— У него нет семьи.
Я смотрела на Илью. Он сидел в углу игровой, прижав к груди синий рюкзак с машинками. Втягивал голову в плечи. Девять лет, а смотрел исподлобья, как взрослый, которого много раз обманывали.
— Вера Андреевна, вы уверены? — Марина Львовна листала документы. — Опека — это серьёзно. Он не ваш.
Я посмотрела на сотрудницу органов опеки. Марина Львовна была на десять лет старше меня, говорила всегда чётко, по-деловому.
— Он мой, — сказала я тихо. — Пять лет я рядом.
Пять лет Илья жил в детском доме номер семь. Я работала там воспитательницей. Он попал туда в четыре года — после того как мать умерла, а отец бросил и уехал. В документах стояло: «Павел Алексеевич Громов. Местонахождение неизвестно. Не лишён родительских прав».
Я помнила тот день. Маленький мальчик с синим рюкзаком стоял в коридоре. Молчал. Не плакал. Просто смотрел в пол. Я присела рядом:
— Как тебя зовут?
Он не ответил.
— Ты хочешь есть?
Молчание.
Тогда я взяла его за руку. Он не отдёрнул. Пошли в столовую. Я налила ему суп. Он ел медленно, маленькими ложками. Когда доел, посмотрел на меня:
— Ты тоже уйдёшь?
Мне стало больно.
— Нет, — сказала я. — Не уйду.
Это было пять лет назад. Теперь мне тридцать четыре. Ближе к тридцати пяти. Я решила забрать Илью домой.
Марина Львовна положила ручку:
— Вам нужно собрать документы. Справка о зарплате, характеристика с работы, справка об отсутствии судимости, медицинская книжка, справка о состоянии жилья, согласие от всех прописанных...
Я записывала. Список был длинным.
— Сколько времени на это?
— Месяц минимум, — Марина Львовна посмотрела строго. — А лучше два. Если хоть одна справка будет неправильной — откажут. И ещё. Отец жив. Он может объявиться. Тогда права у него больше, чем у опекуна.
Я кивнула. Поняла.
***
Восемь месяцев.
Столько заняло оформление опеки. Не два месяца, как говорила Марина Львовна. Восемь.
Справку о зарплате переделывала дважды — то печать не та, то подпись неразборчивая. Характеристику с работы тоже возвращали: «Недостаточно подробно». Я просила директора детского дома переписать. Он вздыхал, но переписывал.
Справка о состоянии жилья далась тяжелее всего. Тридцать восемь квадратных метров. Однокомнатная квартира в спальном районе. Инспектор пришёл, осмотрел:
— Где ребёнок будет спать?
— Диван раскладывается, — показала я. — Я куплю ему отдельное постельное бельё. Свой стол для уроков. Полку для игрушек.
Инспектор записал. Ушёл. Через неделю прислал заключение: «Жилищные условия удовлетворительны». Удовлетворительны. Не хорошие, не отличные. Удовлетворительны.
Я выдохнула.
Три месяца назад — в ноябре — опека была оформлена официально. Документы подписаны. Печать поставлена. Илья стал моим подопечным.
Два месяца назад он переехал ко мне.
Я помню тот день. Декабрь. Снег шёл. Илья вышел из детского дома с тем же синим рюкзаком. Больше вещей не было. Я взяла его за руку. Мы сели в троллейбус. Доехали до моего дома.
Я открыла дверь:
— Вот. Теперь это твой дом.
Он молчал. Стоял в прихожей, сжимая лямку рюкзака. Я показала ему диван:
— Это твоё место. Будем раскладывать на ночь. Утром собирать. Я куплю тебе стол. И полку.
Илья кивнул. Положил рюкзак на диван. Сел рядом. Смотрел в окно.
Вечером я готовила макароны с сосисками. Мы ели молча. Потом я налила чай. Илья пил маленькими глотками. Поставил кружку на стол:
— Спасибо.
Тихо. Но я услышала.
— Пожалуйста, — сказала я.
Мы сидели на кухне. Говорили о школе, о том, что он любит рисовать. Я показала ему альбом и карандаши, которые купила заранее. Он взял, провёл пальцем по обложке:
— Можно?
— Конечно, — кивнула я. — Всё твоё.
Он открыл альбом. Нарисовал дом. Три фигурки перед домом. Не подписал. Положил карандаш. Посмотрел на меня:
— У меня нет папы.
Сердце сжалось.
— Знаю, — сказала я. — Но я есть.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
Ночью я лежала на своей половине дивана. Он спал на своей. Дышал ровно. Тихо. Я смотрела в потолок. Думала: «Теперь он не один. Теперь у него есть я».
Утром Илья проснулся первым. Сидел на краю дивана. Смотрел на меня. Когда я открыла глаза, он быстро отвернулся. Я села:
— Доброе утро.
— Доброе, — ответил он.
Мы позавтракали. Я проводила его в школу. Вернулась домой. Села на диван. Руки лежали на коленях. Они не дрожали. Плечи были расслаблены. Дышалось спокойно.
«Я смогла», — подумала я. «Собрала все справки. Оформила опеку. Он теперь со мной».
Я встала. Заварила себе чай. Села у окна. Снег всё шёл. Город был белым. Спокойным. Я пила чай маленькими глотками. Думала о вечере. О том, что приготовлю. О том, что Илья придёт из школы и скажет «Привет». Может быть, покажет мне рисунки.
Тепло было. Хорошо.
Телефон зазвонил через час.
Марина Львовна. Её голос был официальным:
— Вера Андреевна, вам нужно приехать. Есть вопрос по отцу ребёнка.
Я замерла.
— Что случилось?
— Он объявился. Павел Алексеевич Громов. Хочет встретиться с сыном.
Линия оборвалась.
***
Я сидела в кабинете Марины Львовны. Перед ней лежало дело Ильи. Толстая папка. Я помнила каждый лист.
— Отец пришёл вчера, — Марина Львовна говорила ровно. — Сказал, что год назад прошёл лечение. От алкоголизма. Сейчас трезвый. Работает. Хочет восстановить отношения с сыном.
Я слушала. Внутри всё сжималось.
— Вы сообщили ему адрес?
— Обязаны были, — Марина Львовна подняла глаза. — Он биологический отец. Не лишён прав. Имеет право знать, где сын.
— Значит, он знает?
— Да. Знает, что Илья живёт с вами. Хочет прийти. Сегодня вечером. В шесть часов.
Я посмотрела на часы. Четыре часа дня. Два часа.
— А если я не пущу?
— Не можете, — Марина Львовна открыла кодекс. — Отец имеет право на встречи. Вы опекун, не родитель. У него прав больше.
Я встала.
— Я понимаю. Спасибо.
Вышла из кабинета. Села в машину. Руки сжали руль. Костяшки побелели. Я дышала. Медленно. Ровно. Думала: «Пять лет. Он бросил Илью пять лет назад. Уехал, когда мальчику было четыре. Теперь вернулся».
Я завела мотор. Поехала домой.
Илья сидел за столом. Делал уроки. Я вошла. Он поднял голову:
— Привет.
— Привет, — села я рядом. — Илюш, тебе нужно кое-что знать. Сегодня придёт один человек. Твой папа.
Илья замер. Ручка выпала из руки.
— Папа?
— Да. Он хочет тебя увидеть.
Молчание. Долгое. Илья смотрел в тетрадь.
— Он уходил, — сказал он тихо. — Когда мама умерла, он ушёл.
— Знаю, — я взяла его за руку. — Но он вернулся. Хочет поговорить.
— А ты будешь рядом?
— Да. Всё время.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
***
В шесть вечера раздался звонок в дверь.
Я открыла. На пороге стоял мужчина. За тридцать пять. Высокий, широкоплечий. Короткие тёмные волосы. Лицо обветренное, усталое. Он сутулился, словно извинялся всем телом.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я Павел. Павел Громов.
— Вера, — ответила я. — Проходите.
Он вошёл. Разулся. Стоял в прихожей. Смотрел в сторону комнаты. Там, на диване, сидел Илья. Сжимал подушку. Смотрел исподлобья.
Павел сделал шаг вперёд. Остановился.
— Илья, — сказал он. — Привет.
Илья молчал.
— Я твой папа, — продолжал Павел. — Я знаю, что ушёл. Я виноват. Но я вернулся. Хочу быть рядом.
Молчание. Тяжёлое.
Я подошла к Илье. Села рядом. Взяла за руку. Он сжал мою ладонь.
Павел присел на корточки. Смотрел на сына. Глаза были влажными.
— Прости меня, — сказал он. — Прости, что ушёл. Мне было плохо. Я пил. Не мог справиться. Но я лечился. Год не пью. Работаю. Я хочу быть папой. Настоящим.
Илья смотрел. Не отвечал.
Я почувствовала, что нужно что-то сказать. Посмотрела на Павла:
— Вы бросили его. Пять лет назад. Ему было четыре года. Он остался один.
Павел опустил голову.
— Я знаю.
— Знаете? — голос мой был тихим, но твёрдым. — Пять лет он жил в детском доме. Ждал, что вы вернётесь. Не дождался. Теперь он со мной. У него есть дом. Есть я. Он не один.
Павел поднял глаза.
— Я понимаю. Я не хочу забрать его. Просто... прошу дать шанс. Увидеться. Поговорить. Я буду приходить. Если вы разрешите.
Я посмотрела на Илью. Он смотрел на Павла. Лицо было напряжённым. Губы сжаты.
— Илья, — сказала я. — Ты хочешь, чтобы папа приходил?
Долгая пауза.
— Не знаю, — прошептал Илья.
Павел кивнул.
— Хорошо. Я приду завтра. В это же время. Поговорим ещё. Если захочешь.
Он встал. Посмотрел на меня:
— Спасибо, что приняли. Спасибо, что взяли его.
Я кивнула. Молча.
Павел вышел. Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей. Одна. Слышала, как за дверью стихли шаги. Выдохнула. Медленно. Спина расслабилась. Плечи опустились.
«Я защитила», — подумала я. «Сказала ему правду. Не отдала Илью просто так».
Я вернулась в комнату. Илья сидел на диване. Обнимал подушку. Я села рядом. Мы молчали. Потом я заварила чай. Мы пили вместе. Я села у окна. Смотрела на снег. Илья сидел рядом. Тихо.
— Вера, — сказал он. — А он правда мой папа?
— Да, — ответила я. — Правда.
— А ты кто?
Я посмотрела на него.
— Я тот, кто рядом. Всегда.
Он кивнул. Положил голову мне на плечо. Мы сидели так долго. Молчали. Было спокойно.
Телефон зазвонил через час. Павел. Я взяла трубку:
— Да?
— Я приду завтра. В шесть. Если можно.
— Хорошо, — сказала я. — Приходите.
— И послезавтра. И дальше. Каждый день. Если вы не против.
Я посмотрела на Илью. Он рисовал. Сосредоточенно.
— Хорошо, — повторила я. — Приходите.
Положила трубку.
***
Павел приходил каждый день.
Неделю. Потом две. Потом месяц.
В шесть вечера. Звонил в дверь. Я открывала. Он входил, разувался, садился на стул. Илья сидел на диване. Молчал. Павел рассказывал о работе. О стройке, где работал прорабом. О том, что строят жилой комплекс. Большой. Двадцать два этажа.
Илья слушал. Не перебивал. Иногда кивал.
Через две недели Илья спросил:
— А ты умеешь строить домики? Маленькие?
Павел улыбнулся:
— Умею. Хочешь, покажу?
Илья кивнул.
На следующий день Павел принёс деревянные брусочки. Клей. Маленькую пилу. Они сидели на полу. Строили домик. Я смотрела из кухни. Павел показывал, как резать брусок. Илья пробовал. Неуклюже, но старался. Павел придерживал его руку.
— Вот так, — говорил он. — Медленно. Аккуратно.
Илья кивал. Резал. Павел улыбался.
Вечером домик был готов. Маленький, кривоватый, но крепкий. Илья поставил его на полку.
— Это мой, — сказал он.
Павел кивнул:
— Твой.
Я стояла в дверях. Смотрела. Внутри что-то тёплое поднималось.
Но на следующий день позвонила Марина Львовна:
— Вера Андреевна, нам нужно встретиться. Срочно.
***
Я приехала в органы опеки. Марина Львовна сидела за столом. Лицо серьёзное.
— Вчера приходила мать Павла Громова. Светлана Игоревна. Требует, чтобы внук жил с ней.
Я замерла.
— Что?
— Она считает, что Илья должен жить с родной бабушкой. Не с чужим опекуном. Сказала, что готова забрать.
— А Павел?
— Он против. Говорит, что сын должен сам решить. Но мать настаивает. Угрожает подать в суд.
Я сжала руки. Пальцы побелели.
— Она может забрать?
— Родственники имеют приоритет перед опекунами, — Марина Львовна посмотрела в документы. — Если докажут, что могут обеспечить лучшие условия. Бабушка владеет домом. Пенсионерка, но здорова. Может ухаживать. У неё больше шансов, чем у вас.
— Но Илья живёт со мной, — сказала я тихо. — Он привык. Ему хорошо.
— Суд учтёт мнение ребёнка. Но окончательное решение за судьёй.
Я встала.
— Спасибо.
Вышла. Села в машину. Дышала. Медленно. Руки сжимали руль. Всё внутри напряглось.
«Она хочет забрать», — думала я. «Бабушка, которая не приходила пять лет. Не интересовалась. Теперь требует».
Я завела мотор. Поехала домой.
Вечером пришёл Павел. Я открыла дверь. Он вошёл. Посмотрел на меня:
— Вы знаете?
— Да. Ваша мать.
Он кивнул.
— Я не согласен. Илья должен сам решить.
— А если она подаст в суд?
— Не знаю, — Павел сжал кулаки. Костяшки побелели. — Буду бороться. Не дам забрать.
Я смотрела на него. Видела, что он серьёзен.
— Почему вы вернулись? — спросила я. — Правда. Почему сейчас?
Павел сел на стул. Опустил голову.
— Когда жена умерла, я сорвался. Начал пить. Не мог остановиться. Илье было четыре. Я не справлялся. Отдал его в детдом. Уехал. Работал где попало. Пил. Год назад попал в больницу. Врач сказал: или завязывай, или умрёшь. Я завязал. Прошёл реабилитацию. Год не пью. Вспомнил про Илью. Решил вернуться. Хочу быть отцом. Настоящим.
Он поднял глаза. Они были красными.
— Я знаю, что виноват. Бросил сына. Но хочу исправиться. Прошу, дайте шанс.
Я молчала. Думала.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Но не торопите его. Илья боится привязываться. Боится, что его снова бросят.
Павел кивнул.
— Понимаю. Не брошу.
Он встал. Вышел. Я осталась одна. Стояла в прихожей. Дышала. Выдохнула. Спина расслабилась. Плечи опустились.
«Он не враг», — поняла я. «Он хочет быть отцом. Не забрать. Быть».
Я вернулась в комнату. Илья спал. Дышал ровно. Я села на краю дивана. Смотрела на него. Маленький. Хрупкий. Мой.
«Не отдам», — подумала я. «Что бы ни случилось».
Утром позвонила Марина Львовна:
— Светлана Игоревна настаивает на встрече. Завтра. В три часа. В нашем кабинете.
Я записала. Положила трубку. Руки дрожали.
***
Я пришла в органы опеки ровно в три.
В кабинете Марины Львовны сидела женщина. Шестьдесят с лишним. Седые волосы собраны в пучок. Лицо строгое. Губы плотно сжаты. Она посмотрела на меня. Оценивающе.
— Вы Вера? — спросила она.
— Да. Вера Андреевна.
— Светлана Игоревна. Бабушка Ильи.
Мы сели. Марина Львовна открыла дело.
— Светлана Игоревна, объясните ситуацию.
Бабушка выпрямилась:
— Мой внук должен жить со мной. Я родная бабушка. У меня дом. Большой. Трёхкомнатный. Участок. Сад. Ребёнку будет хорошо. А она, — кивнула на меня, — чужая. Квартира однокомнатная. Какое там детство?
Я молчала. Слушала.
— Илья меня не знает, — продолжала Светлана Игоревна. — Но это не важно. Главное, что я семья. Кровь. А она — просто опекун. Временный.
Я сжала руки. Пальцы побелели.
— Илья живёт со мной, — сказала я тихо. — Два месяца. Он привык. Ходит в школу. Делает уроки. Рисует. Ему хорошо.
— Хорошо? — Светлана Игоревна усмехнулась. — В однушке? Без семьи? Ребёнку нужны родные. Бабушка. Дедушка. Дом.
— Дедушка жив? — спросила я.
— Нет. Умер три года назад.
— Значит, только вы.
— Да. И Павел. Мой сын. Его отец.
Я посмотрела ей в глаза:
— Павел не хочет забирать Илью. Он хочет быть рядом. Не забрать. Быть.
Светлана Игоревна нахмурилась:
— Павел не знает, что хочет. Он слабый. Пил. Я знаю, как лучше.
— Вы знаете? — голос мой был спокойным. — Где вы были пять лет? Когда Илья попал в детдом? Почему не забрали тогда?
Молчание.
— Я не знала, — сказала бабушка наконец. — Павел не сказал. Уехал. Связь потерялась.
— Не знали? Пять лет?
— Да!
Я встала.
— Илья живёт со мной. Решать ему. Не вам. Не мне. Ему.
Светлана Игоревна тоже встала:
— Он ребёнок! Не может решать!
— Может. Ему девять лет. Он понимает, где ему хорошо.
Марина Львовна подняла руку:
— Пожалуйста, успокойтесь. Светлана Игоревна, вы можете подать в суд. Но суд учтёт мнение ребёнка. Если Илья захочет остаться с опекуном, суд может оставить его там.
Бабушка сжала губы. Кивнула. Взяла сумку. Вышла. Не попрощалась.
Я осталась. Стояла. Дышала. Ровно. Медленно. Плечи расслабились. Спина выпрямилась.
«Я не сдалась», — подумала я. «Сказала правду. Не испугалась».
Марина Львовна посмотрела на меня:
— Вера Андреевна, готовьтесь к суду. Она подаст. Уверена.
Я кивнула. Вышла. Села в машину. Дышалось легко. Руки лежали на руле. Спокойно.
«Буду бороться», — решила я. «Не отдам».
Поехала домой.
Вечером Илья спросил:
— Вера, а бабушка хочет забрать меня?
Я посмотрела на него. Он стоял у окна. Обнимал подушку.
— Хочет, — сказала я честно. — Но решать тебе. Ты хочешь к ней?
Молчание.
— Я её не знаю, — прошептал Илья. — Я хочу с тобой.
Я обняла его. Крепко. Он прижался.
— Тогда будем вместе, — сказала я. — Обещаю.
Мы стояли у окна. Молчали. За окном шёл снег. Город был тихим. Спокойным. Тепло было.
***
Неделя прошла.
Светлана Игоревна не звонила. Не приходила. Но Павел говорил, что она готовит документы для суда. Собирает справки. Ищет адвоката.
Я тоже пошла к юристу.
Юрист был пожилым. Лет шестьдесят. Седые волосы, очки в тонкой оправе. Говорил медленно, чётко.
— Опека — это не усыновление, — объяснял он. — Вы не родитель. Родственники имеют приоритет. Если бабушка докажет, что может обеспечить лучшие условия, суд может передать ей опеку.
— А Павел? Биологический отец?
— Отец имеет ещё больше прав. Если он не лишён родительских прав, он может забрать ребёнка. В любой момент.
Я замерла.
— То есть Павел может забрать Илью?
— Да. Если захочет.
— А я ничего не могу?
— Можете попытаться доказать, что это не в интересах ребёнка. Но это сложно.
Я встала. Поблагодарила. Вышла.
Села в машину. Руки сжали руль. Костяшки побелели. Всё внутри напряглось.
«Павел может забрать», — думала я. «В любой момент. По закону он прав».
Я завела мотор. Поехала домой. Дышала. Медленно. Ровно. Думала: «Не отдам. Не просто так. Буду бороться».
Дома я села на диван. Руки лежали на коленях. Я смотрела в стену. Думала.
«А если Павел захочет забрать? Что я сделаю? Как защищу?»
Я не знала ответа.
Вечером пришёл Павел. Я открыла дверь. Он вошёл. Посмотрел на меня:
— Вы были у юриста?
— Да.
— Сказал, что я могу забрать?
Я кивнула.
Павел сел на стул. Опустил голову.
— Я не буду, — сказал он тихо. — Не буду забирать. Илья привык к вам. Ему хорошо. Я хочу быть рядом. Не забрать. Быть.
Я смотрела на него. Видела, что он серьёзен.
— А ваша мать?
— Мать не понимает, — Павел сжал кулаки. — Думает, что кровь важнее всего. Но Илья не знает её. Боится. Ему нужны вы. Я это вижу.
— И что будете делать?
— Буду приходить. Каждый день. Стану отцом. Не на бумаге. По-настоящему. Если вы разрешите.
Я молчала. Думала.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Приходите. Но медленно. Илья ещё не привык.
Павел кивнул. Встал. Посмотрел в комнату. Илья сидел на диване. Рисовал. Павел подошёл:
— Что рисуешь?
Илья поднял голову. Показал альбом. Рисунок. Дом. Три фигурки.
— Это кто? — спросил Павел.
— Папа, мама и я, — ответил Илья тихо.
Павел замер. Посмотрел на меня. Я стояла в дверях. Молчала.
— А где папа? — спросил Павел.
Илья показал пальцем на левую фигурку. Большую.
— Это ты, — сказал он.
Павел присел рядом. Взял карандаш. Дорисовал детали. Окна. Дверь. Дым из трубы.
— Вот. Теперь красивее.
Илья кивнул. Улыбнулся. Первый раз.
Я стояла. Смотрела. Внутри что-то тёплое поднималось.
***
Месяц прошёл.
Январь сменился февралём. Павел приходил каждый день. Они с Ильей строили домики. Рисовали. Читали книги. Я смотрела. Иногда присоединялась.
Илья стал говорить больше. Улыбался. Спрашивал у Павла про работу. Павел рассказывал. Показывал фотографии стройки.
Однажды Илья спросил:
— А ты хороший папа?
Павел замер.
— Не знаю, — сказал он честно. — Я плохой был. Ушёл. Бросил тебя. Но хочу стать хорошим. Учусь.
Илья кивнул. Подумал.
— А меня не бросишь?
— Нет, — Павел взял его за руку. — Не брошу. Обещаю.
Илья посмотрел на меня. Я кивнула. Он вздохнул. Расслабился.
Вечером, когда Павел ушёл, Илья сказал:
— Вера, а мы теперь семья?
Я посмотрела на него.
— Не знаю, — ответила честно. — Хочешь, чтобы были?
Он кивнул.
— Хочу.
— Тогда попробуем.
Мы сидели на диване. Молчали. За окном был город. Огни. Снег. Тихо было. Тепло.
Телефон зазвонил. Светлана Игоревна. Голос жёсткий:
— Вера Андреевна, я подала в суд. Через две недели заседание. Будьте готовы.
Линия оборвалась.
Я положила телефон. Руки дрожали. Я дышала. Медленно. Ровно.
Илья посмотрел на меня:
— Что случилось?
— Ничего, — сказала я. — Всё будет хорошо.
Он кивнул. Поверил.
Я встала. Прошла на кухню. Налила воды. Выпила. Стояла у окна. Смотрела на город.
«Суд», — думала я. «Через две недели. Бабушка хочет забрать. А я? Что я могу?»
Я не знала.
Но решила: буду бороться. До конца.
***
Две недели пролетели быстро.
Я готовилась. Собирала документы. Справки. Характеристики с работы. Справку из школы, где учился Илья. Учителя написали хорошо: «Мальчик адаптировался. Успеваемость хорошая. Опекун ответственный».
Я попросила соседей написать характеристику. Они согласились. Написали: «Вера Андреевна заботливая. Ребёнку хорошо. Тихие, не мешают».
Я отнесла всё юристу. Он кивнул:
— Хорошо. Но помните: бабушка тоже соберёт документы. И у неё преимущество. Кровное родство.
Я кивнула. Вышла.
День суда настал.
Я оделась строго. Тёмный костюм. Белая блузка. Волосы собрала. Илья смотрел на меня:
— Ты куда?
— На встречу, — сказала я. — Вернусь скоро.
— Можно я с тобой?
Я замерла. Не хотела, чтобы он видел суд. Но юрист сказал: ребёнок может присутствовать. Суд может спросить его мнение.
— Можно, — согласилась я. — Пойдём вместе.
Мы поехали. Илья сидел рядом. Молчал. Смотрел в окно. Я держала его за руку.
В здании суда было холодно. Коридоры длинные, пустые. Мы сели на скамейку. Ждали.
Светлана Игоревна пришла с адвокатом. Мужчина средних лет. Костюм дорогой. Портфель кожаный. Он посмотрел на меня. Кивнул. Вежливо, но холодно.
Бабушка села напротив. Не поздоровалась.
Павел пришёл позже. Сел рядом со мной. Посмотрел на Илью:
— Привет.
— Привет, — ответил Илья.
Светлана Игоревна нахмурилась:
— Павел, ты зачем здесь?
— Я отец, — ответил он. — Имею право быть.
— Ты на чьей стороне?
— На стороне сына.
Бабушка отвернулась.
Нас позвали в зал.
Судья была женщиной. Лет пятьдесят. Строгое лицо. Очки. Она посмотрела на всех:
— Слушается дело об опеке над несовершеннолетним Громовым Ильёй Павловичем. Истец — Громова Светлана Игоревна, бабушка. Ответчик — Петрова Вера Андреевна, опекун.
Она открыла дело. Начала зачитывать документы.
Адвокат бабушки встал:
— Ваша честь, моя доверительница — родная бабушка ребёнка. Имеет дом. Стабильный доход. Может обеспечить внуку хорошие условия. Опекун же проживает в однокомнатной квартире. Работает в детском доме. Зарплата скромная. Ребёнку будет лучше с бабушкой.
Судья посмотрела на меня:
— Что скажете?
Я встала. Дышала ровно. Руки не дрожали.
— Я живу в однокомнатной квартире. Это правда. Зарплата небольшая. Тоже правда. Но Илья живёт со мной два месяца. Ему хорошо. Он ходит в школу. Делает уроки. Рисует. У него есть дом. Есть я. Я обещала ему, что не брошу. И не брошу.
Судья кивнула. Посмотрела на Светлану Игоревну:
— Вы не видели внука пять лет. Почему?
Бабушка выпрямилась:
— Я не знала, где он. Сын не сказал.
— Не искали?
Молчание.
— Не искали, — повторила судья. — А сейчас хотите забрать. Почему именно сейчас?
— Потому что он мой внук. Кровь.
— Кровь, — судья записала. — А ребёнок вас знает?
— Нет. Но узнает.
— А если не хочет?
Светлана Игоревна замерла.
— Он ребёнок. Не может решать.
Судья посмотрела на Илью. Он сидел рядом со мной. Втянул голову в плечи.
— Илья, подойди, пожалуйста.
Илья встал. Подошёл. Судья присела рядом:
— Не бойся. Я просто спрошу. Ты хочешь жить с бабушкой?
Илья покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Я её не знаю.
— А с кем хочешь?
Илья посмотрел на меня. Потом на Павла.
— С Верой. И с папой.
Судья кивнула. Записала. Илья вернулся. Сел. Я взяла его за руку.
Судья посмотрела на Павла:
— Вы биологический отец. Что думаете?
Павел встал.
— Я бросил сына пять лет назад. Это моя вина. Я пил. Не справлялся. Потом лечился. Вернулся. Хочу быть отцом. Но не забрать сына. А быть рядом. Вера Андреевна заботится о нём. Хорошо. Я вижу. Илье хорошо с ней. Пусть живёт с ней. Я буду приходить. Помогать. Быть отцом.
Судья записала. Посмотрела на всех.
— Заседание окончено. Решение будет через неделю.
Мы вышли.
Я стояла в коридоре. Дышала. Медленно. Ровно. Руки лежали вдоль тела. Они не дрожали.
Павел подошёл:
— Всё будет хорошо.
Я кивнула.
Мы вышли из здания. Сели в машину. Поехали домой. Илья молчал. Смотрел в окно. Я держала его за руку.
Дома мы сели на диван. Я обняла Илью. Он прижался. Мы сидели так долго. Молчали. Было тихо.
Через неделю позвонила Марина Львовна:
— Вера Андреевна, решение суда. Опека остаётся за вами. Бабушке отказали.
Я замерла.
— Что?
— Суд учёл мнение ребёнка. Илья хочет жить с вами. Это важнее кровного родства.
Я положила трубку. Села на диван. Руки сжались. Я закрыла лицо ладонями. Дышала. Медленно. Ровно.
«Он остаётся», — думала я. «Со мной. Илья остаётся».
Я встала. Пошла в комнату. Илья сидел за столом. Рисовал. Я подошла. Обняла его.
— Мы остаёмся вместе, — сказала я.
Он поднял голову. Посмотрел на меня. Улыбнулся.
— Правда?
— Правда.
Он обнял меня. Крепко. Я держала его. Долго.
Вечером пришёл Павел. Я рассказала. Он кивнул. Улыбнулся.
— Я рад.
Мы сидели втроём. Пили чай. Говорили о школе. О стройке. О будущем. Илья показал новый рисунок. Дом. Три фигурки. Он подписал: «Папа, мама, я».
Я посмотрела на рисунок. Потом на Павла. Он смотрел на меня. Тихо.
— Вера, — сказал он. — Я хочу предложить... Может быть, мы могли бы... Для Ильи. Стать семьёй. Настоящей.
Я замерла.
— Что вы имеете в виду?
— Я не прошу вас выйти за меня замуж прямо сейчас, — он говорил осторожно. — Но мы могли бы попробовать. Встречаться. Узнавать друг друга. Для Ильи. Чтобы у него была семья. Полная.
Я молчала. Думала.
Посмотрела на Илью. Он смотрел на нас. Ждал.
— Только если это для Ильи, — сказала я наконец. — Не для нас. Для него.
Павел кивнул:
— Для него.
Я вздохнула.
— Хорошо. Попробуем.
Илья улыбнулся. Широко. Я не видела такой улыбки раньше.
***
Первые две недели прошли незаметно.
Павел приходил каждый день. В шесть вечера. Звонил в дверь. Я открывала. Он входил, снимал куртку, садился на стул. Илья выходил из комнаты. Они разговаривали.
Сначала неловко. Павел спрашивал:
— Как дела в школе?
— Хорошо.
— Что делал сегодня?
— Учился.
Короткие ответы. Пауза. Павел искал слова. Илья ждал.
Я стояла на кухне. Слушала. Видела, как Павел старается. Видела, как Илья присматривается.
Постепенно разговоры становились длиннее. Павел рассказывал про работу. Про стройку. Про то, как поднимают панели краном. Илья слушал. Иногда задавал вопросы:
— А высоко?
— Двадцать два этажа.
— Страшно?
— Сначала было. Потом привык.
Илья кивал. Думал.
Через неделю Павел принёс конструктор. Металлический. Старый. Павел сказал:
— Это мой. Из детства. Мама сохранила. Подумал, тебе понравится.
Илья взял коробку. Открыл. Внутри были детали. Болтики. Гайки. Отвёртка.
— Можно собрать машину. Или дом. Или мост.
Илья кивнул.
Они сели на пол. Разложили детали. Павел показывал, как соединять. Илья пробовал. Руки были маленькими. Неловкими. Павел помогал. Придерживал. Объяснял.
Я смотрела из кухни. Видела, как они сидят рядом. Склонились над конструктором. Тихо разговаривают. Павел улыбается. Илья сосредоточен.
Через час мост был готов. Маленький. Кривой. Но крепкий. Илья поставил его на полку. Рядом с деревянным домиком.
— Два, — сказал он.
— Два, — подтвердил Павел. — В следующий раз ещё что-нибудь соберём.
Илья кивнул.
Вечером, когда Павел ушёл, Илья сказал:
— Вера, а он правда не уйдёт?
Я посмотрела на него. Он стоял у окна. Обнимал подушку. Смотрел вниз. Туда, где Павел садился в машину.
— Не уйдёт, — сказала я. — Он обещал.
— А вдруг обманет?
Я подошла. Обняла его.
— Вдруг. Но я думаю, что нет. Он старается. Я вижу.
Илья молчал. Думал.
— А если всё-таки уйдёт?
— Тогда я буду рядом. Всегда.
Он прижался ко мне. Мы стояли у окна. Молчали. Внизу машина Павла уехала. Огни скрылись за поворотом.
— Я боюсь, — прошептал Илья.
— Я знаю, — сказала я тихо. — Я тоже боялась. Когда оформляла опеку. Думала, вдруг не получится. Вдруг откажут. Но получилось.
— А если папа...
— Если папа уйдёт — мы справимся. Вместе.
Илья кивнул. Отпустил подушку. Взял меня за руку.
— Спасибо, что ты есть.
Я улыбнулась.
— Спасибо, что ты тоже есть.
Мы сели на диван. Я налила чай. Мы пили. Молчали. Потом Илья достал альбом. Нарисовал что-то. Не показывал. Я не спрашивала.
Ночью я лежала на своей половине дивана. Илья спал на своей. Дышал ровно. Тихо. Я думала о Павле. О том, как он старается. О том, что Илья боится. О том, что я тоже боюсь.
«А вдруг он действительно уйдёт?» — думала я. «А вдруг не выдержит? Не справится?»
Я не знала ответа.
***
Через три недели случилось то, чего я боялась.
Павел не пришёл.
Шесть часов вечера. Илья сидел у окна. Смотрел на дорогу. Ждал. Семь часов. Восемь. Девять.
— Он не придёт, — сказал Илья тихо.
— Придёт, — ответила я. — Может, задержался.
— Нет. Он ушёл. Как тогда.
Я позвонила Павлу. Телефон был выключен. Я написала сообщение. Без ответа.
Илья лёг спать. Не ужинал. Просто лёг. Отвернулся к стене. Я сидела рядом. Гладила по спине. Он не плакал. Просто лежал. Молчал.
Я легла на свою половину. Не спала. Смотрела в потолок. Думала: «Он ушёл. Снова. Не выдержал».
В два часа ночи раздался звонок в дверь.
Я вскочила. Подошла к глазку. Павел. Стоял в коридоре. Опирался на стену. Лицо бледное. Рука прижата к боку.
Я открыла:
— Что случилось?
— Извините, — он говорил с трудом. — Задержался. На стройке... Балка упала. Меня зацепило. В больницу отвезли. Телефон разрядился. Я приехал, как только отпустили.
Я посмотрела на его руку. Под курткой виднелась повязка.
— Входите.
Он вошёл. Сел на стул. Дышал тяжело.
— Илья...
— Спит. Думал, вы ушли. Снова.
Павел опустил голову.
— Я обещал не уходить. Должен был позвонить. Не смог. Телефон разбился, когда балка упала.
Я села напротив.
— Сильно ударило?
— Рёбра треснули. Две штуки. Больно, но заживёт.
Мы сидели. Молчали.
— Илья испугался, — сказала я. — Ждал до девяти. Потом решил, что вы бросили его. Опять.
Павел сжал кулаки. Здоровой рукой.
— Я не бросил. Никогда не брошу. Обещал.
— Он не знает этого.
— Скажу. Утром. Объясню.
Я кивнула.
— Вам нужно к врачу. Завтра.
— Был уже. Сказали — покой. Две недели не поднимать тяжести. Потом заживёт.
— Хорошо.
Павел встал. Пошёл к двери.
— Павел, — остановила я его. — Завтра придёте?
— Да. В шесть.
— Обязательно?
— Обязательно. Обещаю.
Он ушёл. Я закрыла дверь. Стояла в прихожей. Дышала. Ровно. Медленно.
«Он не ушёл», — думала я. «Не бросил. Вернулся».
Я вернулась в комнату. Илья спал. Я легла рядом. Закрыла глаза. Уснула.
Утром Илья проснулся первым. Сидел на краю дивана. Смотрел в окно. Я открыла глаза:
— Доброе утро.
— Доброе.
— Ночью приходил папа.
Илья повернулся. Быстро.
— Правда?
— Правда. На стройке авария была. Балка упала. Его зацепило. В больницу отвезли. Телефон разрядился. Он приехал, как только смог. В два ночи.
Илья молчал. Смотрел на меня.
— Значит, не бросил?
— Нет. Не бросил. Сказал, что придёт сегодня. В шесть.
Илья кивнул. Медленно. Выдохнул.
Мы позавтракали. Я отвела его в школу. Вернулась домой. Села на диван. Руки лежали на коленях. Я смотрела в окно. Думала: «Он вернулся. Даже раненый. Приехал ночью. Чтобы объяснить. Чтобы Илья не думал, что его бросили».
Тепло было. Спокойно.
Вечером Павел пришёл ровно в шесть. Рука в повязке. Лицо бледное. Но пришёл.
Илья открыл дверь. Смотрел на Павла. Молчал.
— Привет, — сказал Павел. — Прости, что вчера не пришёл. На работе авария была. Балка упала. Меня зацепило. Рёбра треснули. В больницу отвезли. Телефон разбился. Я не мог позвонить. Но я не ушёл. Не бросил. Обещал же.
Илья смотрел. Потом кивнул. Медленно.
— Больно?
— Да. Но заживёт.
Илья подошёл. Обнял Павла. Осторожно. Павел прижал его здоровой рукой.
— Я думал, ты ушёл, — прошептал Илья. — Как тогда.
— Нет. Не ушёл. И не уйду. Обещаю.
Они стояли так. Я смотрела. Внутри всё сжалось. Тепло было. И больно. И хорошо.
Потом они сели на диван. Разговаривали. Павел рассказывал про аварию. Про то, как балка летела. Про то, как он успел отскочить. Почти. Про больницу. Про врача, который ругался, что работать нельзя две недели.
Илья слушал. Задавал вопросы. Павел отвечал.
Я стояла на кухне. Готовила ужин. Слышала их голоса. Спокойные. Тихие.
«Он не ушёл», — думала я. «Вернулся. Даже раненый. Держит слово».
Вечером, когда Павел уходил, Илья сказал:
— Папа, ты правда не уйдёшь?
Павел присел рядом. Посмотрел в глаза:
— Не уйду. Обещаю. Что бы ни случилось. Я буду рядом.
Илья кивнул. Поверил.
Павел ушёл. Мы остались. Я закрыла дверь. Стояла в прихожей. Дышала. Спокойно. Плечи расслабились. Выдохнула.
«Всё хорошо», — подумала я. «Он не бросил. Илья поверил. Мы справились».
Я вернулась в комнату. Илья сидел на диване. Рисовал. Я села рядом. Посмотрела на альбом. Он рисовал дом. Три фигурки. Одна с перевязанной рукой.
— Это мы? — спросила я.
— Да, — кивнул Илья. — Папа, ты, я. Он ранен, но пришёл. Потому что обещал.
Я обняла его. Крепко. Мы сидели так долго. Молчали. Было тепло.
***
Прошёл месяц.
Рёбра у Павла зажили. Он вернулся на стройку. Работал. Приходил каждый день. В шесть вечера. Теперь не уходил сразу. Оставался на ужин. Мы готовили вместе. Втроём. Илья резал овощи. Павел жарил мясо. Я варила гарнир. Потом ели. Разговаривали. Смеялись.
По выходным гуляли. Парк. Кино. Зоопарк. Илья держал нас за руки. Правой — меня. Левой — Павла. Шёл посередине. Улыбался.
Однажды вечером Павел сказал:
— У меня есть кое-что.
Он достал маленькую коробочку. Открыл. Внутри было кольцо. Простое. Золотое. Тонкое.
— Это кольцо моей жены. Матери Ильи. Она просила... Если я когда-нибудь встречу кого-то... Передать. Как символ. Новой семьи.
Он протянул мне коробочку.
— Я не прошу ответа сейчас. Просто хочу, чтобы вы знали. Я серьёзен. Хочу быть с вами. С Ильей. Быть семьёй.
Я взяла коробочку. Смотрела на кольцо. Оно было маленьким. Скромным. Красивым.
— Я подумаю, — сказала я тихо.
Павел кивнул.
Вечером, когда он ушёл, я сидела на диване. Держала коробочку. Смотрела на кольцо.
Илья подошёл:
— Вера, а ты выйдешь за папу?
Я посмотрела на него.
— Не знаю. Ты хочешь?
Он кивнул.
— Хочу. Тогда мы будем как все. Папа, мама, я. Семья.
Я обняла его.
— Мы уже семья.
— Но не на бумаге.
Я улыбнулась.
— Бумага не главное.
— Но приятно.
Я кивнула.
— Приятно.
Мы сидели. Молчали. Думали.
***
Прошла ещё неделя.
Я думала. Каждый день. Смотрела на Павла. На Илью. На нас троих.
Павел не давил. Не спрашивал. Просто был рядом. Помогал. Смеялся. Играл с Ильей. Разговаривал со мной. Тихо. Спокойно.
Однажды вечером я сказала:
— Павел, я готова.
Он поднял голову.
— К чему?
— К тому, чтобы попробовать. Стать семьёй. Настоящей.
Он замер. Потом улыбнулся. Медленно. Тепло.
— Спасибо.
Мы сидели на кухне. Пили чай. Говорили о будущем. О том, как всё будет. Илья спал в комнате. Дышал ровно. Тихо.
Я смотрела в окно. Город был тёмным. Огни горели. Снег шёл. Было спокойно.
«Семья», — думала я. «У Ильи будет семья. У меня тоже. У Павла тоже. Мы втроём».
Тепло было. Хорошо.
***
Месяц спустя.
Мы готовили ужин втроём. Илья резал помидоры. Павел жарил котлеты. Я варила макароны. Мы говорили. Смеялись. Павел рассказывал про стройку. Илья — про школу. Я — про работу.
На столе лежала книга. «Три медведя». Детская сказка. Илья любил её. Мы читали каждый вечер. Втроём. По очереди.
— Папа, ты сегодня читаешь? — спросил Илья.
— Я, — кивнул Павел. — После ужина.
— А мама?
Я замерла. Посмотрела на Илью. Он смотрел на меня. Спокойно. Естественно. Для него это было само собой разумеющимся.
«Мама», — подумала я. «Он назвал меня мамой».
Я кивнула.
— И я тоже.
Мы поужинали. Помыли посуду. Сели на диван. Павел взял книгу. Открыл. Начал читать. Илья сидел посередине. Слушал. Я сидела рядом. Держала его за руку.
Когда Павел закончил, Илья взял книгу. Посмотрел на обложку. Там были нарисованы три медведя. Большой, средний, маленький.
— Как мы, — сказал Илья. — Папа, мама, я.
Павел обнял его. Я тоже. Мы сидели так. Втроём. Молчали. Было тепло.
Потом Илья достал альбом. Показал рисунок. Тот самый. Дом. Три фигурки.
— Я нарисовал его пять лет назад, — сказал он тихо. — Когда попал в детдом. Мечтал, что так будет. Папа, мама, я. Семья.
Я посмотрела на рисунок. Потом на Павла. Потом на Илью.
— Теперь так и есть, — сказала я.
Илья кивнул. Улыбнулся.
Мы сидели на диване. Втроём. Молчали. За окном шёл снег. Город был тихим. Спокойным. Огни горели.
На столе лежал рисунок. Дом. Три фигурки. Подпись: «Папа, мама, я».
Пять лет назад Илья рисовал то же самое.
Теперь это стало правдой.
***
Семья — это не всегда про кровь. Иногда это про то, чтобы просто быть рядом и не уходить, что бы ни случилось. Если эта история отозвалась в вашем сердце, поставьте лайк — это будет лучшим «спасибо». Подписывайтесь на Дзен, чтобы не теряться, а в моём Телеграме — наш уютный уголок для самых близких. Заглядывайте!