Я долго не могла понять, почему в собственной квартире мне трудно дышать по пятницам. Не физически – просто что-то сжималось в районе рёбер ещё с утра, как только я видела в телефоне день недели. Пятница. И этого одного слова было достаточно, чтобы весь день пошёл наперекосяк: я хуже соображала на работе, теряла нить в разговорах, дважды не туда нажимала в банковской программе и смотрела на экран, не понимая, что там происходит.
Моя коллега Лариса как-то спросила: «Галь, у тебя всё нормально? Ты по пятницам какая-то...» И не договорила. Потому что не могла подобрать слов.
Я и сама не знала. Я просто жила с этим – как живут с сквозняком, который задувает из щели под окном: знаешь, что он есть, привыкла не замечать, но по ночам всё равно мёрзнешь.
Всё началось не сразу и не резко – это я понимаю теперь, оглядываясь назад. Не было одного момента, когда я могла бы сказать: «вот здесь всё пошло не так». Было постепенное смещение – как когда ставишь вещь в сантиметре от нужного места, потом ещё в сантиметре, и через год смотришь и не узнаёшь комнату.
Мы с Максимом были хорошей парой. Я не говорю это для красивого слова. Мы умели молчать рядом без напряжения – это редкость, которую начинаешь ценить позже. Умели смеяться над одним и тем же. Умели спорить без обид – или почти без обид. Первые пять лет я думала о нашем браке примерно так: «это надёжно». Не в смысле скучно – в смысле можно опереться.
Но надёжность – это не то же самое, что «слышит».
Максим умел держать слово, умел помочь физически, умел быть добрым. Слышать – это другое. Это когда ты говоришь «мне нехорошо», и человек останавливается и спрашивает не «что случилось», а «как ты сейчас». Это разные вопросы. «Что случилось» предполагает событие. «Как ты сейчас» предполагает человека.
Максим всегда спрашивал про событие.
Максим никогда этого не замечал. Он вообще замечал мало что, если это касалось не его работы, не его машины и не его друзей. Добродушный, широкоплечий, с большой зубастой улыбкой, которая появлялась раньше, чем он сам понимал, что рад, – он был хорошим мужем по всем внешним параметрам. Не пил лишнего. Не изменял. Приносил зарплату в срок и никогда не устраивал сцен из-за денег. Помогал с тяжёлыми пакетами из магазина и не ворчал, когда я задерживалась с работы. Целовал в щёку по утрам – это была настоящая привычка, не формальность, именно в щёку, у виска, чуть прикрыв глаза. Я любила это.
И каждую пятницу он приводил домой Колю, Витька и Серёжу.
Три года. Каждую пятницу. Иногда одного Колю, иногда всех троих, иногда ещё кого-то, кого я видела первый раз в жизни и чьё имя не успевала запомнить, потому что уходила в ванную раньше, чем нас успевали представить. Они занимали диван, журнальный столик, кресло, иногда расставляли стулья из кухни в полукруг перед телевизором. Они ели то, что я готовила, пили то, что я покупала в субботу на прошлой неделе – потому что в субботу надо было снова идти в магазин после пятницы. И уходили после полуночи, оставляя за собой запах пива, немытые стаканы, кожаные куртки на спинке стула и однажды – чужие носки под диваном. Я нашла их во вторник, когда пылесосила.
А я уходила в ванную.
Это была моя территория – единственная в квартире, где можно было закрыть дверь и не слышать, как Коля громко хохочет над одной и той же историей про армию. Я замачивала там бельё, сидела на краю ванны и смотрела в стену. Иногда считала плитки. Сто шестьдесят восемь штук. Пересчитывала по-новому. Снова сто шестьдесят восемь. Иногда читала книгу – держала её там специально, на полке за зеркалом, потому что в гостиной читать было невозможно, слишком громко.
Но однажды я начала считать кое-что другое.
***
Это случилось в январе этого года.
Обычный январь, серый и тихий, с коркой льда на лужах и ранними сумерками, которые начинались около четырёх. Я сидела в ванной – снова, привычно, как садятся на своё место в электричке – и вдруг поймала себя на том, что считаю пятницы.
Три года. Пятьдесят две пятницы в год. Три умножить на пятьдесят два.
Я не сразу сложила это в голове – сначала просто так складывала числа, без особого умысла, как люди иногда считают ступени на лестнице. Потом результат встал передо мной очень чётко.
Сто пятьдесят шесть.
Я произнесла это вслух, шёпотом, будто проверяла, не обманывает ли меня что-то.
– Сто пятьдесят шесть раз. Чужие люди в моём доме.
Никто не ответил. За стеной громко смеялись. Наверное, снова армейская история – у Коли других не было. Он рассказывал одно и то же с небольшими вариациями, каждый раз как первый, и каждый раз Максим смеялся так же искренне, как будто слышал впервые. Я давно знала эту историю наизусть. Знала, когда будет пауза перед развязкой, знала, на каком слове Коля хлопнет кулаком по колену. Я слышала её сквозь стену.
Я встала. Посмотрела на себя в зеркало.
Тёмно-каштановые волосы, наспех собранные в узел, несколько прядей выбились и торчали в стороны – я убирала их за ухо машинально, не думая. Глаза усталые – не от сна, нет. От чего-то другого. От той привычной тяжести, которая была уже не болью, а просто весом, который носишь так давно, что перестал его замечать.
Никто не видел этого лица. Потому что я сидела в ванной.
В ту ночь, когда гости наконец ушли и Максим тихо лёг рядом, уже засыпая – я долго лежала с открытыми глазами и думала о том, что сто пятьдесят шесть пятниц – это очень много. Решение пришло не взрывом. Оно пришло тихо, как приходит усталость: незаметно нарастает, и в какой-то момент понимаешь, что уже не можешь держаться прямо.
Хватит.
***
Нужно объяснить кое-что про Максима. И про меня. И про то, как вообще три года можно молчать об одном и том же.
Когда мы познакомились – это было восемь лет назад, на корпоративе строительной компании, которая была нашим общим заказчиком, – он показался мне именно таким, каким и был: большим, добрым, немного шумным, но по-хорошему. Из тех людей, которые заполняют пространство своим присутствием – не агрессивно, а как тепло: ты просто чувствуешь, что стало теплее. Он рассмешил меня в первые пятнадцать минут и не пытался произвести впечатление, что само по себе было редкостью.
Мы встречались год. Поженились. Въехали в эту квартиру.
И первые два года были хорошими – я говорю это без оговорок.
Потом появились пятницы.
Точнее, Коля. Коля существовал всегда – они познакомились в армии, лет двадцать назад, и с тех пор Коля был частью жизни Максима так же, как рабочая куртка или любимая кружка. Я знала об этом с самого начала. Первые два года Коля заходил раза три в месяц, иногда реже – выпить пива, поговорить, посмотреть футбол. Это было нормально. Я не против гостей.
Но потом что-то изменилось. Или начало меняться постепенно, и я не заметила момента, когда редкое стало регулярным, а регулярное – обязательным. Три года назад Коля пришёл с Витьком. Витёк привёл Серёжу. Серёжа однажды пришёл с кем-то ещё. И в какой-то момент каждая пятница стала неизменной: семь вечера, звонок в дверь, голос Коли в прихожей.
Я пыталась говорить с Максимом. Не сразу – сначала просто надеялась, что как-то само. Но не само.
– Ты мог бы предупреждать хотя бы за день, – попросила я однажды в марте, когда они снова пришли без объявления войны.
– Да, прости, забыл, – сказал он. – Завтра – не хочешь в кино?
На следующей пятнице он предупредил. В четверг написал: «Коль завтра зайдёт, ты не против?» Я написала: «Ладно». Думала – это начало. Это диалог.
Через две недели снова пришли без предупреждения.
Потом я как-то сказала: «Слушай, мне важно иногда иметь пятничный вечер для себя». Он кивнул и сказал «конечно». Это было искренне – он и правда так думал. Просто у него была своя картина мира, в которой пятница с друзьями и пятница для меня – это разные недели, которые не пересекаются.
А они пересекались каждый раз.
Так работало молчание: я говорила намёками, он слышал намёки как пожелания, а не как правила. Пожелания в его картине мира были необязательными. Я злилась внутри. Убирала чужую шелуху с дивана молча. Уходила в ванную.
***
Мой дом начинался с этой квартиры.
Я имею в виду – моё ощущение дома. Первые два года после свадьбы, когда мы только переехали, я обставляла её медленно и тщательно, как будто расставляла слова в нужном порядке. Кремовые шторы в гостиной – я искала их три недели: объездила четыре рынка и два торговых центра, потому что хотела именно такие, не молочные и не бежевые, а вот этот тёплый кремовый, который по утрам становился почти золотым от солнца. Полка над диваном с книгами – корешками к стене, потому что мне нравится угадывать, что стоит. Маленький фикус у окна, которому я каждое утро поворачивала горшок на четверть оборота, чтобы рос ровно, симметрично.
Это была моя территория, собранная по кусочкам, вещь за вещью, неделя за неделей. Не просто жильё – что-то более точное. Место, которое знало меня.
И когда в неё начали приходить посторонние люди с их громкими голосами и ногами на журнальном столике – что-то каждый раз отщипывалось. Незаметно, по чуть-чуть. После каждой пятницы я чувствовала, что квартира стала немного менее моей. Как будто кто-то слегка сдвигал мебель – ничего не сломано, всё на месте, но угол другой.
Серёжа ел семечки и бросал шелуху мимо блюдца. Три года я убирала её с дивана молча.
Витёк однажды поставил горячую кружку прямо на полку с книгами, без подставки. Я увидела это, когда они уже ушли. Кружка оставила круглый след на деревянной поверхности. Небольшой, но постоянный. Я смотрела на него несколько минут, потом взяла влажную тряпку и попыталась стереть. След остался.
Коля как-то принёс бутылку чего-то домашнего, поставил в холодильник, забыл. Она простояла там три недели, я дважды её двигала, чтобы поставить своё, потом выбросила. Он спросил в следующий раз: «Галь, тут была бутылка...» – «Выбросила», – сказала я. «А, ну ладно», – сказал он и больше не спрашивал.
Три года я была хозяйкой в том смысле, в каком бывают хозяйки в чужих домах: невидимая, обслуживающая, которая должна быть тихой и не мешать.
***
Я помню самую первую пятницу.
Не когда они начали ходить регулярно – а ту, самую первую, когда Коля пришёл с кем-то незнакомым и они просидели до часа ночи, а я в итоге уснула прямо в кресле под книгой, потому что не хотела демонстративно уходить спать.
Тогда я решила, что это один раз. Потом два раза. Потом три. Потом я перестала считать разы – начала считать пятницы.
Была пятница, когда Коля принёс домашний самогон и предложил мне попробовать. «Ну что ты, Галь, один глоточек, это же свекольный, мягкий». Я отказалась. Он пожал плечами и сказал: «Ну как хочешь» – таким тоном, будто я что-то потеряла. Максим промолчал.
Была пятница, когда Серёжа пришёл с новой девушкой, которую никто не предупредил. Девушка оказалась милой и немного растерянной – она, очевидно, тоже не знала, что попадёт в незнакомую квартиру. Мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали о книгах – она работала в библиотеке, мы нашли общий язык мгновенно. Это была самая приятная пятница за весь год. Серёжа больше с ней не пришёл.
Была пятница, когда они смотрели хоккей до двух ночи и орали при каждом голе так, что в одиннадцать позвонила соседка снизу – Нина Степановна, семидесяти лет, с маленькой собачкой и большим запасом претензий. Я открыла дверь, выслушала её, извинилась, вернулась и тихо сказала Максиму: «Нина Степановна звонила, просит потише». Он кивнул и сделал звук тише. На две минуты. Потом забыл.
Нина Степановна звонила ещё дважды в ту ночь.
Я не вышла к ней снова. Я ушла в ванную.
***
В феврале, во вторую пятницу месяца, я поставила тесто на пирог.
Это важная деталь. Максим с утра сказал: «Может, испечёшь чего?» – и улыбнулся своей зубастой улыбкой. Он говорил это иногда без особого умысла, просто так, как говорят «неплохо бы». Но я услышала это иначе. Я решила испечь – для нас. Нормальная пятница. Мы вдвоём, пирог, тихий вечер.
Я достала форму. Замесила тесто, поставила его подходить – накрыла полотенцем, убрала в тёплое место рядом с батареей. Кухонный таймер поставила на час двадцать. Пошла читать – не в гостиную, а на кухне, на подоконнике, завернувшись в плед. Февраль за окном был холодным, но подоконник с той стороны, где батарея, был тёплым.
В семь вечера в дверь позвонили.
Я не сразу поняла. Подумала – соседи, курьер, кто угодно. Потом услышала голос Коли в прихожей – он всегда говорил громче, чем того требовала ситуация, – и поняла.
Они пришли. Снова.
Максим не предупредил. Просто не подумал. Или подумал, что я не против, раз молчу. Или – и это было, пожалуй, самым точным – он просто не думал обо мне в категории «она может быть против».
Я опустила книгу.
Тесто ещё поднималось. Таймер тикал.
***
Они пришли втроём – Коля, Витёк и Серёжа.
Максим открыл дверь сам, ещё в прихожей что-то загудело радостно – хлопки по плечам, смех, фраза «ну что, по маленькой?», произнесённая Колей так, будто она была продолжением давно начатого разговора. Лысеющая голова с редкими русыми прядями, которые он зачёсывал поперёк темени – эта привычка была у него, наверное, лет с тридцати пяти, когда уже нечего скрывать, – мелькнула в дверном проёме.
Я стояла в кухне и держала ладони на столешнице.
Тесто поднималось под полотенцем. Таймер тикал. За окном темнело.
Максим заглянул на кухню:
– Галь, там ребята пришли.
– Я слышу.
– Ты пирог делаешь?
– Делаю.
Он кивнул и ушёл. Я смотрела ему в спину. Широкие плечи, чуть сутулые – эта сутулость появилась у него давно, от привычки нагибаться в низких дверях, потому что он был выше большинства дверных косяков на несколько сантиметров. Хороший человек. Невнимательный.
Из гостиной донеслось: «Коль, куда ты...» – это Витёк, – и потом смех, и звук тела, опускающегося на диван.
Я поняла, что Коля лёг. На мой диван, с моими кремовыми подушками, которые я выбирала полдня на рынке в Митино, потому что хотела именно такой оттенок, не бежевый и не белый.
Тиканье таймера стало очень громким.
Я вытерла руки о полотенце. Сложила его аккуратно, повесила на крюк. Сделала это медленно – так, как делают что-то перед важным решением, чтобы выиграть последние секунды. Потом сняла полотенце снова. Сложила иначе. Повесила.
– Хозяйка, там пирог будет или как? – крикнул Коля из гостиной.
Я закрыла глаза.
«Сто пятьдесят шесть, – сказала я себе. – Это была сто пятьдесят шестая пятница. А сегодня сто пятьдесят седьмая».
Пирог был не для них.
Я взяла полотенце с крюка. Сложила его ещё раз. Положила на стол.
И вышла из кухни.
***
Гостиная выглядела так, как всегда выглядела по пятницам: Коля занял весь диван, вытянув ноги так, что пятки свисали с подлокотника. Витёк сидел в кресле – в моём кресле, у окна, где я читала по воскресеньям. Серёжа устроился на полу, прислонившись к журнальному столику, и открывал пакет с семечками – я слышала шуршание. На столике стояли три бутылки пива.
Максим сидел рядом с Колей, плечом к плечу, и улыбался.
– Галь, присоединяйся, – сказал он.
Я остановилась посередине комнаты. Подождала, пока на меня не посмотрят все четверо.
Это заняло три секунды.
– Коля, – сказала я.
Он повернул голову. Пряди съехали с темени – он не заметил.
– Коля, я прошу тебя встать.
– Чего? – Он приподнялся на локте.
– Встать с дивана.
Пауза.
– Галь, ты серьёзно? – Максим смотрел на меня с лёгким недоумением, ещё не понимая масштаба.
– Совершенно серьёзно. – Я не смотрела на Максима, я смотрела на Колю. – Встань, пожалуйста.
Коля встал. Медленно, с видом человека, которого подняли с дивана без достаточных оснований. Но встал – потому что что-то в моём голосе не дало ему не встать.
– Ребята, – сказала я, и голос мой был ровный, как журнальный столик, без выбоин и трещин, – я прошу вас собраться и уйти.
Тишина.
Витёк перестал жевать. Серёжа держал раскрытый пакет семечек и не двигался. Максим открыл рот, потом закрыл.
– Что случилось? – спросил он.
– Ничего не случилось. Просто сегодня я прошу вас уйти.
– Галь... – начал Коля голосом человека, привыкшего договариваться, – ну мы тихо посидим, ты пирог свой доделай, мы не помешаем...
– Коля, – я посмотрела на него, – у нас так принято. Помнишь, ты сам так говоришь? «У нас так принято». Вот и у нас принято: хозяйка сказала уйти – уходят.
Он моргнул. Открыл рот. Посмотрел на Максима – но Максим молчал.
Витёк встал первым. Молча, без слов, потянулся за курткой, брошенной на спинку кресла. Серёжа ссыпал семечки обратно в пакет и сложил его аккуратно – может, почувствовал, что сейчас не до шуток. Коля стоял ещё несколько секунд, потом что-то тихо сказал себе, взял куртку и пошёл к выходу.
Я не двигалась. Стояла посередине гостиной.
– Пока, Максим, – сказал Витёк из прихожей. Без интонации, нейтрально.
– Бывай, – сказал Серёжа.
Коля не сказал ничего.
Дверь закрылась.
Максим сидел на диване и смотрел на меня. Улыбки не было. Плечи немного опустились – так бывает, когда человек не знает, с какой стороны подступиться.
Я вернулась в кухню.
***
Таймер ещё не прозвонил.
Тесто поднялось хорошо – купол ровный, чуть надтреснутый у края, там, где оно перевалило через форму. Я смотрела на него минуту. Потом поставила духовку, поместила форму внутрь, закрыла дверцу.
Сложила полотенце в четвёртый раз.
Максим вошёл на кухню. Остановился у дверного проёма. Плечи опущены, руки в карманах – поза человека, который ещё не решил, как начать.
– Галь.
– Подожди, – сказала я. – Пирог поставила. Двадцать минут.
Он прошёл к столу. Сел. Я поставила чайник и тоже села – напротив, так, что нас разделяли только стол и вся та тишина, которую мы накопили за три года.
За окном было темно. В феврале рано темнеет. Фонарь на улице мигнул раз – что-то с проводами – и снова загорелся ровно.
– Ты могла просто сказать, – начал Максим осторожно.
– Я говорила.
– Ты не говорила прямо.
Я посмотрела на него. Потёрла тыльную сторону ладони – привычка, которая появляется, когда долго держишь что-то тяжёлое.
– Нет, – согласилась я. – Не говорила прямо. Это правда.
Он молчал.
– Три года, – сказала я. – Каждую пятницу. Сто пятьдесят шесть раз чужие люди в моём доме, Максим.
– Они не чужие, они...
– Для меня чужие.
Он не нашёл, что ответить.
– Я не знал, что тебе так плохо, – сказал он наконец, и в голосе было что-то искреннее, не защитное. – Ты никогда не говорила... ты всегда справлялась.
– Я уходила в ванную. – Я говорила это тихо, без упрёка. Просто говорила, как говорят факты. – Я замачивала там бельё и сидела на краю ванны. Три года. По пятницам. И ты ни разу не спросил, почему мне так нравится ванная по пятницам.
Он опустил взгляд.
Это попало. Я видела – по тому, как он накрыл руки на столе, как пальцы чуть сжались.
– Прости.
– Я не злюсь, – сказала я. Это была правда. Злость ушла где-то между ванной и кухней – там, пока я складывала полотенце. – Я просто устала. Очень устала. И сегодня у меня кончились силы.
Чайник засвистел. Я встала, залила кипятком заварник – ромашка, у меня всегда ромашка по вечерам, – вернулась к столу. Максим не двигался.
– Они теперь вообще не могут приходить? – спросил он тихо.
– Могут. Когда мы оба договорились заранее. Когда я знаю, что вечер – не мой. Когда у меня есть время и силы. – Я сложила ладони на столе. – Но не каждую пятницу без разговора. Не три года как данность.
– Я не думал, что это так тебя...
– Я знаю, что не думал. – Я смотрела на него, и в этом взгляде не было обвинения – только усталость и что-то ещё, что я не умела называть. – Потому что я молчала. Это наша общая история. Ты не думал, я не говорила.
Он кивнул. Медленно. Серьёзно.
– Хорошо, – сказал он. – Хорошо.
Маленькое слово за большой срок.
Но оно было настоящим.
***
Пирог получился хорошим.
Мы ели его вдвоём на кухне, с ромашковым чаем, в тишине, которая теперь была другой. Не той, которую я набивала в ванной, пока смеялся Коля. Другой – спокойной, нашей. Такой тишины у нас давно не было по пятницам.
Максим съел два куска. Сказал «вкусно» с таким выражением, будто это что-то значит – и это правда что-то значило, потому что он говорил это так, как не говорят от вежливости.
– Для нас пекла.
Он помолчал, потёр затылок – этот жест я знала восемь лет, он всегда так делал, когда думал о чём-то, что трудно сформулировать.
– Галь, – сказал он, – я позвоню Коле завтра. Объясню.
– Не оправдывайся перед ним.
– Нет. Просто скажу, что теперь по-другому.
Я смотрела на него. Широкие плечи – сутулые немного. Улыбки сейчас не было, он был серьёзным. Серьёзный Максим всегда нравился мне больше весёлого – но я никогда ему об этом не говорила.
– Хорошо, – сказала я.
Мы сидели. За окном шёл снег – мелкий, неуверенный, февральский. Фонарь на улице светил ровно. В квартире было тепло.
Это был первый пятничный вечер за три года, который не заставил меня уйти в ванную.
***
После той февральской ночи что-то изменилось – медленно, не сразу.
Максим позвонил Коле в субботу. Я не слышала разговора – была в магазине. Когда вернулась, он сидел за кухонным столом и смотрел в стол с видом человека, который только что сказал что-то трудное и не знает, правильно ли сделал.
– Ну как? – спросила я.
– Нормально. – Пауза. – Коля спросил, ты поругалась со мной или с ним.
– И что ты ответил?
– Сказал, что ни с тем, ни с другим. Что мы разобрались.
– Он обиделся?
Максим помолчал секунду.
– Немного. Но это его дело.
Я поставила пакеты на стол. Начала выкладывать продукты – молоко, яблоки, гречку, батон. Обычная суббота, обычный магазин. Только что-то в воздухе было немного другим.
– Сказал, что ты всегда молчала, поэтому он думал – не против.
Я положила яблоки в вазу. Поставила молоко в холодильник. Не торопилась отвечать – думала.
– Он был прав, – сказала я наконец.
Максим посмотрел на меня.
– Я молчала. Три года. Это наполовину мой вклад в эту историю.
– Галь...
– Нет, правда. – Я присела напротив. – Я злилась на тебя, что ты не замечал. Но я не давала тебе возможности заметить. Говорила обинялками, уходила в ванную. Ты умный, Максим, но не телепат.
Он усмехнулся – не широко, не своей зубастой улыбкой, а тихо, краешком.
– Ты первый раз так говоришь.
– Что?
– Что я умный.
– Не может быть.
– Серьёзно. – Он покачал головой. – Ты всегда говоришь «ты хороший» или «ты нормальный». А умный – первый раз.
Я смотрела на него. Была права: серьёзный Максим нравился мне больше. Во всяком случае, этот – который сидел сейчас за кухонным столом и говорил вещи, которые я не ожидала услышать.
– Умный, – повторила я. – Просто невнимательный.
– Буду стараться.
– Я тоже.
***
Следующая пятница пришла через семь дней.
Я заметила её с утра – привычно, телесно. Что-то сжалось в груди, по инерции. Тело ещё помнило. Три года – это не быстро забывается.
Максим за завтраком сказал:
– Сегодня вечером хочешь куда-нибудь выйти? Или дома посидим?
Я положила ложку. Посмотрела на него.
Он не улыбался. Спрашивал серьёзно.
– Дома, – сказала я. – Вдвоём.
– Договорились.
Вечером он пришёл домой в шесть. Принёс мандарины – целый пакет, без повода, просто так, «шёл мимо лотка, взял». Поставил на стол, снял куртку и спросил: «Что смотреть будем?» Так, как спрашивают человека, с которым вечер – это общий вечер.
Я не пошла в ванную в ту пятницу.
Второй раз за три года.
Я сидела на диване – на своём диване, с кремовыми подушками – и думала. Не о пятницах, не о Коле, не о чужой шелухе и следе от кружки на полке. Я думала о том, что что-то в этой квартире изменилось. Не мебель, не шторы, не фикус у окна, которому я с утра повернула горшок на четверть оборота. Что-то внутри пространства.
Воздух стал другим. Или я его иначе слышала.
Максим сидел рядом. Не слишком близко, не прижавшись – просто рядом, как сидят двое, которым хорошо без слов. Его плечо время от времени касалось моего, когда он наклонялся к телевизионному пульту.
За окном темнело.
Завтра будет суббота. Потом воскресенье. Потом – неделя. Потом снова пятница. И я не боялась её.
Фикус у окна вырос за эти годы – он уже почти доставал до форточки. Я поворачивала его каждое утро, и он тянулся к свету ровно и терпеливо. Там, где получал то, чего хотел.
Я думала об этом в ту пятницу, пока за окном кружил снег.
Наверное, живые вещи всегда тянутся туда, где им дают расти. А если не дают – просто тянутся изо всех сил, пока не сломаются или не найдут другую щель с солнцем.
Я не сломалась. Просто в какой-то момент решила: хватит тянуться в сторону. Можно расти прямо.
Это, наверное, и называется – когда дом снова твой.