказать, а потому что ждёт подходящего момента.
Документы были готовы через двенадцать дней. Договор купли–продажи, выписка из Единого государственного реестра недвижимости, акт приёма–передачи. Всё оформлено на Катю. Её имя, её подпись, её деньги.
Катя приехала от юриста, положила папку с документами на стол. Олег посмотрел, кивнул.
– Когда скажем?
– Сегодня. За ужином.
Ужин Катя приготовила основательный. Не для того чтобы задобрить свекровь, а потому что разговор предстоял серьёзный, и лучше вести его на сытый желудок. Запечённая курица, салат, картошка с укропом. Просто, вкусно, без претензий.
Валентина Петровна ела молча. Что–то чувствовала – материнский радар работал исправно. Поглядывала то на сына, то на невестку.
– Мам, нам нужно поговорить, – сказал Олег после ужина.
– О чём?
– Мы с Катей купили дом. В Берёзовке. Скоро переедем.
Валентина Петровна медленно положила вилку.
– Какой дом? На какие деньги?
Катя достала папку. Положила перед свекровью.
– Вот договор купли–продажи. Вот выписка из реестра. Дом оформлен на моё имя. Куплен на мои личные накопления. Шесть лет копила, пока работала оценщиком.
Валентина Петровна открыла папку. Руки у неё чуть подрагивали – не от волнения, а от привычки, от возраста. Она читала медленно, водила пальцем по строчкам. Катя видела, как свекровь задержалась на сумме сделки. На имени покупателя. На подписи.
– Это... всё твоё? – спросила Валентина Петровна, подняв глаза.
– Моё. Каждый рубль – мой. Заработанный вот этими руками, которые «кнопки нажимают».
Катя не хотела, чтобы это прозвучало зло. Но прозвучало. И она не стала извиняться, потому что за двумя неделями «приживалки» извиняться было не за что.
Валентина Петровна закрыла папку. Сидела молча. Часы на стене тикали. За окном лаял соседский пёс.
– Олег, ты знал? – спросила она.
– Конечно, мам. Катя сама всё нашла, всё проверила, всё оформила. Она профессионал, она каждый день с такими документами работает.
– А ты?
– А что я? У меня таких денег нет. На заводе платят не густо. Катя купила. Я буду ремонт делать, руки есть.
Валентина Петровна посмотрела на невестку. Долго, внимательно, как будто видела впервые. А по сути так и было – впервые. Потому что раньше она видела не Катю, а образ, который сама себе нарисовала. Худенькая девица, чемодан, ноутбук, кнопки. А перед ней сидел человек, который шесть лет работал, копил, не жаловался, не просил. И купил дом. Целый дом. Сама.
– Шесть лет? – переспросила свекровь.
– Шесть.
– И ни разу не рассказала?
– А зачем? Вы бы всё равно не поверили. Для вас моя работа – это «кнопки нажимать». А эти кнопки, Валентина Петровна, стоят реальных денег. И я их честно заработала.
Свекровь встала из–за стола. Прошла к окну, стояла спиной. Катя видела, как у неё напряглись плечи, как она вцепилась пальцами в подоконник.
– Я тебя приживалкой называла, – сказала Валентина Петровна глухо. – При людях.
– Да. Называли.
– При Тамаре. При Нине. По телефону Клавдии.
– Я слышала.
Валентина Петровна обернулась. Лицо у неё было красное, пятнами.
– Дура я старая, – сказала она. – Вот дура. Языком мелю, а головой не думаю.
– Валентина Петровна, мне не нужно, чтобы вы себя ругали, – ответила Катя. – Мне нужно, чтобы вы больше так не говорили. Ни при людях, ни без людей. Я не приживалка. Я жена вашего сына, я самостоятельный человек. У меня есть профессия, есть доход, и теперь есть собственный дом. И я хочу, чтобы между нами было уважение. Хотя бы уважение.
Олег сидел за столом и молчал. Но молчал по–другому, не так, как обычно. Не прятался, не уходил от разговора. Просто давал жене сказать то, что нужно было сказать. И этим молчанием – поддерживал.
Валентина Петровна подошла к столу, села. Взяла чашку с остывшим чаем, сделала глоток.
– Знаешь, почему я так? – сказала она тихо. – Потому что я сама – приживалка. Всю жизнь. Мужик мой ушёл, когда Олежке десять было. Ушёл к другой, в город. А я осталась. С домом, с огородом, с ребёнком. Без профессии, без денег, без ничего. Всю жизнь перебивалась – то уборщицей, то продавцом, то на почте. А дом этот строила на копейки, по кирпичику. Двадцать лет строила. И привыкла думать, что я – это дом. Что без дома я – никто. И когда ты пришла, молодая, с образованием, с работой... Я испугалась. Что ты заберёшь у меня сына. Что он уедет и всё. А я останусь одна. Опять одна. В этом доме, который строила двадцать лет, и который никому, кроме меня, не нужен.
Катя слушала. И злость, которая копилась две недели, вдруг стала рыхлой, как весенний снег. Не растаяла совсем, но перестала быть каменной.
– Валентина Петровна, мы не забираем у вас сына, – сказала Катя. – Мы будем жить в пятнадцати минутах отсюда. Олег будет приезжать. Я тоже буду приезжать. Мы не враги.
– Вы переедете, а потом дети пойдут, заботы, и забудете про старую мать.
– Мам, не начинай, – сказал Олег. – Никто тебя не забудет.
– Все так говорят.
– Я не все. Я твой сын.
Валентина Петровна посмотрела на него. Потом на Катю. Потом на документы, которые всё ещё лежали на столе. Провела пальцем по папке.
– Шесть лет копила, – повторила она, как будто пробовала это на вкус. – А я за двадцать лет еле–еле дом достроила.
– Вы достроили, – сказала Катя. – Без мужа, без помощи, одна. Это тоже поступок. Мы с вами, Валентина Петровна, похожи больше, чем вы думаете. Обе упрямые. Обе привыкли рассчитывать только на себя. Просто инструменты разные – у вас кирпичи, у меня документы.
Свекровь хмыкнула. Не усмешка, не фырканье – что–то среднее. Как будто признала, но не до конца.
Они переехали через две недели. Дом в Берёзовке оказался даже лучше, чем Катя надеялась, – крепкий сруб, новая крыша, печка в рабочем состоянии. Олег взялся за ремонт: перестелил полы в кухне, починил крыльцо, заменил окно в спальне. Руки у него были золотые, это Катя знала с самого начала.
Валентина Петровна не приезжала первую неделю. Катя не звонила – давала время. Олег звонил каждый вечер, рассказывал, что делают, как обживаются. Мать слушала, отвечала коротко.
Потом приехала. Без предупреждения, с ведром яблок и банкой солёных огурцов.
Стояла у калитки, разглядывала дом. Катя вышла на крыльцо.
– Проходите, Валентина Петровна.
– Крепкий домик, – сказала свекровь, оглядывая стены. – Сруб хороший. Лиственница?
– Лиственница, – подтвердила Катя. – Я проверяла, когда оценку делала.
– Ты и оценку делала?
– Конечно. Это же моя работа.
Свекровь прошлась по комнатам. Заглянула в кухню, в спальню, на веранду. Потрогала печку, проверила тягу. Покачала дверную ручку.
– Ручку надо поменять, болтается, – сказала она деловито.
– Олег уже купил новую. Завтра поставит.
– Я ему помогу. Я ручки–то менять умею.
Это было не извинение. Валентина Петровна так и не произнесла слова «прости». Но предложение помочь с дверной ручкой стоило больше любых извинений. Потому что для неё помощь руками – это и был язык любви. Единственный, который она знала.
Они пили чай на веранде. Валентина Петровна привезла свои огурцы – хрустящие, с укропом и чесноком. Катя достала оставшийся вишнёвый пирог. Сидели, ели, смотрели на участок.
– Тут бы малину посадить, – сказала свекровь. – Вон в том углу. Солнце до обеда, потом тень. Малина такое любит.
– Посадим, – ответила Катя. – Вы научите?
Валентина Петровна посмотрела на неё. Прищурилась.
– Научу, – сказала она. – Если пирог вот этот ещё раз испечёшь. С вишней.
– Договорились.
Олег вышел из дома с ведром шпаклёвки, увидел мать и жену, сидящих рядом за столом. Замер на крыльце. Посмотрел на одну, на другую. И Катя видела, как у него расслабилось лицо – та самая складка между бровей, которая появлялась каждый раз, когда мать начинала нападать.
– Мам, огурцы привезла? – спросил он.
– А как же. Ты без моих огурцов пропадёшь.
– Это точно.
Он сел рядом, взял огурец, захрустел. Валентина Петровна подвинула к нему тарелку с пирогом. Катя налила ему чаю.
Обычный вечер. Обычный чай на веранде. Но Катя сидела и думала, что вот это и есть результат – не громкая победа, не скандал с документами на стол, а вот это тихое чаепитие, где свекровь предлагает посадить малину, а не называет приживалкой. Где дверная ручка важнее обид. Где огурцы с чесноком – это протянутая рука.
Она потом расскажет эту историю подруге по телефону. Подруга спросит: «А она извинилась?» И Катя ответит: «Нет. Но она привезла яблоки и вызвалась чинить дверную ручку. Для неё это одно и то же».
Подруга не поймёт. А Катя и не станет объяснять. Потому что некоторые вещи понимаешь, только когда сама просидишь две недели в чужом доме, послушаешь, как тебя называют приживалкой, а потом молча положишь на стол документы – и увидишь, как у человека рушится картина мира и строится заново. По кирпичику. Как дом, который двадцать лет возводила одинокая женщина, не знавшая другого способа сказать «я что–то значу».
Вечером, когда свекровь уехала, Олег обнял Катю на крыльце.
– Спасибо, – сказал он.
– За что?
– За то, что не уехала тогда. Когда она первый раз сказала «приживалка». Я видел, как тебе было. И ничего не сделал. Стыдно.
– Ты сейчас делаешь, – ответила Катя. – Ты рядом. Этого достаточно.
Они стояли на крыльце своего дома – Катиного дома, если по документам, общего – если по–настоящему. И в свете заходящего солнца покосившаяся дверная ручка, которую завтра починят свекровь с сыном вместе, казалась самой красивой деталью этого нового, ещё непривычного, но уже настоящего дома.
Если вам понравился рассказ – ставьте лайк и подписывайтесь на канал. А если есть что сказать – пишите в комментариях, мне всегда интересно ваше мнение.