Есть лица, которые, однажды мелькнув на экране или со сцены, оседают в памяти не картинкой, а ощущением. Ощущением светлой грусти, узнавания, родственности. Когда я впервые увидел Светлану Немоляеву — а было это, Бог ты мой, ещё в том, далёком, почти мифическом СССР, в фильме «Служебный роман» — она не произвела на меня впечатления кинодивы. И, как выяснилось позже, слава Богу. Потому что дивы приходят и уходят, а женщины — остаются. Она стояла там, в этой рязановской канцелярии, с глазами, полными тихой печали и достоинства, и я подумал: «Боже, как точно. Вот она, та самая сослуживица, та самая женщина, которая ждёт, верит и никогда не предаст». Но тогда, признаться, я не знал, что за этой ролью стоит целая эпоха. И что жизнь актрисы — это не просто череда аншлагов и поклонов, а очень долгий, выстраданный, но удивительно светлый путь.
Когда берёшься писать о человеке, который родился в 1937 году, ты понимаешь, что берёшь в руки не просто биографию, а геологический срез страны. 37-й год — это даже не дата, это символ. Но в семье Немоляевых, слава Богу, обошло стороной самое страшное. Там царила другая стихия — стихия творчества. Знаете, есть такие московские квартиры, старые, с высокими потолками и скрипучими паркетинами, где воздух настоян на спорах об искусстве, на запахе кулис и типографской краски сценариев. Дом на Плющихе, где прошло её детство, был именно таким . Отец — Владимир Викторович Немоляев, режиссёр и сценарист, один из первых выпускников ВГИКа. Мать — Валентина Львовна Ладыгина, звукооператор на «Мосфильме» . Дядя — Константин Немоляев, актёр Театра Маяковского . И гости — не просто гости, а легенды: Пудовкин, Жаров, Целиковская, клоун Карандаш .
Представляете, каково это — маленькой девочке, Светочке, видеть этот водоворот талантов? Это же не просто воспитание, это — генетический код. Её брат Николай как-то вспоминал удивительную вещь: в послевоенные годы, когда всё было серым и убогим, Света вдруг начала рисовать невероятно яркие, цветастые костюмы, как у Бакста, которого она отродясь не видела . «Этот цвет и свет вырывался у неё откуда-то из подсознания», — говорил брат . Меня эта деталь зацепила. Ведь актёрство — это тоже умение вытаскивать из подсознания свет, когда вокруг — тьма. Ей пророчили карьеру художницы, даже Кукрыниксы хвалили, но Света выбрала другое. Она выбрала живое. Театр.
И тут начинается вторая жизнь нашей героини. Юность. Поступление в Щепкинское училище. С первого раза, с отличием — это вам не шутки . Но самое интересное происходит дальше. Окончив училище в 1958-м, она попадает в Театр имени Маяковского, который тогда гремел под руководством Охлопкова . И почти сразу — Офелия. Первая большая роль. Шекспир, трагедия, безумие, гибель. Для дебютантки? Это был вызов. Но она его приняла. Играла так, что, по воспоминаниям, её называли... «Водопроводом». Простите за прозвище, но оно — от восхищения. Она могла заплакать на сцене так искренне, так естественно, что слёзы лились рекой, «как из крана» . Это не просто техника, это — дар пропускания чужой боли через себя. Она потом сыграет десятки ролей: и Майю в «Иркутской истории», и Нинку в «Проводах белых ночей», и легендарную Бланш Дюбуа в «Трамвае «Желание», которую она играла 24 года, 400 раз, каждый раз «наотмашь, на износ» .
А вот с кино всё складывалось не сразу. И здесь я вижу особую драматургию её судьбы. Ранний успех — Ольга Ларина в фильме-опере «Евгений Онегин» . «Кругла, красна лицом она...» — эти пушкинские строки, сказанные про её героиню, стали для неё почти приговором на долгие годы. Красивая, фактурная, театральная звезда, но в кино не брали. Пробы проваливались одна за другой. Сама актриса потом честно признается: «Я была толстенькая, с очень незамысловатым выражением лица и ещё очень близорукая» . И вот это «незамысловатое выражение лица» — это же гениально! Это значит, что она не умела кривляться, не умела «подавать себя», как того требовал кинематограф той поры. Она умела только жить перед камерой.
И тут на сцене появляется Эльдар Рязанов. Фигура для нашей культуры сакральная. Он хотел снять её в «Иронии судьбы»... и не снял. Провёл восемь проб, мучил её, мучился сам, но в итоге сказал ту самую фразу, от которой у любого артиста сердце оборвётся: «Света, видит Бог, как я хотел тебя снимать. Ну можно хуже, но трудно» . Жестоко? Возможно. Но Рязанов был честен. Он искал идеал, а нашёл другую жемчужину. И слово сдержал: дал ей роль Ольги Петровны Рыжовой в «Служебном романе».
И вот тут начинается третья жизнь. Жизнь, которая сделала её народной. Служебный роман, Гараж, О бедном гусаре замолвите слово... Это же не просто фильмы, это — энциклопедия русской души. Немоляева в них — идеальный камертон. Помните её Рыжову? Секретарша, «старая дева», как тогда говорили, которая так трогательно, по-детски радуется новым туфлям? Или её перепуганную интеллигентку в «Гараже», которую пытаются «уплотнить»? В ней нет ни капли пафоса, ни капли «актёрской игры». Она просто есть. С её близорукостью, которую она так и не смогла победить, с её негромким голосом. И от этого — мурашки по коже. Потому что это не актриса, это — мы сами. Наши матери, наши тётки, наши сослуживицы, которые в сорок лет вдруг расцветают, если их заметить, если в них поверить.
Она говорит: «Обычно актрисы начинают свою жизнь смолоду, а у меня киношная эпопея началась в далеко не свежем возрасте» . «Далеко не свежем»... А по-моему, именно тогда она и была прекрасна. Когда за плечами уже есть жизнь, есть любовь, есть потери. Кстати, о любви.
Четвёртая и, наверное, самая важная жизнь Светланы Немоляевой — это её жизнь с Александром Лазаревым. В 1959 году в театр пришёл новый актёр. В Ригу на гастроли поехали. И там, в Юрмале, купаясь и гуляя, они вдруг поняли, что не могут друг без друга . Через три месяца — свадьба . Нищая, весёлая, бесшабашная. Он жил в общежитии, получал копейки. Но им никогда не было скучно. «Сашка был однолюб», — скажет она потом. А одна знакомая спросила его: «Ты что, до сих пор на Светке женат?», на что Лазарев с удовольствием, хохоча, отвечал утвердительно, а та резюмировала: «Какой ты нелюбопытный» . Это ли не высшая похвала мужчине? Прожить с одним человеком 51 год — и чтобы это называли «нелюбопытством»? Нет, это называется Верность с большой буквы. Это называется счастье.
В 1967-м родился сын Сашка, поздний и безумно любимый . «Как мы могли вообще без него жить?!» — говорила Светлана Владимировна . Теперь уже внуки, правнуки. Династия. Лазаревы — Немоляевы — это уже отдельный мир, отдельная планета на театральной карте Москвы.
А потом пришёл 2011 год. Они обвенчались после 51 года брака . И в том же году он ушёл. Внезапно, как удар в спину. Тромб. На даче, утром, сказал: «Как не хочется умирать...» И через минуту его не стало . Что тут скажешь? Есть вещи, перед которыми слова бессильны. Сама актриса потом призналась: «Когда Саша ушёл из жизни, я практически перестала видеть. Такая была травма» . Представляете? От горя — потеряла зрение. Ей делали операцию, сын заставил. Но это такой мощный символ: она не хотела видеть мир, в котором нет его.
После таких ударов люди либо ломаются, либо уходят в затвор, либо становятся злыми. Немоляева выбрала другое. Она осталась на сцене. Она играет до сих пор, в 88 лет. Спектакли «Женитьба», «Бешеные деньги», «Таланты и поклонники» . Играет, несмотря на больное сердце, на приступы, на возраст. Почему? Да потому что сцена — это и есть жизнь. Это тот самый воздух, которым она дышала с детства. Это диалог с теми, кто ушёл. Выходя на подмостки Театра Маяковского, где всё пропитано памятью о нём, о Лазареве, о великих партнёрах, она продолжает жить в их измерении.
Я читал её недавние интервью. Она, конечно, человек своего времени. Говорит жёстко об уехавших артистах, называет вещи своими именами, не боится показаться старомодной . Кого-то это может коробить. Но давайте поймём: человек, переживший войну, эвакуацию, потерю любимого, имеет право на такую степень честности. Она не играет в либерализм, она живёт так, как её учили: любить свою землю, своих людей. И если она называет кого-то предателем, значит, для неё это не политический ярлык, а личная боль. Боль от того, что люди, которых она знала, которыми восхищалась, вдруг плюнули в то, что ей дорого.
Она рассуждает о смерти удивительно. «Когда подумаешь, что не за горами уход в мир иной, удивляешься: «Боже мой! Как всё промелькнуло». С одной стороны, человек в физиологическом смысле ощущает, что жизнь очень быстро проходит. С другой — она очень длинная, потому что каждый наполняет её тем, чем хочет и как хочет» . Вот оно, главное. Она наполнила свою жизнь до краёв. Игрой, любовью, семьёй, зрителями, слезами, смехом. Её жизнь оказалась такой длинной, что хватило бы на несколько человеческих судеб.
Мы часто гоняемся за новыми именами, за модными актёрами, за «прогрессивными» взглядами. А потом смотрим на Немоляеву и понимаем: а ведь это и есть та самая порода, тот самый «золотой фонд», который держит на себе всю нашу культуру. Не на шоу-бизнесе, не на хайпе, а на этом — на тихом достоинстве, на умении ждать, на верности однажды выбранному пути.
Она прошла через забвение в кино, через провалы проб, через огромную любовь и страшное горе. И осталась Светланой. Женщиной с глазами, полными света. Тем самым светом, который она в детстве угадала в своих рисунках, не видя Бакста. Светом, который вытащила из подсознания и пронесла через всю жизнь.
Выходит она сейчас на сцену, в возрасте, когда пора бы уже сидеть у камина и вспоминать, а она работает, репетирует, спорит, живёт. И ты смотришь на неё и думаешь: а ведь жизнь-то, она не в том, чтобы успеть. Она в том, чтобы не предать. Не предать своё дело, свою память, свою любовь.
Светлана Владимировна, вам 88. За вашими плечами — эпоха, страна, театр, семья, десятки ролей. Но когда вы выходите на поклон, нам, зрителям, кажется, что время остановилось. И что в этом зале снова стоит он, Александр Лазарев, и смотрит на вас с той самой счастливой, чуть хмельной улыбкой. Смотрит и гордится. Потому что вы — его главная роль. Его единственная. Его негаснущая звезда. И пока вы на сцене — жив театр. Жива память. Жива та самая, неповторимая, немоляевская Россия.
***