— Ты пропадешь в этой глуши! — Артем пнул мой чемодан, так что тот отлетел к обувнице и сбил ложку для обуви. — Полина, включи мозг! У нас слияние компаний через неделю. Ты — лицо отдела. Какая деревня? Какая мама?
— У мамы тяжелое состояние, Артем. Отец один не тянет.
— Переведи денег! Найми помощницу! Зачем самой-то ехать? Ты на свои руки посмотри, ты же этими руками контракты подписываешь, а не коровам хвосты крутишь!
Я молча застегнула молнию. Внутри меня все натянулось от напряжения, я едва сдерживалась.
— Я вернусь через две недели.
— Если ты сейчас уедешь, — он понизил голос до того ледяного тона, который обычно использовал на переговорах, — можешь не возвращаться. Мне жена-крестьянка не нужна.
Дверь за мной захлопнулась.
Поезд «Москва-Орск» пах едой, несвежими вещами и тяжелой тоской. Я лежала на верхней полке, глядя на мигающую лампочку, и думала, что Артем прав. Я сошла с ума. Я привыкла к латте на кокосовом молоке и доставке еды за 15 минут. А еду в поселок, где интернет ловит, только если залезть на березу.
Родительский дом встретил меня тишиной и запахом лекарств — медикаментов и старой, залежалой одежды.
Мама лежала на высокой кровати, бледная, как простыня. Увидев меня, она заплакала — беззвучно, только губы дергались.
— Приехала… — выдохнула она. — Ой, Полюшка… А мы тут совсем… Отец-то, ноги у него…
— Тихо, мам. Я здесь.
Утром я вышла во двор и поняла, почему отец в последнее время говорил по телефону таким глухим голосом.
Это было не хозяйство. Это был удар.
Сто десять коз. Огромных, лохматых, голодных. Сарай, который они называли «стайкой», покосился. Забор держался на честном слове.
Когда я открыла дверь, меня чуть не сбила с ног волна тяжелого, резкого духа. Сто десять пар глаз уставились на меня из полумрака.
— Ме-е-е, — требовательно заорал ближайший козел с обломанным рогом.
— Я тебе дам «ме», — прошипела я, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. — Я вам всем устрою «ме».
Первые три дня я работала на чистом энтузиазме. Я терпеть не могла этих коз. Я терпеть не могла холодную воду в умывальнике. Я терпеть не могла туалет на улице, в который нужно было бежать по морозу.
Я таскала ведра с едой, и мои дорогие импортные кремы для рук оказались бессильны против ледяной воды и грубых веревок. Кожа трескалась, пальцы ныли так, что мне стало хреново, я не могла удержать чашку.
Сосед, дядя Паша, хмурый мужик в старом ватнике, наблюдал за мной через забор, посасывая самокрутку.
— Не выдюжишь, девка, — сплюнул он однажды под ноги. — Бросай. Продай кому-нибудь на мясо, пока не ушли из жизни.
— Не дождетесь, — огрызнулась я.
На пятый день приехала «Газель». Из нее вышла женщина в пуховике, похожая на врача.
— Нина Петровна! — крикнула она от калитки. — Принимайте заказчика!
Я вышла на крыльцо, вытирая руки тряпкой.
— Мама не встает. Вы кто?
Женщина осеклась.
— Я Елена Сергеевна, из центра помощи новорожденным. Мы за пухом. Нина обещала три мешка чесаного. У нас реанимация переполнена, маловесных детей много в этом месяце.
— Зачем вам пух в реанимации? — я тупо смотрела на неё.
Елена Сергеевна вздохнула, зашла в дом, по-хозяйски прошла к комоду и достала пакет с вязаными крошечными носочками и пледами.
— Вы что, не знаете? — она посмотрела на меня с недоумением. — Шерсть колется. Микромассаж. Ребенок, который родился совсем крошечным, он забывает дышать. А шерсть его раздражает, заставляет шевелиться, делать вдох. Ваши родители… Они нам уже пять лет жизни спасают. Бесплатно.
Я стояла посреди комнаты, в голове все поплыло.
Я думала, они просто запутались на старости лет, развели зоопарк. А они держали эту армию прожорливых коз, чтобы где-то в городе, в стерильном боксе, крошечный человек сделал вдох.
— Забирайте, — хрипло сказала я. — В сарае мешки. Я помогу донести.
В тот вечер я впервые зашла в стайку не как надзиратель, а как союзник. Я села на скамеечку, взяла гребень. Коза, та самая, с вредным характером, вдруг положила мне голову на колено и затихла.
Я чесала её, пальцы путались в мягчайшем сером пухе, и я плакала. Слезы капали прямо на шерсть. Я ревела от стыда за свои мысли, за Артема, за свою бессмысленную жизнь, в которой главным испытанием был сломанный ноготь.
А потом ударил буран.
Это случилось ночью. Ветер не просто дул — он сотрясал стены. Старый шифер на крыше стайки загрохотал очень сильно.
Отец проснулся, попытался встать.
— Лежи! — рявкнула я. — Я сама.
Я выскочила во двор. Фонарь выхватил из темноты тяжелую картину: кусок крыши сорвало, внутрь заметало снег. Козы жались в угол, блеяли от испуга. Молодняк — совсем крохи, родившиеся неделю назад — уже затихал, засыпая от холода.
— Подъем! — заорала я, перекрывая вой ветра. — В дом! Все в дом!
Я хватала козлят по двое, бежала к крыльцу, поскальзываясь, падая, снова вставая.
Один рейс. Второй. Пятый.
У меня отнялись руки. Лицо горело от ледяной крошки. На десятом заходе я поняла, что не могу закрыть дверь сарая — её перекосило.
Я уперлась плечом, рыдая от бессилия. Ветер швырнул меня в сугроб.
— Ну всё, Полина, — подумала я. — Приплыли.
И тут сквозь снежную пелену пробился свет фар.
Кто-то перемахнул через забор. Сильные руки в грубых рукавицах подхватили меня, поставили на ноги.
— Уйди! — проревел голос дяди Паши. — Придавит!
Он был не один. С ним были двое его сыновей. Те самые, которых мы считали бездельниками.
Они молча, деловито начали таскать коз. Дядя Паша приколачивал листом фанеры дыру в крыше. Соседка, тетя Валя, бежала с термосом.
Мы работали долго. Я потеряла счет времени.
Когда всё закончилось, мы сидели на кухне. Пол был застелен газетами, везде пахло мокрой шерстью и скотиной. Но это был самый лучший запах в мире.
Дядя Паша пил чай, громко прихлебывая.
— А ты молодец, — сказал он, глядя на меня. — Крепкая. Я думал — сдашься.
— Я тоже так думала, — улыбнулась я. Губы потрескались и болели.
Утром буря стихла. Я вышла на крыльцо. Солнце слепило глаза. Снег был чистым, скрывшим всю грязь.
У ворот стоял черный большой внедорожник.
Артем вышел из машины. Он был в идеально чистом пальто, в лакированных ботинках, которые смотрелись здесь так же странно, как вечернее платье на огороде.
Он смотрел на меня. На мой старый пуховик, перевязанный шалью крест-накрест. На мои красные руки. На дядю Пашу, который курил у крыльца.
— Полина, — сказал он брезгливо. — Собирайся. Я приехал тебя забрать. Это уже не смешно.
Я спустилась с крыльца. Подошла к нему вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и чужой жизнью.
— Я не поеду, Артем.
— Что? — он усмехнулся. — Тебе мало денег? Я переведу твоим родителям. Сколько надо? Сто тысяч? Двести? Пусть наймут людей. Поехали, у нас вечером ужин с партнерами.
— Пойдем, — сказала я.
— Куда? В это помещение? Я не пойду.
— Пойдем. Или уезжай прямо сейчас.
Он пошел. Брезгливо морщась, переступая через лужи.
Я открыла дверь в комнату, которую мы выделили под склад готовой продукции. Там, на столе, лежали стопки невесомых, ажурных платков и те самые крошечные носочки для недоношенных.
— Это не бизнес, Артем. Это жизнь. Вон те носки завтра поедут в реанимацию. Если мы их не отдадим, кто-то может уйти из жизни.
Он взял в руки маленький колючий носочек. Покрутил его. Посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло — растерянность, непонимание.
— Ты серьезно променяешь офис в Сити на вот это? — он обвел рукой комнату. — На хозяйство и шерсть?
— Да. Потому что здесь я живая. А там я функция.
Он долго молчал. Потом полез во внутренний карман, достал бумажник. Вытащил пачку купюр, пятитысячных, туго перетянутую резинкой.
Положил на стол рядом с носками.
— Это на корм. И на крышу.
Повернулся и пошел к выходу.
— Артем! — окликнула я.
Он замер в дверях, не оборачиваясь.
— Я подам на развод через юристов. Тебе не надо приезжать, — сказал он глухо. — Прощай, Полина.
Прошел месяц.
Я сижу на крыльце, щурюсь от весеннего солнца. Мои руки огрубели, на ладонях мозоли, но спина выпрямилась.
Мы с дядей Пашей наладили производство. Я сделала простую страничку в интернете. Написала честно: «Мы не продаем вещи. Мы продаем тепло». Люди стали заказывать платки, и каждый заказ оплачивает партию комплектов для больниц.
Вчера курьер привез коробку. В ней был новейший, мощный ноутбук и записка без подписи: «Сделай нормальный сайт. Хозяйство тоже должно быть цифровым».
Я улыбнулась и погладила козу, которая терлась о мои ноги.
Жизнь не пахнет духами из Парижа. Жизнь пахнет трудом, помощью и парным молоком. И этот запах мне нравится гораздо больше.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!