В аптеке пахло антисептиком, сухой лавандой и чьей-то застарелой болезнью. Мой двенадцатичасовой рабочий день подходил к концу. Я методично раскладывала блистеры с обезболивающим по ячейкам, и звук пластика, бьющегося о металл, успокаивал. Тук-тук-тук. Ровный ритм. Понятная жизнь. В кармане халата завибрировал телефон. Родион.
– Жанна, ты когда будешь? Тут ЧП, заезжай за продуктами, я список скинул. Маме совсем плохо, – голос мужа звучал так трагично, будто он уже заказывал поминальный обед.
Я медленно выдохнула, глядя на свое отражение в витрине. Жанна, сорок пять лет, круги под глазами такие, что в них можно спрятать по пачке цитрамона. Дома ждал Родион, который последние три года «находился в поиске своего истинного призвания», а по факту – в поиске самого удобного места на моем диване.
Зашла в супермаркет. Взяла всё по списку: кефир, творог, какую-то диетическую индейку. Обалдеть, конечно. Цены за неделю подпрыгнули так, будто мы не в Подмосковье, а на Марсе продукты закупаем. Пять тысяч как корова языком слизнула. И это только «перекусить».
Дома пахло пережаренным луком и какими-то дешевыми мужскими духами. Родион лежал в зале, раскинув руки, и смотрел телевизор. Там кто-то громко орал, выясняя, кто кому отец. Обычный вечер в нашей ипотечной крепости, которую, к слову, тянула я одна. Квартира была моей, наследство от бабушки, но Родион за десять лет брака так прочно врос в эти стены, что считал их своими по праву обладания пультом от телевизора.
– Жанн, ну наконец-то, – он даже голову не повернул. – Короче, я с врачом говорил. У Серафимы Игнатьевны подозрение на сердечную недостаточность. Ей нужен круглосуточный уход. Мы посовещались и решили: ты увольняешься.
Я продолжала выкладывать продукты из пакета на липкий кухонный стол. Кефир встал в холодильник с таким глухим стуком, будто я забивала последний гвоздь в крышку чьего-то терпения.
– Кто это «мы», Родион? – я медленно вытерла руки о фартук, глядя на пятно от соуса, которое он оставил на столешнице еще утром.
– Ну я, мама, сестра моя Лариса. А кто еще? Ты же у нас медик, хоть и провизор. Понимаешь больше нашего. Будешь за ней ходить, таблетки давать, супчики варить. Лариска сказала, что это твой долг как невестки. Да и маме спокойнее будет.
– А ипотеку кто платить будет? – я присела на край табуретки, потому что ноги вдруг стали как чугунные. – Твоё «призвание» уже начало приносить доход, или мы перейдем на питание святым духом?
– Ой, Жанн, не начинай свою волынку про деньги, – Родион наконец соизволил сесть. – Ты же знаешь, я сейчас на пороге великого дела. Вот-вот контракт подпишем по поставке фильтров. А пока... ну, подтянем пояса. Мамина пенсия, Лариска пообещала пару тысяч подкидывать. Прорвемся. Зато семья будет вместе.
Здрасьте-приехали. Лариска, которая за пять лет маме ни разу даже окна не помыла, решила, что я должна бросить работу с зарплатой в восемьдесят тысяч, чтобы выносить горшки за её матерью. Прикинь, какая щедрость – пару тысяч она подкинет. На эти деньги сейчас даже коту корма на неделю не купишь.
Внутри меня что-то тихонько звякнуло. Знаете, как треснувшее стекло. Вроде еще держится, но картинка уже посыпалась. Родион продолжал рассуждать о «семейных ценностях», а я смотрела на его небритую щеку и думала: Родион, ты же не просто лентяй, ты – гений манипуляции. Или просто считаешь меня круглой идиоткой.
На следующее утро я не пошла на работу. Взяла отгул. Сказала Родиону, что мне нужно «подумать над графиком увольнения», а сама поехала к Серафиме Игнатьевне. Без звонка.
В подъезде свекрови пахло сыростью и кошачьей мочой. Лифт не работал, пришлось тащиться на четвертый этаж. Я подошла к двери, уже приготовив лицо скорбящей родственницы, но из-за двери доносился... хохот. И запах. Офигеть, как вкусно пахло жареным мясом. С чесночком, со специями.
Я тихонько открыла дверь своим ключом (Серафима забыла его забрать после прошлого года, когда я её из гриппа вытаскивала). В зале накрыт стол. Моя «умирающая» свекровь в новом халате бодро нарезала буженину, а Лариса, её доченька ненаглядная, разливала по рюмкам какую-то наливку.
– Мам, ну прикинь, – Лариса хохотала, закидывая в рот маслину. – Родион сказал, Жанка уже почти согласилась. Уволится, будет тут у тебя полы тереть. А мы твою квартиру сдадим. Как раз мне на кредит за машину хватит, и Родиону на его «проекты» останется. Пусть Жанка пашет, она привыкшая. У неё в аптеке и так рожа вечно как у покойника, а тут хоть на свежем воздухе, в магазин за тобой ходить будет.
– Да, доченька, – Серафима Игнатьевна довольно прижмурилась. – Тяжело мне, конечно, притворяться-то. Вчера Родион пришел, я легла, одышку изображала. Чуть не уснула, пока он там Жанне названивал. Но надо, надо. Надо девку к рукам прибирать, а то совсем загордилась – начальник отдела, ишь ты.
Я продолжала стоять в темной прихожей. В руках был пакет с апельсинами, которые я купила «больной». Пальцы онемели от ручек пакета, но я не шелохнулась. Просто стояла и слушала, как планируют мою жизнь. Мои деньги, моё время, моё здоровье.
Развернулась. Тихо закрыла дверь. Вышла на лестницу. Спустилась вниз, села в машину. Руки тряслись, но не от страха. От какой-то ледяной, звенящей ярости. Значит, сердечная недостаточность? Ну-ну.
Вечером Родион встретил меня с видом великомученика.
– Жанн, ну что? Заявление написала? Мама звонила, говорит, совсем ей худо. Даже трубку поднять не смогла, Лариска за неё отвечала.
Я медленно прошла на кухню. Налила себе воды. Стакан звякнул о зубы.
– Родион, я тут подумала. Ты прав. Маме нужен профессиональный уход. Я сегодня проконсультировалась со специалистами. Есть прекрасная сиделка, с медицинским образованием, специализируется как раз на кардиологии.
Родион просиял.
– Ну вот! Можешь же, когда хочешь! И сколько она берет?
– Сто двадцать тысяч в месяц, – я спокойно посмотрела ему в глаза. – С проживанием, питанием и полным контролем препаратов. Плюс лекарства, плюс диетическое питание. Короче, в сто пятьдесят уложимся.
У Родиона лицо вытянулось, как у спаниеля, который увидел пустую миску.
– Сколько?! Жанна, ты с ума сошла? Откуда такие деньги? Мы же решили, что ты сама...
– Нет, Родион. Мы ничего не решали. Решал ты. А я решила, что моя карьера мне дороже, чем роль бесплатной прислуги при твоей здоровой маме. Сто пятьдесят тысяч, Родион. Поскольку это твоя мать, то и платить будешь ты. Доставай свою «заначку» от фильтров, проси у Ларисы. Вы же семья. Должны помогать.
– Ты... ты стерва, Жанна! – Родион вскочил, опрокинув стул. – У мамы сердце, а ты торгуешься! У неё может приступ случиться в любой момент!
– Не случится, – я усмехнулась. – Я сегодня была у неё. Видела, как она «при смерти» буженину под наливку уминает. И слышала, как вы мою квартиру сдавать планировали. Офигеть, какой бизнес-план. Только вот незадача – я не в доле.
Родион осекся. Покраснел так, что я испугалась – как бы у него реально приступ не случился. Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.
– Жанн, ну ты не так поняла... Мы просто обсуждали варианты...
– Варианты закончились, Родион. Короче, слушай сюда. У тебя есть час, чтобы собрать свои шмотки. Твоя мама «выздоровела», так что можешь ехать к ней. Там как раз буженина осталась.
– Ты меня выгоняешь? – он не верил своим ушам. – Из-за этого? Мы же десять лет вместе!
– Десять лет я кормила тебя и твою наглую семейку. Десять лет я верила в твои «проекты». С меня хватит. Квартира моя. Ипотека на мне. Ты тут – никто.
Я пошла в спальню и достала из шкафа его огромную спортивную сумку. Ту самую, с которой он когда-то пришел ко мне «на пару дней». Начала швырять туда его вещи. Скомканные футболки, джинсы, зарядки от телефонов. Внутри всё звенело от какого-то дикого облегчения. Как будто я наконец-то выкинула старый, вонючий ковер, который годами копил пыль в углу.
– Жанна, остановись! – он бегал за мной, пытался выхватить сумку. – Я всё исправлю! Я на работу завтра выйду!
– Завтра, Родион, это такое слово, которое в твоем лексиконе означает «никогда». Уходи. К маме. К Лариске. К фильтрам своим.
Я выставила сумку за дверь. Туда же полетели его кроссовки. Одна кроссовка зацепилась за косяк и упала подошвой вверх. Знак такой себе, но мне было плевать.
– Ключи на стол, – я протянула руку.
Родион долго стоял, дыша как паровоз. В глазах – ненависть, пополам с растерянностью. Он понял, что халява кончилась. Что Жанна-медик превратилась в Жанну-кремень.
Швырнул ключи на тумбочку. Они звякнули так жалобно, будто просили прощения.
– Пожалеешь, – прошипел он, натягивая куртку. – Сдохнешь тут одна со своими таблетками. Кому ты нужна в сорок пять, сухарина черствая?
– Себе нужна, Родион. Этого достаточно.
Я закрыла дверь. Повернула замок. Один раз. Второй. Третий. Лязг металла прозвучал как лучший в мире аккорд.
Прошла на кухню. Села на табуретку. Тишина. Господи, какая же божественная тишина. Никто не бубнит из телевизора, не воняет дешевым одеколоном, не требует «сочувствия» к ленивой заднице.
Достала из холодильника ту самую индейку, которую купила для «больной». Распаковала. Начала резать. Спокойно. Ровно.
Конечно, завтра будет тяжело. Ипотека – сорок тысяч в месяц. Коммуналка – семь. Кредит на машину, который я когда-то по глупости взяла на себя для Родиона – еще пятнадцать. Моя зарплата – восемьдесят. Впритык. Обалдеть как впритык. Придется опять во всем себе отказывать. Забыть про отпуск, про новые сапоги. Опять ночные смены, опять отчеты.
Но знаешь что? Я лучше буду пустую гречку жрать, чем еще хоть раз увижу наглую рожу Лариски в своем зеркале. Лучше буду сама полы тереть, чем слушать, как мой муж планирует сдать мою квартиру, пока я «ухаживаю» за его здоровой матерью.
Я позвонила в службу замены замков. Мастер приехал через час. Сменил личинку, выдал новые ключи. Тяжелые, блестящие. Мои.
Легла спать на самую середину огромной кровати. Раскинула руки. Оказывается, здесь так много места. И никто не тянет одеяло на себя. Ни в прямом, ни в переносном смысле.
Снаружи шел дождь. Капли стучали по подоконнику: тук-тук-тук. Ритм жизни. Моей жизни.
Утром в аптеке опять будет пахнуть лавандой и лекарствами. Я буду улыбаться покупателям, советовать витамины. А вечером вернусь сюда. В тишину. В чистоту.
Лучше быть одной, чем с крысой, которая жрет твою жизнь и улыбается тебе в лицо.
Короче, девочки, не бойтесь менять личинки в замках. Иногда это единственное, что отделяет вас от нормального будущего.
А вы бы согласились бросить работу ради ухода за свекровью?