– Зинка, готовь вокзал. Нам там жить.
Григорий опустился на табурет так тяжело, будто из него разом вынули все кости. Я как раз доставала из духовки запеканку – лопатка замерла в воздухе.
– Ты о чём вообще?
– Три грузовичка из пяти встали. Одновременно. Как сговорились.
Я поставила форму на стол. Руки почему-то стали ватные.
– А ремонт?
– А ремонт за какие шиши, любимая? У нас сейчас каждая копейка на перевозчиков расписана. Я сторонних нанял, иначе по контрактам такие неустойки прилетят – сразу на тот свет.
Я села напротив. Двадцать восемь лет вместе, и я научилась понимать его без слов. Сейчас он шутил про вокзал – значит, и правда катастрофа.
– А заначка?
– Ирка, какая заначка. Я вчера из офисной банки мелочь выгреб, в банк отвёз. На вторую смену перевозчикам не хватало.
– У тебя была банка с мелочью?
– Ну была, – он поморщился. – Я туда сдачу с обедов кидал. На Новый год планировал тебе на сапоги подарить. Сапожки. Понимаешь?
Сапоги. Он двенадцать лет назад, когда бизнес только разгонялся, пообещал мне к пятидесяти «настоящие, как у королевы». В прошлом году мне стукнуло пятьдесят два. Сапог не случилось. А теперь уже и банки с мелочью не будет.
– А Кирилл?
– Спокойно, мать. Последний платёж за учёбу я вчера провёл. И на карту ему кинул – на два месяца хватит. Остальное мы как-нибудь разрулим.
– Как? – я перебила. – Как мы «как-нибудь»?
Григорий посмотрел на меня в упор. Глаза у него были красные – он, похоже, не спал вторые сутки.
– Если честно – не знаю.
В кухне повисло то самое молчание, которое громче любого крика. Холодильник гудел. За стеной кто-то из соседей двигал шкаф. А я смотрела на запеканку и думала – это, может, последняя моя запеканка в этой кухне. И сама идея показалась такой дикой, что захотелось засмеяться.
– Ладно, – сказала я. – Банкротство – это край?
– Край – это вокзал. Банкротство – это середина. А сейчас мы где-то между серединой и краем.
– А если машину мою продать?
– Продадим обе. Моя, твоя, плюс у меня ещё кое-что зашито – закроем обязательства перевозчикам. Грузовички постоят. Прибыли не будет. И мы тихонько, без спешки, покатимся вниз.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы сжимали край стола так, что костяшки побелели.
– Гриша. А если по родне пройти?
Он поднял голову.
– В смысле?
– В самом прямом. У моей мамы есть. У тёти Клавдии есть. У твоего Витьки точно есть – я как на его новую машину посмотрела, так и поняла. Мы им расписки напишем. Процент – в два раза выше, чем в банке. За три грузовика и ремонт им хватит застраховаться с головой.
– Зинк, а ты уверена?
– Я ни в чём не уверена, – честно ответила я. – Но сделать-то что-то надо. Не просить же на улице.
– Ну пошли, – Григорий усмехнулся криво. – Будем играть в «одолжи денег бедным олигархам».
***
– Вы представляете, какие у нас сейчас цены на лекарства!
Мама сидела напротив меня в своей гостиной – той самой, где на стенках висели три ковра, а на серванте стояли хрустальные вазы, которые она каждую неделю мыла собственноручно. Руки у неё были ухоженные, с маникюром, с бордовым лаком.
– Мама, я не про лекарства. Я про деньги в долг. Под нормальный процент.
– Доченька, – она сложила губы в трубочку, – ну откуда у пенсионерки деньги? Вот у тебя муж – бизнесмен. Это у вас деньги.
– Мама. Мы потому и пришли, что у нас сейчас – нет.
– Ирочка, – она вдруг заморгала, будто вот-вот заплачет. – Ну ты же знаешь, у меня пенсия. Я её каждый месяц считаю. Мне на коммуналку не хватает.
Я посмотрела на её сервант. Новый телевизор, диагональ такая, что я у себя подобный не могла себе позволить. Подарил «добрый сосед», говорит. Сосед у неё, видимо, олигарх.
– Хорошо, мама. Не можешь так не можешь.
– А ты обижаешься?
– Нет, – сказала я ровно. – Я запоминаю.
Дальше была тётя Клавдия. Три комнаты в центре, гарнитур «Людовик какой-то там», шуба в шкафу на две зарплаты Григория. Сидела, пила чай с лимоном, поджимала губы.
– Зиночка, у меня все деньги в квартире. В ремонт вложила. Ты же знаешь, какой у меня натяжной потолок получился – двухъярусный.
– Знаю, теть Клав. Я на него смотрела сорок минут, пока ты меня рассказом про соседку Галю развлекала.
– Ну так я и говорю – нет у меня свободных. Ты прости.
– Прощаю, – сказала я. – Только запомню.
Она тогда не поняла. А зря.
У Виктора, Гришиного брата, мы сидели час. Он сначала изобразил искреннее огорчение, потом – трудное положение, потом – полную финансовую катастрофу. Всё это – в новом костюме, с часами на руке, которых я раньше не видела, и под разговор о том, как они с женой на следующей неделе едут в Турцию. «По горящей путёвке, Гриш, там вообще копейки».
Домой мы шли пешком. Машина стояла у Виктора во дворе – Григорий сказал, что пешком прогуляться хочется. На самом деле у нас на такси не было.
– Знаешь, что самое обидное? – сказал он, когда мы свернули в наш двор.
– Что?
– Что я двенадцать лет этого Витьку возил. Мусор с участка – семь рейсов самосвалом за один год, я как-то считал. Плюс бензин всегда мой. Водителю из своего кармана платил. А сколько раз я ему стройматериалы подкидывал – два прицепа кирпича, песок, щебень. Он под видом «помощи брату» полностью баню себе отстроил.
– А я двенадцать лет твою тётю Клаву мотаю, – подхватила я. – «Зиночка, довези до поликлиники», «Зиночка, отвези на рынок, меня обирают в такси», «Зиночка, заскочи в аптеку, мне тяжело». Сорок минут крюка в одну сторону, сорок обратно. Раз в неделю, минимум. Двенадцать лет.
Я попробовала прикинуть в уме. Получалось страшно.
– Гриш. Если хотя бы один рейс в неделю – это пятьдесят в год. За двенадцать лет – шестьсот поездок. По сорок минут туда, сорок обратно. Итого – восемьсот часов моего времени. Тридцать три полных суток. Месяц моей жизни.
– А ещё мама твоя, – добавил он. – С огородом. Сколько раз я к ней картошку копать ездил? Три недели каждый сентябрь. Семь лет подряд. И ни разу даже спасибо толком не сказала. Только жаловалась – «в этот раз мало накопали».
– А тётя Клава меня в день рождения за икрой гоняла. На другой конец города. Потому что «там дешевле на двести рублей». Бензина я сжигала на четыреста.
– Получается, не просто так они нас доили.
– Получается, у них это был отлаженный механизм. Они бедные. Мы – ресурс.
Я шла и считала в голове дальше. Если перевести всё, что мы за двенадцать лет отдали родне – бензин, услуги, время, мелкие займы, которые никто не вернул, – выходило под четыреста тысяч. Может, больше. Мы никогда не считали. А надо было.
Я остановилась прямо посреди двора. Какая-то женщина выгуливала собаку, собака понюхала мне сапог, хозяйка дёрнула поводок.
– Гриша. А ведь когда им что-то надо было – они просили всегда одинаково. «У тебя же есть, а у меня нет». И мы давали. Всегда.
– Всегда, – кивнул он.
– А когда нам надо – у них «нет».
– Это не «нет», – сказал Григорий. – Это «есть, но не для вас».
Я ничего не ответила. Просто пошла к подъезду. Внутри у меня что-то перещёлкивало, как рычаг в замке. Мягко так. Но окончательно.
***
– Иринка, у меня мысль. Только ты не пугайся.
Григорий ворвался в спальню вечером следующего дня – взъерошенный, пальто нараспашку, в глазах – то самое авантюрное, что у него появлялось раз в пять лет и всегда заканчивалось чем-то крупным.
– Я уже ничего не боюсь. Говори.
– Димка, мой школьный, помнишь?
– Который с косичкой ходил в девятом?
– Который без косички уже лет тридцать. Он с семьёй на север уезжает. Распродаётся быстро. У него дача – не дача, а маленький коттедж. Три комнаты, туалет в доме, кухня, бойлер, веранда. Баня. Сарай. Беседка. Тридцать километров до города по северному обходу.
Я медленно выпрямилась на кровати.
– И?
– Если мы продадим квартиру, нам хватит на его дом. И ещё немного останется. На ремонт грузовичков.
Я молчала. В голове у меня как будто одновременно шли три разговора: с мамой, с тётей Клавой, с Виктором. И четвёртый – с собой самой.
– А зимой жить там можно?
– Всесезонный дом, Иришенька. Дима там двадцать лет жил, пока на вахты не стал ездить.
– А цена?
Он назвал цифру. Я прикинула в уме.
– Плюс-минус.
– Плюс-минус хватит на запуск машин. Потом поднимемся – купим соседний участок. Или не купим. Жить же где-то надо.
Я посмотрела на наш потолок. Белый, натяжной. Мы его делали три года назад. С Гришиной премии.
– Когда смотреть?
– Завтра.
– Завтра так завтра.
Коттеджик – именно коттеджик, а не коттедж – оказался действительно приличным. Ветхий снаружи, крепкий внутри. Крыша не текла, проводка новая, окна пластик. Сад зарос, но это уже мелочи. На веранде скрипел пол – но пол для того и нужен, чтобы его перестилать.
– Беру, – сказал Григорий.
– Берём, – поправила я.
Димка улыбнулся. Он улыбался вообще всю встречу – у него был билет на север, и ему было всё равно, кто купит.
Через три недели мы въехали. Вещи – минимум: кровать, диван, кухонный стол, посуда, книги. Остальное продали. В городской квартире сделал ремонт новый хозяин – перекрасил стены, сменил унитаз. Я больше не ездила мимо. Не могла.
– Зинка, – сказал Григорий, когда мы сидели на веранде с чаем в первый вечер. – Так близко к разводу мы с тобой никогда не подходили.
– И желание разорвать тебя на лоскуты у меня не до конца утихло, – ответила я.
– За что?
– За авантюру. За то, что ты меня не спросил. За то, что квартиру продали за неделю.
– А если бы спросил – ты бы что сказала?
Я подумала.
– То же самое. Но медленно.
Он засмеялся. И я засмеялась. И чай остыл, пока мы сидели и смотрели на сад, где росла какая-то трава по пояс.
А потом Григорий сказал:
– Только давай так. Родне – ни слова, где мы. Пусть думают, что мы пошли ко дну. Раз не помогли – пусть и живут с этим.
– Гриша. А мама?
– А что мама?
– Она, – я хотела сказать «мать всё-таки». Но закрыла рот.
Двенадцать лет «у меня на коммуналку не хватает». Двенадцать лет телевизоров от «доброго соседа». И один раз – один-единственный раз – я попросила. И получила «откуда у пенсионерки деньги».
– Ни слова, – сказала я. – Особенно ей.
Григорий кивнул. На улице темнело. Трава по пояс качалась от ветра. И впервые за много недель я поняла, что могу дышать.
***
Звонок выдернул меня из дрёмы на веранде. Я лежала под пледом, телефон был в кармане. Достала, не глядя, приняла.
– Иринка, доченька! – голос мамы был взвинченный, как будто она собиралась кричать, но держалась. – Что у вас случилось? Мы с Клавой к вам в квартиру заехали – там чужие люди живут!
Я медленно села. Посмотрела на сад. На солнце, которое как раз цеплялось за крышу сарая.
– И тебе здравствуй, мам.
– Что с голосом? Ты простыла?
Я моментально поняла.
– Простыла, – прохрипела я. – На улице простыла, мам.
– На какой улице?
– На помойке, мам. Где же ещё.
В трубке наступила пауза. Потом – шорох. Потом – мамин шёпот кому-то рядом, видимо, тёте Клавдии: «Она издевается».
– Ирина, – вернулся мамин голос, уже другой, стальной. – Прекрати немедленно.
– Что прекратить? Жить? Уже не могу, мам. Уже живу. На помойке. Помнишь, мы у вас денег просили? Под два банковских процента? Ты сказала – откуда у пенсионерки? Тётя Клава сказала – у меня всё в натяжной потолок. Витька сказал – в Турцию не съездит, если даст. А теперь угадай, что случилось?
– Ирина!
– Квартиру забрали, мама. Машины забрали. Грузовики забрали. Нас с Гришей выставили. И мы теперь ходим по контейнерам, собираем металл и бумагу. Сдаём. Тем и живём.
– Ты врёшь!
– Мам, а ты приезжай посмотри. Покажу контейнер. Хороший, синий. Рядом с рынком стоит.
Я услышала, как она прикрывает трубку ладонью. Потом – шёпот, потом – короткий разговор с кем-то третьим. А потом мама вернулась уже совсем другим голосом.
– Ирина! Сергей, Витин сын, звонил Кириллу! И Кирилл сказал, что вы купили загородный дом!
Вот оно. Кирилла мы предупредить забыли. Я не сказала ему, где именно мы живём – только что переехали. А он, добрая душа, видимо, двоюродному брату по телефону так и выдал: «Родители дом купили».
Я перестала хрипеть. Голос сделался ровным.
– И что?
– Как «и что»?! Ты нагло лжёшь собственной матери!
– Я не лгу, мам. Я играю. Как и ты двенадцать лет подряд. У тебя «откуда у пенсионерки». У меня «помойка». Мы квиты.
– Это хамство!
– Это отражение.
– Где ваш дом? – резко спросила она. – Мы с Клавой хотим приехать. На новоселье. Свежий воздух пенсионеру очень нужен.
Я улыбнулась. По-настоящему, широко, одними углами губ.
– Мам. Я тебя с таким огромным удовольствием тут НЕ хочу видеть – ты себе представить не можешь.
– Ты в своём уме?
– В своём. Впервые за долгое время – в своём.
– Я твоя мать!
– А я у тебя просила в долг под проценты. И ты мне отказала. Так что сейчас – ты просто женщина, которой я не открою дверь.
Она ещё что-то кричала. Кажется, «неблагодарная», «я тебя родила», «Клавдия тебя в детстве на руках носила». Я слушала. И понимала – мне не больно. Совсем не больно. Впервые за двенадцать лет это не давило изнутри.
Я нажала отбой. Руки дрожали. Но дрожали – не от страха. От адреналина.
– Молодец, – сказал Григорий из дверей. Он, оказывается, слышал всю вторую половину. – Только держись. Сейчас моя очередь.
Его телефон зазвонил через пятнадцать минут. Виктор.
– Гришаня! – голос в динамике был приторный, даже я со своего места слышала. – Ты чего, братуха, прячешься? Андрюха рассказал, у вас дача. А ты молчишь! Я сейчас жену, детей – и мы к тебе на выходные. Шашлыки, воздух, банька. Скинь геолокацию – я выезжаю!
Григорий посмотрел на меня. Я посмотрела на Григория. И мы одновременно друг другу кивнули.
– Витя! – голос у Григория стал такой радостный, какого я у него лет пять не слышала. – Братан! Конечно, приезжай! Сейчас скину геолокацию. Только мяса побольше бери – у нас тут воздух такой, что аппетит зверский. И баньку натопим, всё как положено.
– Скидывай, я уже в машину сажусь!
Григорий нажал пару кнопок в телефоне. Показал экран мне. Я прочитала: «Полигон твёрдых бытовых отходов №7, Северный тракт».
– Гриша, – я приложила руку к губам, чтобы не засмеяться. – Это же помойка городская.
– Самая большая, – кивнул он. – Двадцать гектаров. Там таких шашлыков пожарить можно – весь город учует.
– А если он приедет?
– А он приедет. Обязательно приедет. Потому что он двенадцать лет ездил, когда это ему было выгодно. И сейчас едет – потому что думает: брат поднялся, можно присосаться.
– А когда увидит?
Григорий широко улыбнулся.
– А вот тогда он поймёт, почему мы не сообщили адрес.
Он отправил геолокацию. Телефон пиликнул – доставлено.
Через час перезвонил Виктор. Григорий ответил по громкой связи.
– Ты что, издеваешься? – орал Виктор. – Ты мне помойку скинул! Я час по навигатору ехал! Дети в машине! Жена в бешенстве! Это что за шутки такие?!
– Витя, – Григорий говорил очень спокойно. – Помнишь, ты мне семь рейсов самосвалом мусор вывозил? За мой бензин, с моим водителем?
– При чём тут это?!
– При том, что ты у нас когда спрашивал – мы давали. А когда мы спросили – ты в Турцию ехал. Вот и я тебе дал. Геолокацию. По старой дружбе. Бесплатно.
– Да ты!..
– Приятных шашлыков, братан. Мясо не жалей.
Он нажал отбой. И мы сели на веранду. И сидели долго. Пока не стемнело.
***
Прошёл месяц.
Мама не звонит. Тётя Клава не звонит. Витя не звонит. Зато звонит тёткина подруга Галя – рассказать, что мы с Гришей «зазнались», «возгордились», что я «над матерью издевалась», что Витя «до сих пор от шока отходит». Я её послушала минуты полторы и отключила. На душе – тишина.
Кирилл, сын, приезжал на прошлые выходные. Мы всё ему рассказали. Он слушал, кивал, потом сказал: «Мам. Я понял. Адрес я никому не говорил и не скажу. Никогда». Он взрослый. Он давно всё видел. Он просто не хотел лезть.
Григорий вчера прибил на ворота табличку. Купил в хозяйственном, написал сам, маркером. «Родственникам – вход воспрещён». Я посмотрела – и у меня в первый раз за много лет плечи опустились сами.
Мы сидим на веранде. Чай горячий. Воздух пахнет сырой землёй. Где-то в траве шуршит ёжик. Грузовики ездят в рейсы. Бизнес потихоньку ожил. Квартиры у нас нет – зато есть сад и баня.
Мама сказала подруге Гале, что я её «в гроб вогнала». Мама сказала. А я сплю. Впервые за двенадцать лет – сплю без таблеток.
Перегнули мы тогда? Надо было с матерью помягче, тихо, по-человечески объясниться? Или правильно сделали, что обрубили всем разом – и матери, и тётке, и брату мужа – чтобы больше никогда?
А вы бы как? Простили бы мать после такого?