– Недосолила, – сказала Нина Степановна и отложила ложку на край тарелки. Отложила аккуратно, не бросила, не звякнула о фаянс – именно отложила, как кладут документы после подписания неприятного решения. – Чувствуешь? Совсем пресно.
Я чувствовала. Я всё чувствовала. И то, как борщ, который я варила четыре часа, стоит перед ней тёмно-красным, насыщенным, с горкой сметаны и веточкой укропа. И то, как Андрей смотрит в окно. И то, как первый совместный Новый год превращается в нечто, для чего у меня тогда ещё не было слова.
Слово появилось позже. Много позже.
***
Мы поженились весной. Андрей забрал меня из родительской квартиры на другом конце города, мы сняли жильё в новом районе с хорошей кухней и большим окном, выходящим на тополя. Всё казалось простым и ясным, как воскресное утро. Я умела готовить – мама учила с детства, бабушка передала несколько рецептов, которые я помнила наизусть: её наполеон с заварным кремом, её суп с потрошками, её пирог с вишней на тонком тесте. Готовить мне нравилось. Это был мой язык, мой способ разговаривать с людьми без слов. Вот, я думала о тебе, пока резала лук. Вот, я хотела, чтобы тебе было хорошо, пока ждала, когда закипит. Накрытый стол всегда казался мне чем-то почти нежным – материальным доказательством того, что тебя любят.
Нина Степановна появилась в нашей жизни сразу и надолго. Каждый праздник – у нас. Каждый день рождения – у нас за столом. Иногда просто в воскресенье, «потому что Андрюша давно не звонил». Это само по себе было не страшно, я понимала: мать, сын, привязанность. Я готовилась к её приездам, продумывала меню заранее, шла на рынок за свежей рыбой или за говядиной с мозговой костью на бульон. Мне нравилось придумывать, чем накормить гостей. Мне нравилось видеть, как люди едят и не торопятся вставать из-за стола.
Первый раз она покритиковала борщ на новогоднем столе.
Я варила его с самого утра. Свёклу запекла отдельно в фольге с капелькой масла – так цвет получается лучше, не блёклый, а живой, почти чернильный. Говяжий бульон стоял с вечера, я снимала пену, добавляла луковицу в шелухе для золотистости. Капуста тонкой соломкой. Лавровый лист в самом конце. Четыре часа – и борщ на столе, тёмный, с блёстками жира, с укропом.
– Недосолила. Совсем пресно.
Я тогда ещё не знала, что это только начало. Я подумала: ну, у всех свой вкус. Может, она любит солёное. Подсолила. Сказала: «В следующий раз учту». Улыбнулась.
– Свёкла мягкая, – добавила Нина Степановна, зачерпнув снова. – Надо было добавить чуть пораньше.
– Она запечённая, – объяснила я. – Поэтому и мягкая.
– А зачем запекать? Я варю прямо в борще, быстрее.
Андрей взял тарелку, поблагодарил, ел. Смотрел в окно. За окном был снег.
Следующий раз не заставил долго ждать.
На восьмое марта Нина Степановна приехала сама, без предупреждения, пока я ещё была на работе. Андрей открыл ей дверь, и к тому времени, как я вернулась домой, она уже стояла у плиты и что-то помешивала в моей любимой кастрюле с толстым дном.
– О, ты пришла, – сказала она. – Я решила помочь, раз ты работаешь.
На стуле висел мой фартук, снятый с крючка и переброшенный через спинку. Кухня пахла чужими специями. Она добавила что-то своё из пакетика, который принесла с собой.
– Что вы готовите? – спросила я.
– Суп. Андрюша любит вермишелевый с курицей.
– Я знаю, что он любит, – сказала я. – Я же его жена.
– Ну вот, – сказала она так, как будто это было именно то, что она и имела в виду.
Суп она сварила. Накормила нас. Потом ушла. Андрей поблагодарил её и проводил до лифта. Я мыла посуду и смотрела на свой фартук, который до сих пор лежал на стуле. Не на крючке – на стуле. Мелочь. Совсем мелкая деталь. Но она не дала мне спать ещё одну ночь, и я не могла объяснить себе почему.
***
День рождения Андрея. Я пекла торт – медовик, его любимый с детства. Он говорил: «Мама пекла на каждый праздник». Я понимала это как подсказку: вот что для него важно. Я нашла несколько рецептов, попробовала два, выбрала тот, который понравился мне самой по вкусу и текстуре. Коржи вышли тонкими и упругими, пропитались сметанным кремом так, как нужно – не мокрыми, не сухими, в самый раз, с той нежностью, когда корж ещё держит форму, но уже тает. Я украсила торт клубникой, выложила её ровным кругом поверх крема. Андрей посмотрел и сказал: «Вот это да». Это было приятно.
Нина Степановна подошла к торту раньше гостей. Потыкала пальцем в крем – именно пальцем, не ложкой.
– Крем жидковат, – сказала она. – Надо было гуще. Потечёт.
– Он не потечёт, – ответила я. – Он правильной консистенции. Сметанный крем должен быть таким.
– Я сорок лет пеку медовики, – сказала она спокойно, как человек, который давно перестал считать нужным доказывать очевидное. – Потечёт.
Крем не потёк. Но Нина Степановна всё равно взяла отдельную миску, взбила что-то своё из припасённой сметаны с сахаром, добавила торту ещё один слой сверху – прямо при гостях, пока я стояла в двух шагах и наблюдала, как чужие руки переделывают то, что я делала с семи утра.
– Вот теперь хорошо, – сказала она удовлетворённо и поставила миску в мойку.
Гости за столом молчали. Кто-то смотрел в тарелку, кто-то отхлёбывал чай. Андрей сидел на другом конце стола. Он не смотрел в окно – он смотрел на меня. Но ничего не сказал.
Я убрала остатки своего крема в холодильник. Ничего не сказала. Стояла у раковины и думала: может, я правда что-то сделала не так? Может, у неё опыт, которого у меня нет, и мне надо учиться? Может, сорок лет у плиты – это аргумент, с которым не поспоришь? Я тогда ещё давала себе такие объяснения. Это было проще, чем признать другое: что дело было не в торте.
– В следующий раз, наверное, возьми другой рецепт, – сказала Нина Степановна, когда мы убирали посуду. – У меня есть хороший, проверенный.
– Спасибо, – ответила я. – Хорошо.
Хорошо. Как будто у меня не было своего рецепта. Как будто моё «хорошо» в этой кухне стоило меньше, чем её «жидковат».
***
Потом было лето. Море.
Андрей предложил поехать всем вместе – нас двое и его мама. Две недели на съёмной даче у берега. Я согласилась. Я думала: другая обстановка, воздух, расслабленность, пространство. Думала, что на отдыхе всё будет мягче. Думала, что человек у моря становится другим.
Дача была хорошей: большая кухня с газовой плитой, просторная терраса с деревянными перилами, и кусты с тёмно-розовыми розами у забора – они благоухали с утра до вечера, и я каждое утро первым делом открывала окно, чтобы вдохнуть этот запах. Мы приехали в воскресенье. Я уложила вещи, разложила продукты по полкам, повесила свой льняной фартук в клетку на крючок рядом с плитой.
В понедельник утром я встала пораньше, поставила кашу, нарезала фрукты, заварила чай. Нина Степановна пришла на кухню через двадцать минут, когда каша уже была почти готова.
– Кашу варила на молоке? – спросила она.
– Да, на молоке.
– Надо было на воде. Молочная пристаёт к кастрюле.
– Я слежу. Не пристанет.
Она взяла лопатку и перемешала кашу сама. Я смотрела на её руки – уверенные, широкозапястные, привыкшие к тяжёлым кастрюлям.
– Слишком густо, – сказала она. – Жидкости не хватает.
– Мне нравится густая каша.
– Это невкусно.
Я добавила немного воды. Она снова перемешала.
– Теперь нормально, – сказала она с удовлетворением человека, который восстановил порядок.
Так прошёл первый день.
На второй я пожарила рыбу с травами – лимонным тимьяном и розмарином, которые купила на местном рынке. Тимьян пах так, что можно было закрыть глаза и представить себя где-то на средиземноморском побережье, а не на съёмной даче в двух часах от дома. Нина Степановна понюхала сковороду.
– Зачем столько трав? Рыбу нужно чувствовать, а не травы.
– Это средиземноморский способ, – сказала я. – Мне так нравится.
– Мы не в Средиземноморье, – ответила она без тени иронии. – Мы в России. Рыбу надо жарить с луком и укропом. Просто.
– Можно и с тимьяном, – сказала я.
– Можно, – согласилась она. – Но это на любителя.
Сказала таким тоном, что было понятно: «любитель» здесь слово почти неприличное.
На третий день я сварила уху. На четвёртый – сделала запечённые овощи с чесноком и маслом. На пятый – голубцы в томатном соусе.
Каждый раз было что-то не так.
«Рис разварился». «Перца много». «Мясо надо было другое брать, потемнее». «Лук надо резать мельче, я всегда режу мельче». «Чеснока избыток». «Вот у меня никогда не подгорало».
Я начала замечать одну её привычку: она никогда не хвалила и никогда не молчала. Эти два варианта, казалось, для неё не существовали. Был только один режим – оценка. Нейтральное «нормально» означало «терпимо». Всё остальное – разбор погрешностей.
На седьмой день случился эпизод, который я помню особенно хорошо. Я встала в шесть утра, потому что не могла спать – жара, тонкие стены, чужая кровать. Вышла на кухню, достала из холодильника персики, которые купила накануне, нарезала их в миску, добавила мяту и немного лимонного сока. Это был просто завтрак для себя. Просто персики с мятой.
Нина Степановна появилась в половине восьмого.
– Это что? – спросила она, глядя на миску.
– Персики с мятой.
– Мята к персикам? Зачем?
– Мне нравится.
– Персики надо есть просто. Свежие. Зачем портить вкус.
Я посмотрела на неё. Потом на миску. Потом снова на неё.
– Я не порчу, – сказала я. – Мне так вкусно.
– Ну-ну, – сказала она и пошла ставить чайник.
Ну-ну. Два слога. Такое маленькое, такое необидное. Ну и что значит «ну-ну»? Ничего не значит. Просто звук. Просто привычка. Но я сидела над своими персиками с мятой и чувствовала что-то странное – как будто мне нужно оправдаться за то, как я ем собственный завтрак в отпуске.
Я съела персики. Они были хорошими.
К середине второй недели я посчитала. Четырнадцать дней. Каждый день – завтрак, обед, ужин. Я готовила или участвовала в приготовлении примерно дважды в день. Итого – больше двадцати эпизодов за две недели. И каждый раз оценка. Иногда одно слово, иногда целый разбор. За две недели я провела у плиты больше двадцати часов – на отдыхе, где я собиралась лежать у воды и читать.
Был один момент, когда я поняла, что плачу над кастрюлей с борщом. Не от лука. Просто слёзы текли. Я стояла над паром, и пар щипал глаза, и я не могла объяснить себе, почему мне так плохо от занятия, которое всегда приносило радость. Борщ был хорошим. Я знала, что он хороший. Но я уже не могла радоваться этому.
Андрей видел всё это. Не всё – но многое.
Однажды вечером, когда мы вышли к берегу вдвоём и сели на тёплые камни у самой воды, я спросила:
– Андрей, ты замечаешь, что происходит?
Он помолчал. Море было тихим, волны накатывали мелко и мягко.
– Она просто хочет помочь, – ответил он. – Не обращай внимания.
– Я обращаю, – сказала я. – Пара лет уже. Каждый раз. Я не могу не обращать.
– Вера, она пожилой человек. У неё свои привычки.
– Я не прошу тебя её осуждать. Я прошу сказать ей одно предложение. Один раз. «Мама, Вера готовит хорошо». Просто одно.
Он снова помолчал. Смотрел на воду.
– Ты преувеличиваешь, – сказал он наконец.
Я посмотрела на воду. Вода была спокойной и безразличной. Я почти завидовала воде.
– Ладно, – сказала я.
И мы пошли обратно.
Той ночью я не могла уснуть, просто лежала. В открытое окно тянул тёплый воздух с запахом роз. Я думала о том, что значит «не обращать внимания» на пару лет чужих оценок. Что значит – проводить двадцать часов у плиты за две недели отпуска и получить за это «жидковат» и «суховато». Что значит стоять и смотреть, как переделывают твой торт при гостях, и молчать. Что значит – понять, что человек рядом не встанет на твою сторону. Ни разу. Ни словом.
Это означало что-то важное. Я просто ещё не была готова это сформулировать.
***
Осенью всё продолжилось. Нина Степановна приезжала раз в месяц, иногда чаще. Я по-прежнему готовилась, по-прежнему думала заранее о меню, по-прежнему надевала льняной фартук в клетку и шла на рынок в субботу утром. Иногда думала: может, вот этот рецепт ей понравится. Может, вот этот блинчик с яблоком окажется правильным. Может, сегодня она зайдёт и ничего не скажет.
Ни один раз она не зашла и ничего не сказала.
«Котлеты сухие». «Суп без насыщенности, бульон жидкий». «Пирог бледный, надо было подольше держать». «Вот я в твои годы уже умела делать правильное тесто».
«В твои годы». Это возвращалось снова и снова. Как будто мои годы были не просто возрастом, а обвинительным заключением: тридцать с небольшим, а так и не научилась. Как будто её годы давали ей право переделывать мои котлеты, дополнять мой торт, комментировать мой тимьян.
Однажды в октябре я пригласила подругу на чай. Нина Степановна в тот день тоже оказалась у нас – Андрей позвал её без предупреждения, просто сказал: «Мама приедет». Я испекла пирог с яблоками, накрыла красиво: свечи, хорошие чашки, нарезанный пирог.
Подруга попробовала пирог и сказала: «Вера, это потрясающе. Рецепт дашь?»
Я улыбнулась. Нина Степановна подняла взгляд от своей чашки.
– Тесто немного жёсткое, – сказала она. – Надо было чуть больше масла.
Подруга на секунду растерялась. Потом вежливо сказала: «По-моему, всё отлично». Нина Степановна пожала плечами – мол, кто как понимает.
После того чая подруга написала мне: «Как ты это терпишь?»
Я долго думала над ответом. Потом написала: «Не знаю».
Это была правда.
Однажды она пришла и обнаружила мой фартук на крючке у плиты. Обычный фартук, льняной, в мелкую коричневую клетку, я купила его на рынке за бесценок и почему-то полюбила. Она взяла его и надела.
– Можно? – спросила она уже после того, как завязала завязки.
– Конечно, – ответила я.
Но внутри что-то сжалось коротко и неприятно. Это был мой фартук. Моя кухня. Мои кастрюли, расставленные по своим местам, мои специи на полке в том порядке, который мне был удобен. И она каждый раз приходила сюда и делала из всего этого что-то, что принадлежало ей.
Я встала у окна и смотрела, как она открывает мой холодильник и начинает двигать продукты, переставляя их туда, куда считала нужным.
– Зелень надо хранить вот так, – сказала она, перекладывая укроп в стакан с водой. – Иначе быстро вянет.
– Я знаю, как хранить зелень, – сказала я.
– Ну вот и хорошо, – ответила она тем тоном, который означал ровно противоположное.
Той ночью я снова не спала. Лежала и смотрела на светлый прямоугольник потолка. Думала: сколько ещё? Пара лет прошло. Каждый праздник, каждый приезд. Я не могу вспомнить ни одного раза, когда она пришла и просто поела. Ни одного раза, когда она ушла и не оставила оценку. Пара лет – это десятки таких эпизодов. Я старалась. Я менялась. Я слушала. Я улыбалась и говорила «учту».
Что изменилось? Ничего.
А Андрей спал рядом и ровно дышал.
Я смотрела на него и думала: вот человек, с которым я живу. Он видит всё это. Он понимает, что происходит. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы догадаться, как мне это даётся. И он всё равно говорит «не обращай внимания» и смотрит в окно.
Это было больнее, чем все котлеты вместе взятые.
***
Последний раз случился в обычный осенний день. Не праздник, не повод, не день рождения. Просто суббота, Нина Степановна позвонила утром и сказала, что приедет на обед.
Я делала котлеты. Хорошие котлеты – с луком, с яйцом, с хлебом, вымоченным в молоке, с солью и перцем, с небольшим количеством чеснока. Обычные, нормальные котлеты, которые любой человек съел бы без слова. Я жарила их на среднем огне, переворачивала вовремя, накрыла крышкой в конце – они получились мягкими внутри и с корочкой снаружи. Я выложила их на тарелку и поставила на стол.
Нина Степановна пришла, разделась, прошла на кухню. Посмотрела на котлеты.
– Суховато, – сказала она.
– Котлеты нормальные, – ответила я.
– Нет, суховато. Надо было добавить больше лука. И молока в хлеб налила мало, чувствуется.
Я ничего не ответила. Стояла и смотрела на тарелку с котлетами.
Она села за стол, взяла котлету, откусила, прожевала, запила компотом. Потом сказала:
– Вот. Я же говорю. Сухо. Ты вообще готовить умеешь?
– Умею, – ответила я.
– Ну, по котлетам не скажешь.
Она сказала это спокойно. Без злобы, без желания обидеть – просто констатировала. Так говорят очевидное. И добавила, как обычно добавляла что-то к концу, что-то довесочное и неожиданно тяжёлое:
– Пара лет уже прошло, а ты всё ещё не научилась нормально готовить. Наверное, Андрюша с тобой зря связался.
Зря связался.
Тишина в кухне стала другой. Не просто паузой между словами, а чем-то плотным, что заняло всё пространство между нами. Я услышала, как за окном проехала машина. Как капает кран – чуть-чуть, почти неслышно. Как тикают настенные часы.
Пара лет. Я думала об этих словах. Пара лет – это сколько раз я шла на рынок в субботу утром с мыслью «может, сегодня получится». Сколько раз вставала в шесть, чтобы всё успеть к приезду. Сколько раз стояла над кастрюлей и думала: правильно ли солю, правильно ли жарю, правильно ли режу. Сколько ночей не спала, перебирая в голове чужие слова вместо своих.
Зря связался. Вот оно.
Я стояла посреди своей кухни, в своём доме, в льняном фартуке в клетку, перед тарелкой котлет, которые я сделала своими руками, – и слышала, что мой муж зря выбрал меня в жёны. За то, что котлеты суховатые.
Что-то внутри меня щёлкнуло. Не лопнуло. Не взорвалось. Именно щёлкнуло – как выключатель, который тихо переходит из одного положения в другое. Без шума, без вспышки. Просто – щёлк.
Я медленно сняла фартук. Развязала завязки. Взяла его в руки.
Подошла к крючку у плиты.
Повесила.
– Что ты делаешь? – спросила Нина Степановна. Голос был удивлённый, но не встревоженный.
– Снимаю фартук, – ответила я.
– Я же не поела ещё.
– Вы еште, – сказала я. – Я просто больше не буду готовить. Вообще.
– В каком смысле?
– В прямом. Я больше не готовлю. Будем заказывать еду.
Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, который сказал что-то по-шведски. Полное непонимание, без гнева, без обиды – просто непонимание.
– Ты обиделась, что ли?
– Нет.
– Ну вот. Скажи, что обиделась, и делу конец.
– Я не обиделась. Я приняла решение.
– Из-за котлет?
– Не из-за котлет.
Из комнаты появился Андрей. Встал в дверях кухни. Смотрел на нас по очереди.
– Что случилось? – спросил он.
– Ничего, – ответила я. – Я просто сказала, что больше не готовлю. Пойдём закажем что-нибудь.
– Вера.
– Всё в порядке, Андрей.
Нина Степановна смотрела то на меня, то на него. В её взгляде появилось что-то обиженное – не злое, а именно обиженное, как у человека, которого неожиданно перестали понимать на родном языке.
– Ну хорошо, – сказала она наконец. – Раз так.
Она поела котлеты молча. Выпила чай. Потом встала, оделась и ушла.
Я стояла у окна и смотрела, как она выходит из подъезда. Шла она немного быстрее обычного.
Андрей подошёл сзади.
– Объяснишь? – спросил он тихо.
– Потом, – сказала я.
Я стояла и смотрела, как она исчезает за углом. В животе было пусто и чисто, как бывает в комнате, когда её только что убрали. Никакой радости, никакой горечи. Просто пусто.
Я обернулась и посмотрела на свой фартук, который висел на крючке.
***
Он так и висит.
Прошло несколько недель. Я не готовлю. Первые дня три было странно: рука по привычке тянулась к плите, нога сама несла на кухню в шесть вечера. Я останавливалась. Открывала приложение доставки. Суши в понедельник. Пицца в четверг. Тайская лапша по пятницам – Андрей попробовал её случайно, теперь сам иногда заказывает. Лапша ему нравится больше, чем он готов признать вслух.
Нина Степановна позвонила на следующей неделе после того визита.
– Андрюша мне сказал, что ты перестала готовить, – сообщила она голосом человека, которому рассказали о том, что кто-то решил отказаться от кислорода.
– Да, – ответила я.
– Это из-за меня, что ли?
– Я просто перестала готовить.
– Ты обиделась на то, что я сказала про котлеты. И про Андрюшу.
Я помолчала секунду.
– Нина Степановна, я не обиделась. Я устала. Это разные вещи.
– Какая ты нежная, – сказала она. Не злобно, но и не мягко. Просто констатируя очередной мой недостаток.
– Возможно, – сказала я. – До свидания.
Я положила трубку.
В квартире было тихо. За окном шёл дождь – мелкий, осенний, тот, что не шумит, а просто ровно шуршит по подоконнику. Я сидела на кухне и смотрела на свой фартук. Льняной, в коричневую клетку, немного помятый. Красивый фартук.
Внутри было тихо. Такая тишина, которая бывает после долгого шума – когда что-то работало фоном, ты привыкла и перестала замечать, а потом оно выключилось, и тишина кажется почти физической.
Вечером пришёл Андрей. Сел напротив меня за кухонный стол. Помолчал. Потом сказал:
– Мама расстроилась.
– Я понимаю.
– Она говорит, что ты её обидела.
– Андрей, я ничего ей не сказала. Я просто перестала готовить.
– Она не понимает почему.
Я посмотрела на него. Сидел напротив, смотрел на скатерть. Руки лежали на столе спокойно. Взрослый, хороший человек, который пару лет сидел рядом и смотрел в окно.
– Ты понимаешь почему? – спросила я.
Он поднял взгляд. Помолчал.
– Она просто так говорит. Это не со зла.
– Я знаю, что не со зла, – ответила я. – Но пара лет «не со зла» – это всё равно пара лет.
– Ты могла просто поговорить с ней.
– Андрей, я прошу тебя подумать вот о чём. Пара лет. Каждый приезд. Каждый праздник. Отпуск – две недели, больше двадцати часов у плиты, и каждый раз оценка. Я ни разу не услышала ни одного нейтрального слова. Ни одного «нормально». Не говорю уже о «вкусно». Ты это замечал?
Он молчал.
– А помнишь, что я просила тебя тогда, у моря? Одно предложение. «Мама, Вере нравится её способ». Просто одно.
Он смотрел на скатерть.
– Ты его не сказал, – добавила я. – Ни разу.
Долгая пауза. Дождь шуршал по подоконнику.
– Вера, я не хотел конфликта, – сказал он наконец.
– Я знаю, – ответила я. – Ты не хотел конфликта. А я не хотела каждый раз чувствовать себя ученицей, которая снова не сдала экзамен.
Мы помолчали ещё. Где-то за окном проехала машина. Капли стекали по стеклу.
– Ладно, – сказал он наконец. – Я понял.
Понял – что именно, он не уточнил. Я не спросила.
***
Нина Степановна, говорят, рассказывает соседям и знакомым, что невестка «разленилась и морит сына голодом». Сын не голодает. Сын ест тайскую лапшу, суши, пиццу, иногда сам разогревает что-то из готового. Он не жалуется. Иногда мне кажется, что ему даже проще – не надо беспокоиться о том, что будет на ужине. Он заказывает то, что хочет сам. Это, наверное, тоже что-то говорит о том, как было раньше, когда меню определяла не его привычка, а чужая оценка.
К Новому году Нина Степановна намекнула Андрею, что придёт. Андрей передал. Я ответила: «Хорошо, закажем что-нибудь из ресторана, скажи ей». Она не перезвонила.
Мой фартук всё ещё висит на крючке. Каждое утро, когда я прохожу мимо, я его вижу. Красивый фартук, льняной, в мелкую клетку – такой, который хочется взять в руки и почувствовать, как мягко ложится ткань. Я не убрала его в шкаф. Не знаю почему. Наверное, потому что он мой, и пусть висит там, где я его повесила. Там, где ему и место.
Когда-нибудь я снова его надену. Не потому что кто-то приедет и нужно будет накрыть стол. Не потому что надо. Только потому что захочется – самой, для себя. Потому что готовить – это было моим языком, и я не собираюсь забывать этот язык из-за того, что кто-то пару лет отказывался его слушать.
Я думаю об этом иногда. Как будто у меня отобрали что-то тёплое и своё, что было моим с детства. Бабушкин пирог с вишней, мамина рыба в духовке, моя первая сваренная без помощи кастрюля супа – это был целый мир, где я чувствовала себя уверенной. Где я точно знала, что делаю что-то правильное.
А потом пришли эти пара лет. И мир стал чужим. Я стояла на собственной кухне и ждала оценки.
Теперь не жду.
Пока не хочется. Пока тишина на кухне кажется мне честнее любого блюда, которое снова получит оценку.
Я сплю спокойно. Впервые за пару лет. По ночам больше не лежу и не перебираю в голове, что сказала, что не так сделала, что нужно было иначе. Просто сплю. Просто темно. Просто тихо.
Вот и весь мой суд. Я не кричала. Не хлопала дверью. Не говорила ей в лицо ничего обидного. Не устраивала сцен и не доказывала, что мои котлеты хорошие, – потому что я и так это знала, просто перестала считать нужным доказывать это другим. Я просто сняла фартук и повесила его на крючок, и сказала: всё, готовить не буду.
Половина из вас, наверное, скажет: «Правильно, заслужила». Другая половина скажет: «Можно было поговорить, зачем мужа в это втягивать, он-то при чём».
Поэтому я спрошу вас прямо: правильно я поступила – или всё-таки перегнула?