Ритка жила всегда весело и хорошо. Любила своих мужей, и сыновей называла в их честь. Поэтому у неё был Коль Колич старший и Дим Димыч младший.
Коль Колич получился от Кольки-дальнобойщика, который уехал за туманом и деньгами в сторону Владивостока и как-то забыл вернуться. А Дим Димыч — от Димы-сварщика, который варил не только металл, но и самогон, а однажды случайно сварил свой паспорт в кастрюле с закатками и уехал на родину, в деревню, восстанавливать документы. С тех пор о нем тоже ничего не слышали.
Ритка не горевала. Горевать было некогда: нужно было растить пацанов, ходить на смену в пекарню и успевать жить.
Жила она нараспашку. Двери в её квартире никогда не запирались — всё равно все свои ходят. Соседка тетя Зоя забегала за новостями и оставалась на чай, а чай у Ритки всегда был крепкий, с травами и с сюрпризом. Друзья бывших мужей заходили "проведать, как там Ритка", и зависали на кухне до утра, потому что с Риткой было тепло и понятно.
Она умела слушать. Это был её дар. Любой мужик, который входил в её дом с тяжелым сердцем и чугунной головой, через час уже сидел с блаженной улыбкой и рассказывал Ритке про свою золотую рыбалку или про то, как он в детстве хотел стать космонавтом. Ритка кивала, подливала в рюмки и говорила: "Да ладно, всё образуется. Вон, у меня какие орлы растут — Коль Колич да Дим Димыч. И ничего, живем!"
Коль Колич, старший, был мальчик серьезный. В свои двенадцать он уже умел чинить розетки, варить макароны по-флотски и отличать хороших маминых гостей от плохих. Плохих он просто ставил перед фактом: "Маме завтра на смену в шесть утра. Валите". И они валили, потому что в голосе Коль Колича звучала сталь его отца-дальнобойщика, которую тот забыл забрать.
Дим Димыч, младший, был философом. В свои семь он любил сидеть на табуретке в углу, смотреть на кухонные посиделки и задавать вопросы: "Мам, а почему дядя Лёша плачет? У него тоже папа уехал?" Ритка гладила его по вихрастой голове и отвечала: "У всех, сынок, уехали. А мы тут, мы вместе. Это главное".
Алкоголь в её жизни был не врагом и не другом. Он был просто частью ритуала. Как соль в супе. Как музыка на празднике. Он помогал ей держать эту самую теплоту, эту самую "нараспашку". С ним было легче не замечать, что подтекает кран на кухне уже третий год, что пальто на Дим Димыче мало и что Коль Колич слишком рано повзрослел.
Однажды зимой случилась история.
Пришел к ним в гости дядя Боря, слесарь с местного ЖЭКа. Мужик битый жизнью, тихий и безотказный. Пришел не пить, а кран починить, давно заявку оставляли. Починил за час, сел отдышаться. Ритка, по традиции, налила ему в рюмку "чайку согреться". Дядя Боря выпил, потом ещё, разговорился и вдруг говорит:
— А давайте я вам, Рита, шкаф в прихожей починю? А то дверца висит, убьет кого ненароком.
Ритка обрадовалась. Коль Колич помогал инструмент подавать, Дим Димыч крутился под ногами. Было шумно, весело, по-семейному.
А вечером того же дня, когда дядя Боря ушел, а пацаны улеглись, Ритка сидела на кухне одна. За окном падал снег — крупный, густой, как в детстве. Она смотрела на него и думала про дядю Борю.
Хороший мужик. Руки золотые. Тихий, не наглый. Димка к нему сразу потянулся, на колени просился. А Колька хоть и держался степенно, но Ритка видела — тоже приглядывался, тоже считал себя нужным.
Она налила себе полстакана. Не чтобы забыться, а чтобы додумать. С первым глотком пришло тепло, со вторым — воспоминания. Вспомнила она свою жизнь. Как выходила замуж первый раз — дурочка восемнадцатилетняя, в белом платье из ателье. Как Колька родился — орущий, крошечный, родной. Как муж уехал и не вернулся. Как потом Димка появился от Димы-сварщика. Тоже хороший был мужик, но слабый. Тоже уехал.
Ритка никогда не злилась на них. Не умела она злиться. Понимала: жизнь у мужиков трудная, работа тяжелая, водка дорогая. Сама такая же. Сама не ангел.
Допила, поставила стакан в раковину. За окном все падал снег.
А через неделю дядя Боря снова пришел. Сказал, что мимо проходил, дай, думает, загляну, как там кран, не течет ли. Кран не тек. Но чайник закипел сам собой. И опять сидели, говорили. Димка на коленях у дяди Бори уснул. Колька книжку читал в комнате, но дверь оставил приоткрытой — слушал.
И так пошло. Дядя Боря зачастил. То розетку поменять, то плинтус прибить, то просто так — мандаринов принесет, конфет. Свою получку, видать, тратил. Ритка сначала стеснялась, потом привыкла. Пацаны привыкли. Димка уже бежал к двери, когда звонок раздавался: "Боря пришел!".
Колька молчал. Но однажды вечером, когда дядя Боря ушел, сказал:
— Мам, а он хороший.
— Хороший, — согласилась Ритка.
— И не пьет почти.
— Не пьет.
— Мам, — Колька помялся. — А чего он к нам ходит? Только розетки чинить?
Ритка посмотрела на старшего. Взрослый уже. Все понимает.
— Нравимся мы ему, — сказала просто. — И он нам нравится. Наверное.
Колька кивнул и ушел в свою комнату. А Ритка опять сидела на кухне одна. Снег за окном уже не падал — зима стояла крепкая, морозная. Звезды горели ярко.
Она подумала: "А что, если это оно? Если это судьба?" Боря не молодой уже, и она не девочка. Жизни битые, души вытертые. Но вместе как-то... теплее, что ли.
На следующий день она пошла в церковь. Сама не знала зачем. Не ходила туда никогда, не верила особо. А тут зашла. Свечку поставила. За кого — не знала. За всех сразу. За пацанов, за Борю, за себя.
Когда выходила, на паперти сидела бабка с протянутой рукой. Ритка остановилась, порылась в кошельке, выгребла всю мелочь — рублей сто набралось — и отдала. Бабка перекрестила ее вслед.
Вечером пришел Боря. Не с мандаринами, а с букетом роз. Красных, красивых, целых пять штук. Ритка даже растерялась — ей давно цветов не дарили.
— Ты чего? — спросила.
— Да так, — Боря мялся. — Просто.
Димка выхватил цветы, понес в комнату, вазу искать. Колька вышел, посмотрел на Борю, на мать и сказал:
— Я погулять пойду.
— Куда? — удивилась Ритка. — Вечер уже.
— Погуляю, — повторил Колька и ушел.
Они остались вдвоем. Боря прошел на кухню, сел на табурет. Ритка за ним. Молчали. Потом Боря глубоко вздохнул и сказал:
— Рит, я ж не просто так хожу. Ты понимаешь?
— Понимаю, — тихо ответила она.
— Я один давно. И ты одна. Пацаны твои — хорошие пацаны. Они мне... ну, как родные, понимаешь? Я на них смотрю и будто себя вижу. В детстве.
Ритка молчала. Сердце колотилось.
— Я не знаю, как это делается, — продолжал Боря. — Я ж не молодой уже, не ухажер. Но если ты не против... если вы не против... я бы хотел... с вами.
Он замолчал. Ритка смотрела на его руки — большие, натруженные, которые столько всего починили в ее доме. И вдруг поняла: эти руки она хочет чувствовать рядом всегда.
— Борь, — сказала она. — Ты чай будешь?
Он поднял глаза, непонимающе.
— Чай, говорю, будешь? А то я пирог вчера испекла. С яблоками.
Он улыбнулся. И Ритка улыбнулась. И так хорошо им стало в этот момент, так спокойно, будто не было за плечами ни ошибок, ни потерь, ни горьких вечеров в одиночестве.
Чай пили вчетвером — Димка вернулся, Колька тоже пришел. Ритка с Борисом пили "чай" по-крепче. Сидели, разговаривали, смеялись. А ночью, когда все уснули, а Борис ушёл, Ритка вышла на балкон покурить. Снег опять падал — тихий, белый, чистый. Она смотрела на него и думала: "Господи, спасибо тебе. За всё спасибо".
В комнате на столе остался недопитым тот самый "чай", который она наливала почти каждый вечер. Ритка посмотрела на стакан, потом на снег, потом на звезды. Затянулась в последний раз, затушила сигарету и вылила остатки "чая" в раковину.
Не специально. Не зарекаясь. Просто не захотелось больше.
Она постояла минуту, глядя, как прозрачная жидкость уходит в сливное отверстие тонкой струйкой, и почему-то вспомнила, как точно так же уходили из ее жизни мужчины — один за другим. А этот, Борька, пришёл в её жизнь.
Ритка улыбнулась своим мыслям, вымыла стакан, поставила его в сушку вверх дном и пошла в комнату. Там на диване посапывал Дим Димыч, раскинув руки и ноги, а с кровати Коль Колича доносилось ровное дыхание. Она поправила одеяло младшему, прислушалась к тишине и подумала: вот, оказывается, какое оно — счастье. Не громкое, не пьяное, а тихое и трезвое.
Она улыбнулась и пошла спать. Счастливой спать, впервые за последние годы.