Я всегда учила свою пятилетнюю дочь Алису: «Ничего не подбирай с земли! Это кака!». Но вы же знаете детей. Стоит отвернуться на секунду — и они уже тащат в дом всякий мусор: красивые камешки, фантики, палки.
В тот вечер мы возвращались из садика через парк. Уже смеркалось, осень, ветер гонял листву. Алиса отстала немного, копалась возле старой беседки.
— Мама, смотри! Она плакала! — закричала дочка.
Я подошла. Алиса прижимала к груди куклу.
Это была не современная «Барби» и не пупс «Беби Борн». Это была старая, советская кукла, какие делали в 70-х. Большая, с жесткими пластмассовыми волосами, в выцветшем ситцевом платье. Лицо у куклы было странным: краска на щеках потрескалась, создавая эффект паутины, а один глаз не закрывался — механизм, видимо, сломался. Стеклянный голубой глаз смотрел прямо в душу.
— Алиса, выбрось, она грязная! — скомандовала я.
— Нет! — дочь вцепилась в находку мертвой хваткой. — Её зовут Катя. Её бросили, ей холодно. Я её помою! Мамочка, пожалуйста!
Она устроила такую истерику со слезами и валянием на земле, что я сдалась. «Ладно, — думаю. — Отмоем с хлоркой, пусть поиграет пару дней, потом незаметно выкину».
Дома мы куклу отмыли. Она оказалась довольно тяжелой. Алиса с ней не расставалась: кормила кашей (весь стол перемазала), мультики с ней смотрела.
Меня эта Катя напрягала. Было в её застывшей улыбке что-то зловещее. И этот незакрывающийся глаз... Куда бы я ни пошла по комнате, мне казалось, что он следит за мной.
Ночью я уложила Алису спать. Куклу она положила рядом с собой на подушку.
Я ушла в свою комнату, легла читать. Муж был в командировке, мы одни.
Около двух часов ночи я проснулась от звука.
Топ-топ-топ.
Маленькие, жесткие шажки по ламинату.
Я подумала: Алиса в туалет встала.
— Лисенок, ты чего бродишь? — позвала я.
Тишина. Шаги прекратились.
Я встала, вышла в коридор. Пусто. Заглянула в детскую. Алиса спит, свернувшись калачиком.
А куклы на подушке нет.
Я включила ночник. Огляделась.
Кукла сидела на подоконнике. Спиной к комнате, лицом к окну.
У меня мороз по коже пробежал. Алиса спала крепко, она не могла встать, пересадить куклу и лечь обратно так быстро и тихо. И как кукла, у которой ноги не гнутся в коленях, могла сидеть? Она же пластиковая, прямая!
Я подошла, взяла игрушку. Она была ледяной. Посадила её на полку, подальше от кровати. «Наверное, я сама её туда переложила и забыла, заработалась», — успокоила я себя.
На следующую ночь всё повторилось. Только хуже.
Я проснулась не от шагов, а от шепота.
Кто-то шептался в детской. Голос Алисы я узнала сразу, она что-то бормотала сонно. А второй голос... Он был скрипучим, механическим, как будто сломанная пластинка.
— ...мама плохая... мама нас не любит... давай уйдем... в лес уйдем...
Я ворвалась в комнату, включила верхний свет.
Алиса сидела на кровати, с закрытыми глазами (лунатила?), а перед ней, прямо на одеяле, стояла эта кукла.
Стояла! Сама! Без опоры!
И её голова была повернута ко мне. Тот самый сломанный глаз вдруг моргнул. Веко опустилось и поднялось с сухим щелчком.
— Мама, Катя говорит, ты хочешь её выбросить, — сказала Алиса чужим, монотонным голосом, не открывая глаз. — Катя злится.
Я не стала ничего объяснять. Я схватила куклу за ногу. Она была тяжелой, словно налитой свинцом, и горячей! Горячей, как живое существо!
Я выбежала на балкон (мы на 9 этаже), размахнулась и швырнула эту тварь в темноту двора.
Потом вернулась, закрыла балкон на все замки, задернула шторы. Алису умыла святой водой (осталась с Крещения), уложила с собой. До утра мы спали со светом.
Утром мы пошли в сад. Я специально прошла под окнами, чтобы найти останки куклы и выкинуть их в контейнер.
Но на асфальте ничего не было.
Ни осколков пластика, ни платья. Пусто.
Я подумала — дворник убрал.
Вечером я забирала Алису из сада. Мы зашли домой. Алиса разувается, бежит в свою комнату... и вдруг радостно кричит:
— Катя! Ты вернулась!
Я вбегаю следом.
На кровати, чистая, без единой царапины, сидит эта кукла. И улыбается. А в её пластиковых руках зажат мой кухонный нож. Тот самый, которым я резала хлеб утром.
Алиса тянет к ней руки.
— Не трогай! — заорала я, хватая ребенка в охапку.
Мы убежали из квартиры в ту же минуту. Я вызвала мужа, он примчался, хотя не верил мне.
Когда он зашел в квартиру с монтировкой, кукла просто валялась на полу. Нож лежал рядом.
Муж вывез её в лес, облил бензином и сжег. Сказал, что когда она горела, пластик свистел так, будто кто-то визжал.
Алиса еще долго плакала и просила вернуть «подружку». А я до сих пор, когда слышу ночью шорох, вздрагиваю. И ножи теперь прячу в сейф.