– Твои родители в пансионате поживут, Маришка, а их квартиру я уже сдал своим друзьям, им нужнее сейчас!
Олег произнес это, не отрываясь от экрана своего смартфона. Он полулежал на диване в гостиной, закинув ноги в старых, заношенных до дыр тапках прямо на светлую обивку, которую я чистила буквально в прошлые выходные. Его большой палец методично скользил по стеклу, вызывая короткие, резкие звуки видеороликов — какой-то смех, обрывки музыки, шум машин.
Я в это время чистила духовку. Едкий, химический запах чистящего средства забивался в ноздри, вызывая легкое головокружение. Мои руки в тонких желтых перчатках по локоть были в серой пене. Я продолжала тереть губкой пригоревший жир на противне, но движения стали тяжелыми, механическими. Металл скрежетал под пальцами так громко, что у меня заныли зубы.
Какая прелесть. Мой муж, человек, который за последние три года не заработал даже на новые тапочки, решил распорядиться недвижимостью моих родителей. Тех самых стариков, которые всю жизнь копили на эту «двушку» у метро, а потом переписали её на меня, чтобы «доченьке было спокойнее».
– В каком еще пансионате, Олег? – мой голос был тихим, приглушенным из-за того, что я наполовину засунула голову в недра плиты.
Я чувствовала, как под резиновой перчаткой вспотела ладонь. Пальцы онемели от напряжения.
– В хорошем, Марин, в частном, – он наконец соизволил поднять на меня взгляд своих светло-серых, всегда чуть сонных глаз. – Там уход, процедуры, сверстники. Им там не будет скучно. А квартира в центре простаивает. Моему другу Витьку с женой жить негде, их из съемной попросили. Я сдал им по-свойски, чисто чтобы коммуналку покрывали и нам копеечка капала. Ну, то есть мне, на развитие проекта. Ты же знаешь, мне сейчас инвестиции нужны.
Инвестиции. Это слово в нашем доме звучало чаще, чем «хлеб» или «вода». Олег считал себя непризнанным гением стартапов. Все его «проекты» заканчивались одинаково: он сидел на моей шее, попивая дорогой кофе, который я покупала на свои декретные, а потом и на зарплату бухгалтера в строительной фирме.
Я медленно выпрямилась. Спина отозвалась резкой болью в районе поясницы. Я сняла перчатки — они чмокнули, соскальзывая с влажной кожи. На кухонном столе стояла недопитая кружка чая. Поверхность напитка затянулась тонкой, неприятной пленкой.
– Родители никуда не поедут, – я сказала это медленно, глядя, как на подоконнике дрожит лист герани от сквозняка. – Папа три месяца назад перенес инфаркт. Мама едва справляется. Им нужен покой в их родных стенах, а не казенная кровать в каком-то приюте, как бы красиво ты его ни называл.
Олег вздохнул. Это был его фирменный вздох — долгий, полный страдания, как будто он общался с умственно отсталым ребенком. Он отложил телефон и сел, спустив ноги на ковер.
– Марин, ну вот опять. Ты всегда включаешь эту свою истеричную бабу. Ты подумала о перспективах? Витек — человек со связями. Если я ему помогу сейчас, он потом мой проект продвинет. А старики... им вообще фиолетово, где телевизор смотреть. В пансионате за ними врачи приглядят, ты сама вечно ноешь, что устаешь к ним ездить. Я о тебе забочусь, дурочка. Разгружаю тебя.
Он подошел ко мне, попытался обнять за плечи своими мягкими, никогда не знавшими тяжелой работы руками. От него пахло дорогим табаком — хотя он божился, что бросил, и моими же шампунями.
Я отошла к раковине и начала смывать пену с рук. Вода была ледяной, она обжигала кожу, но это помогало не сорваться на крик.
– Ты уже взял у них ключи? – спросила я, глядя, как серая жижа уходит в слив.
– Ну, я заскочил к ним вчера, пока ты на работе была, – он начал напевать какой-то мотивчик, открывая холодильник. – Сказал, что в квартире нужно трубы проверить, профилактика от ЖЭКа. Мама твоя сама ключи отдала, еще и пирожков в дорогу насувала. Кстати, пирожки так себе, пересолены. У неё, кажется, реально с головой проблемы начинаются, раз соль не чувствует. Так что пансионат — это спасение, Марин. Завтра приедет перевозка.
Я продолжала мыть противень. Жесткая сторона губки сдирала остатки нагара, и я терла так сильно, что костяшки пальцев побелели. Я слышала, как он жует, как причмокивает, как хлопает дверца холодильника. Наша кухня, которую я вылизывала до блеска каждый вечер после десятичасового рабочего дня, вдруг стала казаться мне тесной клеткой. Каждая вещь здесь была куплена на мои деньги. Миксер, тостер, даже эти дурацкие занавески в цветочек.
Олег в это время уже наливал себе сок. Он делал это уверенно, по-хозяйски.
– И не вздумай звонить матери и пугать её, – добавил он через плечо. – Я всё обставил максимально мягко. Сказал, что это санаторий от твоей работы, путевка бесплатная. Они даже обрадовались. Так что не порть людям праздник своей вечной рефлексией.
Я вытерла руки полотенцем. Оно было старым, с выстиранным рисунком медвежат. Я посмотрела на Олега. В этот момент он казался мне каким-то насекомым, случайно попавшим в банку с сахаром. Большим, наглым и абсолютно уверенным в своей безнаказанности.
– Сколько тебе заплатил Витек? – тихо спросила я.
Олег поперхнулся соком. Его кадык дернулся.
– Ты о чем вообще? Я же сказал — друзьям помогаю. Ну, чисто символически он подкинул на развитие... Пятьдесят тысяч за полгода вперед. Но это копейки, Марин, ты же понимаешь. Это на дело.
Я поняла. Пятьдесят тысяч. Цена спокойствия моих родителей — по восемь тысяч с небольшим за месяц. Стоимость его новых кроссовок или очередного «курса по инвестициям».
Я вышла из кухни, не сказав больше ни слова. В прихожей скрипнула половица. Этот скрип всегда раздражал Олега, он обещал починить её два года назад. Теперь этот звук казался мне сигналом к действию.
Я зашла в спальню. На комоде стояла фотография: мои папа и мама на даче, смеющиеся, с охапкой сирени. Папа тогда еще был крепким, а у мамы глаза светились. Они верили мне. Они доверили мне свою старость. А я впустила в их жизнь этого паразита.
Я села на край кровати. Матрас под моим весом привычно просел. В углу комнаты стоял большой чемодан Олега — он брал его, когда ездил «на конференции», которые на деле оказывались посиделками с такими же бездельниками в загородных коттеджах.
Я вытащила чемодан на середину комнаты. Замок лязгнул в тишине квартиры.
– Маришка, ты чего там копаешься? – донесся из кухни голос Олега. – Сделай мне бутерброд, там ветчина в холодильнике заветривается!
Я не ответила. Я начала открывать шкаф. Его полки были забиты брендовыми шмотками. Он любил выглядеть дорого. Рубашки, отглаженные мною до хруста, джинсы, джемперы из тонкой шерсти. Я начала брать их охапками и бросать в чемодан. Не складывая, не заботясь о том, что они помнутся.
Одна рубашка зацепилась пуговицей за край полки, и я дернула её с такой силой, что ткань с треском порвалась. По рукам пробежала мелкая дрожь, но не от страха. Это было странное, злое удовольствие.
– Марин? Ты чего молчишь? – Олег появился в дверном проеме. В руках он держал тот самый кусок ветчины, откусывая от него прямо на ходу.
Он замер, глядя на гору одежды в чемодане. Его челюсть перестала двигаться.
– Это что за перфоманс? Мы куда-то едем? Я же сказал, мне сейчас некогда, у меня завтра встреча с инвесторами...
Я продолжала выгребать вещи. В ход пошли его духи, зарядки, гора каких-то визиток.
– Ты уезжаешь, Олег. Прямо сейчас. К Витьку, к инвесторам, к маме — мне плевать.
Он усмехнулся. Это была та самая его улыбка — самоуверенная, слегка кривая.
– Слушай, я понимаю, у тебя ПМС или на работе накрутили. Но давай без этого детского сада. Ты сейчас успокоишься, сложишь вещи обратно, и мы забудем об этой сцене. Я даже не буду на тебя обижаться.
Я разогнулась. В руках у меня была его любимая кашемировая кофта.
– Ты сдал квартиру моих родителей, Олег. Ты обманул стариков, один из которых инвалид. Ты распорядился моей собственностью, как своей. Ты действительно думал, что я это проглочу?
– Да какая собственность! – он вдруг сорвался на крик, лицо его покраснело, жилка на шее вздулась. – Мы семья! Всё общее! Я пытаюсь нас вытащить из этого болота, из твоей нищенской зарплаты! Ты должна мне в ноги кланяться, что я вообще что-то придумываю! Ты без меня — просто серая мышь с калькулятором!
Я почувствовала, как в висках пульсирует кровь. Каждый удар сердца отдавался в ушах тяжелым молотом.
– Квартира оформлена на меня до брака. Это — юридический факт. Машина, на которой ты возишь свой зад на «встречи» — куплена на мои деньги. Даже эти трусы, которые ты сейчас пакуешь — оплачены моей картой. Ты здесь никто, Олег. Ты просто постоялец, который засиделся.
Он шагнул ко мне, занося руку. Я не пошевелилась. Я смотрела ему прямо в глаза, и, видимо, в моем взгляде было что-то такое, от чего он остановился. Его рука дрогнула и опустилась.
– Ты пожалеешь, – прошипел он. – Ты приползешь ко мне через неделю. Ты даже лампочку сама поменять не можешь.
– Лампочку я поменяю. А вот твою совесть — вряд ли. У тебя десять минут. Если через десять минут ты и твой чемодан будете здесь, я вызываю полицию и заявляю о мошенничестве. У меня есть запись нашего разговора на кухне. Я поставила телефон на запись, когда заходила в духовку. Твой рассказ про Витька и пятьдесят тысяч — отличная улика.
Это был блеф. Ничего я не записывала, руки были в мыле. Но Олег, как любой мелкий мошенник, был труслив. Его глаза забегали.
– Сумасшедшая... Ты реально больная на голову. Тебя лечить надо.
Он начал лихорадочно запихивать остатки вещей в чемодан. Он делал это зло, с силой давя на одежду коленками. Замок на чемодане сорвался с одной стороны, и Олег выругался, замотав его каким-то ремнем.
Я вышла в коридор. Достала из сумочки связку ключей. Среди них был один лишний — ключ от квартиры родителей, который я сделала для него на всякий случай «на пожарный». Я сняла его с кольца. Металл был холодным.
– Ключи на стол, – сказала я, когда он выкатил чемодан в прихожую.
– Перетопчешься, – огрызнулся он. – Я там кое-какие свои инструменты оставил. Заберу — отдам.
Я преградила ему путь к двери.
– Ключи. На. Стол. Иначе я звоню Витьку и говорю, что квартира под арестом, а его деньги я перевожу на счет благотворительного фонда прямо сейчас. И его выселят нарядом через полчаса.
Олег заскрипел зубами. Он выудил из кармана связку и с силой швырнул её на тумбочку. Один ключ отскочил и упал за комод.
– Подавись! Кусок льда, а не женщина. Ни капли души в тебе нет.
Он рванул на себя входную дверь. Она ударилась о стену, оставив на обоях вмятину от ручки. Сквозняк из подъезда принес запах табака и дешевой хлорки — уборщица только что помыла лестницу.
Олег ушел, громыхая чемоданом по ступеням. Его шаги стихали медленно, отдаваясь эхом в пустом подъезде.
Я закрыла дверь. Повернула замок на два оборота. Щелк-щелк.
В квартире стало очень тихо. Только холодильник на кухне продолжал мерно гудеть, да где-то в трубах шумела вода. Я прислонилась лбом к прохладной поверхности двери.
Меня не трясло. Не было желания рыдать или бить посуду. Было только ощущение бесконечной, звенящей усталости. Будто я разгрузила вагон с углем, и теперь мне разрешили просто постоять в тени.
Я прошла на кухню. На столе лежали ключи. Я взяла их, сжала в ладони. Завтра первым делом я поеду к родителям. Скажу, что «санаторий» отменяется, потому что фирма разорилась. Они расстроятся, конечно, но будут дома. В безопасности.
Потом я поеду к этому Витьку. Денег я ему не верну — пусть забирает их у своего «друга». А квартиру я перекрою новыми замками.
Я посмотрела на недомытый противень в раковине. Серая пена уже осела, превратившись в грязные потеки.
Я взяла губку и начала мыть заново. Медленно, тщательно вычищая каждый сантиметр. Чистота — это то, что я могу контролировать.
Впереди был развод. Будут звонки от его матери, будут проклятия, будут попытки Олега «вернуть всё как было», когда у него закончатся деньги. Будет тяжело платить за всё одной, учитывая лекарства для папы.
Но когда я закончила с духовкой и вытерла её насухо чистой тряпкой, я вдруг почувствовала запах. Это не был запах химии. Из открытого окна тянуло свежестью ночного города, мокрым асфальтом и листвой.
Я выключила свет на кухне. В темноте очертания предметов казались четкими и правильными. Это был мой дом. Мой и больше ничей.
Я прошла в комнату, легла на кровать и закрыла глаза. Завтра нужно будет вызвать мастера, чтобы наконец починил эту чертову половицу в коридоре. Хватит ей скрипеть.
Как вы думаете, можно ли считать поступок мужа просто «ошибкой планирования» или это окончательный диагноз человеку, для которого нет ничего святого?