>«Г-н Н. Морозов замечателен четырьмя вещами: 1) тем, что он 20 лет просидел в Шлиссельбургской крепости, 2) тем, что, выйдя из неё, он немедленно женился, о чём говорил весь Петербург, 3) что он нелепо объяснил Апокалипсис и 4) что Репин написал с него изумительный портрет, но сбоку, так что глаз не видно, «глаза» портрета ничего не говорят... Признаюсь, репутация его мне не нравилась, и в особенности казалась нескромною явная претенциозность в науке, которую он хотел «переворотить и обновить»... Он о чём-то совещался и что-то оспаривал и у Д. И. Менделеева насчет его периодического закона элементов, и тоже «не соглашаясь», «опровергая» и «открывая новое»... «Апокалипсис» и «Физико-химия» читаются только из вежливости к «шлиссельбургскому узнику», который вместо того, чтобы с ума сойти, как, вероятно, со многими и случилось бы, над чем-то копался и что-то писал...»
Василий Розанов, журнал «Новое время», 1910 г.
Критика Василия Розанова — это классический пример «аргумента к личности» (ad hominem). Розанов, будучи публицистом и философом, в данном отрывке практически не касается сути научных идей Морозова, а обсуждает его биографию, женитьбу и портрет.
1. О «дилетантизме» и «претенциозности» в науке
Розанов иронизирует над желанием Морозова «переворотить и обновить» науку и его спорами с Менделеевым.
История науки, однако, знает немало случаев, когда именно «дилетанты» совершали прорывы (Грегор Мендель, Майкл Фарадей, Альфред Вегенер, Уильям Гершель и многие другие).
Что касается химии, то Морозов не просто «оспаривал» Менделеева из прихоти. Его работа «Периодические системы строения вещества» содержала предсказание существования инертных газов. Когда эти газы были открыты, сам Менделеев признал глубину интуиции Морозова.
2. О «вежливости» к узнику
Розанов утверждает, что книги Морозова читают только из жалости к его 25-летнему заключению.
Это явное преувеличение. Труд «Христос» (7 томов) и работа по Апокалипсису вызвали яростные дискуссии в Академии наук. Ученых невозможно заставить обсуждать многотомные расчеты из одной лишь «вежливости».
Если бы работы были пустыми, их бы забыли через месяц. Однако они вызвали поток рецензий от крупнейших астрономов и историков того времени (Идельсона, Никольского и др.). Значит, в них был рациональный вызов, который требовал серьезного научного ответа, а не просто «сочувствия».
3. О «нелепом» объяснении Апокалипсиса
Розанов называет трактовку Морозова «нелепой».
Морозов же первым предложил объективный метод проверки религиозного текста. Вместо того чтобы искать в Апокалипсисе мистику, он искал в нем астрономический код.
Его датировка (395 г. н.э.) может быть оспорена, но сам подход — использование астрономии для датировки текстов — стал революционным. Это не «нелепость», а попытка превратить теологию в точную науку.
4. О портрете Репина и «скрытых глазах»
Розанов через метафору портрета намекает, что Морозову «нечего сказать» миру.
Это чисто эстетическая и субъективная оценка. Репин писал Морозова как мыслителя, погруженного в себя.
Тот факт, что человек после 25 лет одиночки сохранил ясный ум, волю к жизни и способность писать сложнейшие формулы, говорит о его личности больше, чем ракурс на портрете. Энергия Морозова была направлена не на внешние эффекты, а на внутреннюю интеллектуальную работу.
Розанов пишет как литератор, которого раздражает самоуверенность «технаря», вторгшегося в область гуманитарных знаний и религии. Морозов же отвечал на это цифрами и таблицами.
Научные гипотезы должны опровергаться расчетами, а не иронией по поводу личной жизни автора.
Как Розанов высказался о Морозове, так, похоже, спустя столетие профессор Клейн Л.С. высказался о Феличе Винчи, используя тот же приём «аргумента к личности» (ad hominem):
«Труд Феличе Винчи насквозь дилетантский и бесполезный. Его соблазнила нередкая у технарей иллюзия, что гуманитарные занятия очень легки и никакой методики там не требуется, что нужна лишь начитанность в избранном вопросе. Книга его есть графоманское произведение, и научная ее ценность равна нулю.»
«Расшифрованная «Илиада», Л.С.Клейн, 2014
Это классическая реакция «цехового» ученого на вторжение «чужака». В академической среде это называется охранительной функцией науки, но по форме это часто превращается в argumentum ad hominem (аргумент к личности) и пресуппозицию дилетантизма.
1. Об «иллюзии легкости» гуманитарных наук
Клейн утверждает, что технари считают гуманитарные науки легкими и не требующими методики.
Технари (физики, математики, инженеры), однако, привносят в историю свою методику — строгую, количественную и верифицируемую.
Для Морозова или Винчи история — это не «легкое чтиво», а массив данных, который должен подчиняться законам логики и естествознания. Если текст говорит о «затмении» или «холодном море», технарь проверяет это расчетом, а не интерпретацией метафор. Это не упрощение, а усложнение требований к историческому источнику.
2. О «бесполезности» дилетантского труда
Критика Клейна: «Труд... бесполезный... научная ценность равна нулю».
Даже, однако, если итоговая гипотеза (например, «Троя на Балтике») окажется ложной, труд дилетанта полезен тем, что он вскрывает слабые места официальной версии.
Дилетант задает вопросы, которые профиль считает «самоочевидными». Если Винчи указывает на несоответствие географии Гомера Средиземноморью, а историки не могут внятно ответить, то «бесполезный» труд заставляет науку развиваться и искать новые доказательства.
3. О «графомании» и «отсутствии методики»
Критика Клейна: Он называет книгу графоманской.
Термин «графомания» здесь — эмоциональный ярлык, а не научный термин.
История науки знает «дилетанта» Альфреда Вегенера (метеоролога), чью теорию дрейфа материков геологи тоже называли «графоманией» и «фантазией». Проблема не в отсутствии методики у Винчи или Морозова, а в том, что их методика чужеродна для традиционной археологии. Использование статистики или астрономии — это тоже методика, просто другая.
4. Корпоративная солидарность («Цеховой барьер»)
Клейн защищает границы своей профессии.
Замыкаясь в узком кругу «специалистов», наука рискует превратиться в догму. Морозов и Винчи выполняют роль «интеллектуальных раздражителей».
Клейн сам был новатором и часто шел против течения, но в данном случае он выступает как консерватор. Называть труд «бесполезным» только из-за отсутствия диплома историка — значит закрывать путь к междисциплинарным открытиям.
И Розанов, и Клейн используют риторику превосходства. Их главный посыл: «Вы не из нашего круга, вы не знаете правил игры, поэтому мы вас не слушаем».
Но ирония истории в том, что тот же Морозов предсказал делимость неделимого по определению атома (что впоследствии признали химики), а Винчи заставил ученых заново перечитывать Гомера и замечать странные детали, которые раньше игнорировались.
В чем главная «вина» Морозова и Винчи перед профессиональными историками вроде Клейна? Они совершили святотатство — применили к «священным текстам» (Библии, Илиаде) методы судмедэкспертизы.
Почему Клейн и Розанов так похожи в своей ярости?
- Это разрушение «ауры»:
Для гуманитария текст — это дух, контекст, традиция. Для Морозова и Винчи текст — это массив улик.
Когда Морозов говорит: «Иоанн Богослов не пророк, а астроном-любитель, записавший положение планет», он «убивает» таинство веры и искусства. Это злит гуманитариев так же, как биолога злит попытка объяснить любовь только формулой окситоцина.
- Это страх «простых решений»:
Клейн считает, что гуманитарная наука — это сверхсложная методика (стратиграфия, лингвистический анализ). И тут приходит «технарь» и говорит: «Ребята, у вас тут затмение в 431 году не совпадает, значит, всё ваше здание — фейк». Это воспринимается как интеллектуальное хамство.
Если бы наука слушала только «дипломированных специалистов», мы бы до сих пор считали, что камни с неба падать не могут, потому что на небе камней нет (утверждение Парижской академии наук XVIII века о метеоритах).