Утро началось с холода. Агрофена проснулась от того, что замерзли ноги, хотя укрывалась тулупом, оставшимся еще от бабки. Печь прогорела еще затемно, а сил встать и подбросить дров не было. Живот тянул к земле, спина ныла, а в пояснице стреляло так, будто кто-то вгонял туда занозу.
Она полежала немного, глядя в потолок, на старую балку, где когда-то висела люлька — в той люльке бабка ее саму качала. Теперь люлька пылилась на чердаке, а Агрофена думала о том, что скоро ей придется доставать ее оттуда. Если только Васька не откажется. Если только мать его не выгонит. Если только люди не заклюют.
Вставать пришлось все равно. Корова в хлеву мычала, требуя еды, куры голосили, а воды в доме не было — ведро вчера оставила пустое. Агрофена спустила ноги с кровати, посидела, собираясь с духом, потом накинула кофту и, держась за стену, пошла к двери.
На крыльце встретила соседку, тетку Марфу. Та несла полную корзину белья к пруду — полоскать. Увидела Агрофену, поджала губы и прошла мимо, не поздоровавшись. Агрофена только вздохнула. Раньше здоровались, когда она с бабкой жила. А теперь бабки нет, а она, выходит, беспутная. Васька-то в армии, а живот вон какой. Кто поверит, что от него? А даже если и от него, все равно — невенчанная, значит, гулящая.
Воды натаскала с трудом. Тяжелые ведра вырывали руки, а колодец был далеко, на другом конце улицы. Пока несла, останавливалась три раза. Прохожие отводили глаза. Один раз проехал на телеге мужик, мог бы подвезти, но только хлестнул лошадь и прибавил шагу.
Потом кормила корову, сыпала зерно курам, проверяла огород. Капуста еще стояла, картошка уже поспела, но копать одной тяжело. Агрофена подумала, что надо бы позвать кого из мужиков, заплатить, но денег нет. Совсем нет. Только мелочь, что от бабки осталась, да несколько яиц можно продать, если бабы купят. А купят ли?
Вернувшись в избу, она затопила плиту, поставила чайник, достала из погреба последнюю картофелину и луковицу. Хлеб кончился еще вчера, последнюю горбушку скормила курам, потому что сама не могла жевать — сухая, черствая. Надо было идти в сельпо, брать в долг, но продавщица, Нинка, уже смотрела косо, говорила: «Ты бы, Агрофена, мужика себе нашла, а то в долг берешь, а отдавать когда? Родишь, не до того будет».
Агрофена села на лавку, обхватила живот руками и заплакала. Слезы капали на выпирающий через фартук круглый, тугой живот, и она гладила его, шептала: «Ты уж прости, маленький, что я тебе такой жизни хочу. Но ничего, Васька придет, разберемся. Он добрый, он не бросит».
Вспомнила, как Васька уезжал. Провожали его всем селом, он тогда к ней подошел, обнял, поцеловал и сказал: «Жди, Феня, вернусь — поженимся. Только докажи мне, что любишь». Вот и доказала. А теперь вот сидит и ждет.
Из армии он писал редко. Первое письмо пришло через три месяца, потом еще через два. А когда она написала, что беременна, ответ пришел только через месяц. Короткий: «Вернусь — разберемся. Ты главное жди». А что значит «разберемся»? Женится или прогонит? Агрофена гнала эти мысли, но они возвращались снова и снова.
Она вытерла слезы, налила кипятку, бросила туда щавеля, что нарвала у крыльца, и выпила этот пустой чай, заедая луком. Есть хотелось невыносимо. Мясо снилось ей по ночам — жареное, пареное, с картошкой и подливой. А днем она перебивалась тем, что росло на огороде: морковка, свекла, зелень.
В тот день, когда она решила идти в лес, на базар приехали мужики из дальней деревни и сказали, что в бору грибов полно. Белые, подберезовики, маслята — хоть косой коси. Агрофена подумала: если набрать грибов, можно насолить, насушить, и тогда зимой будет еда. Да и продать можно, если кто купит. Значит, надо идти.
Она достала корзинку — большую, плетеную, с ней еще бабка ходила. Положила на дно чистую тряпицу, сверху сунула краюху хлеба, которую берегла два дня, отщипывая по крошке. Вдруг в лесу проголодается. Взяла нож, спички — мало ли что, и надела старые бабкины сапоги, потому что свои жали.
За калиткой ее окликнули. Это была Васькина мать, тетка Нюра. Она стояла у своего забора, подперев бока, и смотрела на Агрофену с прищуром.
— Ты это куда наладилась, с таким пузом-то? — спросила она не здороваясь.
— В лес, теть Нюр, за грибами, — ответила Агрофена, стараясь говорить спокойно.
— За грибами? — тетка Нюра хмыкнула. — Ты бы лучше дома сидела, чем по лесам шастать. Неровен час, родишь там, в лесу-то. Кто тебя искать будет?
— А кто меня здесь искать будет? — горько ответила Агрофена. — Все равно одна. А грибы нужны. Есть нечего.
Тетка Нюра поджала губы, хотела что-то сказать, но махнула рукой и ушла в калитку. Агрофена пошла дальше. За деревней начинался луг, а за ним — лес. До леса идти было с полчаса, и она шла медленно, отдыхая через каждые сто шагов.
Лес встретил ее прохладой и запахом прелой листвы. Под ногами хлюпала роса, в воздухе пахло грибами и сыростью. Агрофена пошла по знакомой тропинке, которой водила ее бабка. Здесь всегда росли белые, если знать места.
Она наклонялась, срезала грибы, клала в корзину. Ныла спина, но она терпела. Грибов попадалось много, и это радовало. Она уже набрала с полкорзины, когда почувствовала, что внизу живота что-то тянет сильнее обычного.
Сначала она не придала значения. Думала, просто устала. Но боль нарастала, становилась острой, схваткообразной. Агрофена остановилась, прислушалась к себе. Живот каменел, потом отпускал, и снова накатывало.
— Только не сейчас, — прошептала она. — Только не здесь.
Она огляделась. До деревни было далеко — не дойти. Кричать бесполезно, никто не услышит. Лес стоял глухой, темный, и только птицы перекликались где-то высоко.
Схватки становились чаще. Агрофена поняла, что это началось. Роды. Она опустилась на колени, потом на четвереньки, пытаясь перетерпеть боль. Страх ледяной волной накрыл ее. Она одна, в лесу, и никто не придет на помощь.
— Господи, помилуй, — зашептала она. — Матерь божья, спаси.
Она поползла вперед, сама не зная куда. Ноги не слушались, руки хватались за траву, за корни. И вдруг впереди, в овраге, она увидела темный провал — расщелину в земле, похожую на вход в небольшую пещеру. Корни деревьев свисали сверху, закрывая вход, но протиснуться можно.
Агрофена подумала: там хоть укрытие от ветра и зверей. Она не знала, кто там живет, но сил идти дальше не было. Она подползла к расщелине, заглянула внутрь. Темнота, пахнет сыростью и зверем. Но выбора нет. Она протиснулась боком, втянув живот, и оказалась внутри.
Глаза привыкли к темноте не сразу. Сначала она увидела только очертания: стены из земли и корней, пол, устланный сухой травой и шерстью. А потом она увидела их. Два желтых глаза, горящих в темноте.
Агрофена замерла. Сердце ухнуло в пятки. Волчица. В пещере лежала волчица. Большая, серая, с тяжелым, раздувшимся животом, и смотрела на нее.
Секунды тянулись бесконечно. Агрофена не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. Волчица не рычала, не скалилась. Она лежала, тяжело дыша, и в ее глазах была не злоба, а боль. Такая же боль, как у самой Агрофены.
Волчица тоже рожала.
Агрофена поняла это вдруг, каким-то внутренним чутьем. Она медленно, очень медленно опустилась на подстилку, не сводя глаз со зверя. Волчица следила за каждым ее движением, но не нападала.
— Ты тоже мучаешься, — прошептала Агрофена. — Бедная ты.
Она протянула руку, сама не понимая, зачем. Волчица дернула ухом, но осталась лежать. Агрофена коснулась ее бока. Шерсть была жесткая, горячая, под рукой дрожали мышцы. Волчица зарычала тихо, предупреждающе, но не укусила.
— Тихо, тихо, — шептала Агрофена, гладя ее по спине. — Я не обижу. Мы обе тут... обе.
Боль снова скрутила ее, и она застонала, прижимаясь к теплому боку волчицы. Волчица лизнула ее руку шершавым языком. И в этом жесте было что-то такое древнее, материнское, что Агрофена разрыдалась — беззвучно, уткнувшись лицом в серую шерсть.
Так они и лежали: две самки, две матери, две роженицы, в тесной пещере, согревая друг друга теплом своих тел. Волчица иногда облизывала ее лицо, словно успокаивая, а Агрофена гладила ее живот, чувствуя, как там шевелятся волчата.
Но силы уходили. Боль становилась невыносимой. Агрофена понимала, что роды идут неправильно — слишком долго, слишком больно. Она попыталась сесть, но перед глазами поплыло. Кровь? Она не знала. Только чувствовала, что слабеет.
— Вася, — позвала она в пустоту. — Вася, прости...
Волчица забеспокоилась, завозилась рядом, лизнула ее в щеку. Агрофена видела ее глаза уже сквозь пелену. Желтые, тревожные.
— Не уходи... — прошептала она волчице. — Побудь со мной...
Где-то далеко, над лесом, закричала птица. А может, это кричала она сама. Агрофена уже не понимала. Она проваливалась в темноту, чувствуя только тепло волчьего бока и запах шерсти, земли и крови.
Последнее, что она услышала, был далекий волчий вой — тоскливый, долгий, зовущий. Или это ей показалось?
Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала Агрофена почувствовала тепло — ровное, сухое, непохожее на сырой холод пещеры. Потом услышала потрескивание дров в печи и чей-то негромкий голос. Открыть глаза было трудно, веки словно налились свинцом.
Она всё-таки заставила себя разомкнуть ресницы. Над ней был деревянный потолок, чисто выскобленные доски, тусклый свет лучины. Изба. Чья-то изба. Агрофена попыталась приподняться, но резкая боль внизу живота скрутила её, и она застонала.
— Лежи, лежи, — раздалось рядом. — Не вставай. Рано ещё.
Она повернула голову. На табурете возле кровати сидел мужчина лет сорока, с тёмной бородой, в простой холщовой рубахе. В руках он держал кружку с чем-то парящим. Глаза у него были спокойные, усталые.
— Где я? — голос Агрофены прозвучал хрипло, чужим.
— У меня. Я Фёдор, лесник. Ты в моей избе, в лесу.
Агрофена заморгала, пытаясь вспомнить, что случилось. Лес, грибы, боль, пещера, волчица. Волчица!
— Там... там волки... — она дёрнулась, но Фёдор мягко удержал её за плечо.
— Тихо. Нет уже там никого. Всё кончилось.
— А ребёнок? — выдохнула Агрофена, и вдруг ужас ледяной иглой пронзил сердце. Она опустила глаза вниз. Живота не было. Только тугая повязка из чистой холстины на том месте, где ещё недавно шевелился её малыш.
Фёдор проследил за её взглядом и кивнул.
— Жив твой ребёнок. Не волнуйся. Спит.
— Можно... можно посмотреть?
— Спит он, говорю. Наглядишься ещё. Ты сначала сама оклемайся. Три дня без памяти лежала.
— Три дня? — Агрофена не поверила. — Как три дня?
— А вот так. Я тебя в овраге нашёл, возле волчьего логова. Ты уж прости, что без спросу, но пришлось тебя сюда тащить и резать. Ребёнок у тебя неправильно лежал, поперёк. Если б не я, померли бы вы оба. Я в войну в госпитале санитаром был, насмотрелся, кое-чему научился. Вот и пригодилось.
Агрофена слушала и не верила. Её резали? В лесу? Этот мужик сделал ей операцию? Она хотела испугаться, но почему-то страха не было. Была только слабость и странное спокойствие оттого, что всё уже позади.
— А волчица? — вдруг спросила она. — В пещере волчица была. Серая, большая...
Фёдор помрачнел, отвёл взгляд.
— Была. Мёртвая уже, когда я подошёл. Видать, тоже рожала, да не смогла. Истекла кровью. А рядом с ней ты лежала, и в тебе ещё теплилась душа. Чудо, что волки тебя не тронули. Стая, видно, приходила, но не тронула. Странно это.
Агрофена вспомнила жёлтые глаза, тёплый бок, шершавый язык на своей щеке. На глазах выступили слёзы.
— Она меня лизала, — прошептала Агрофена. — Она меня жалела. И я её гладила. Мы вместе... вместе рожали.
Фёдор покачал головой.
— Чудеса. Зверь есть зверь, а тут такое. Может, материнство и в звере человеческое будит. Ладно, ты полежи, я похлёбку согрею. Есть-то небось хочешь?
— Хочу, — призналась Агрофена и вдруг испугалась: — А кормить? Ребёнка кормить надо. У меня молоко...
— Придёт молоко. Ты пока слаба. Я его козьим молоком пою, развожу чуть водой. Справимся.
Фёдор вышел в другую половину избы, а Агрофена осталась лежать, глядя в потолок и пытаясь осмыслить всё, что случилось. Она жива. Ребёнок жив. Мальчик, сказал лесник? Значит, сын. Васькин сын. Или уже не Васькин? Теперь только её.
Мысли путались, в голове шумело, и вскоре она снова провалилась в сон.
Проснулась оттого, что кто-то тихо скулил. Звук был тонкий, жалобный, похожий на щенячий. Агрофена открыла глаза. В избе горел огонь в печи, за окном было темно. Значит, ночь. Скулёж доносился из соседней комнаты, откуда тянуло теплом и ещё каким-то звериным запахом.
Она прислушалась. Вроде бы слышался и детский всхлип — её сын. Агрофена, стиснув зубы от боли внизу живота, приподнялась, свесила ноги с кровати. Голова закружилась, но она удержалась, ухватившись за край. Накинула тулуп, что лежал в ногах, и, держась за стены, пошла на звук.
Дверь в другую комнату была приоткрыта. Агрофена толкнула её и замерла на пороге.
Посреди комнаты, на полу, на огромной волчьей шкуре, стояла плетёная люлька — старая, рассохшаяся, видно, давно ждавшая своего часа. В люльке, закутанный в чистые тряпицы, посапывал её сын. Маленький, красненький, сморщенный, как все новорождённые. Но не это заставило Агрофену вцепиться в дверной косяк.
Рядом с люлькой, положив тяжёлую морду на край, лежала огромная серая волчица. Та самая. Живая. Она медленно повернула голову и посмотрела на Агрофену жёлтыми глазами. Взгляд был спокойный, даже ласковый. А у её бока, прижимаясь к тёплому материнскому животу, возились трое слепых волчат. Они тыкались мордочками в шерсть, искали молоко, пищали.
Агрофена не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле.
— Не бойся, — раздалось за спиной. Фёдор стоял в дверях, опираясь на косяк. — Это Серая. Выжила. Видать, крепкая оказалась. Я когда тебя нашёл, она ещё дышала. Забрал обеих. Её еле отходил, травы всякие прикладывал, раны зашивал. И твоего парня она кормила, когда у тебя молока не было. Сама чуть не померла, а кормила. Своих тоже.
Агрофена перевела дыхание.
— Как же... как она здесь? Она же дикая...
— Дикая, — согласился Фёдор. — А вот не ушла. Я её в сарае положил, она оклемалась, а как встала на лапы — в лес собралась. Я дверь открыл, иди, мол. А она походила вокруг избы, потом к двери вернулась, села и смотрит. И так три дня. Волчата у неё слепые, без неё погибнут. А у тебя парень без молока. Вот она и выбрала. Теперь вот здесь живёт. Ты как? Не против?
Агрофена перевела взгляд на волчицу. Серая моргнула, лизнула спящего Ваню в макушку, и от этого простого, такого материнского жеста у Агрофены защипало в носу.
— Она его... она его лижет, как своего, — прошептала Агрофена.
— Так и есть, — кивнул Фёдор. — Своим считает. Ты не смотри, что зверь. Материнское сердце и у зверя есть. Она своих потерять боялась, вот и приняла твоего. А твой, видать, тоже её чует. Когда плачет, она подходит — затихает.
Агрофена сделала шаг вперёд, осторожно, боясь спугнуть волчицу. Серая следила за ней, но не рычала. Тогда Агрофена протянула руку и коснулась её головы. Шерсть была жёсткая, тёплая, пахла лесом. Волчица закрыла глаза и тихо вздохнула.
— Спасибо тебе, — сказала Агрофена. — За него спасибо.
Она заглянула в люльку. Сын спал, смешно нахмурив бровки. Рядом с его головой лежала волчья морда, и это было так дико и так правильно, что у Агрофены сжалось сердце.
Фёдор подошёл ближе, глянул на эту картину и тихо сказал:
— Чудны дела твои, Господи. Волчица человеческого детёныша выходила. Теперь они одна семья. И ты, выходит, тоже в этой семье.
Агрофена оглянулась на него:
— А вы? Вы тоже с нами?
Фёдор усмехнулся в бороду:
— Я при стае буду. Вроде как дед. Место у меня здесь, в лесу, одному тоскливо. А теперь вон оно как... шумно станет.
Волчата под боком у Серой завозились, запищали громче. Серая открыла глаза, повернула голову, лизнула одного, другого. Они жадно припали к соскам. Агрофена смотрела на них и вдруг почувствовала, как по телу разливается тепло — пришло молоко.
— Мне бы его покормить, — сказала она, кивая на сына.
— Так бери, — Фёдор ловко подхватил люльку и поставил её на лавку, рядом с печкой. — Садись вот сюда, на шкуру, мягко. Я пока похлёбку догрею. Есть будешь.
Агрофена села, взяла сына на руки. Он был лёгкий, тёплый, пах молоком и ещё чем-то неуловимым — может, волчьей шерстью. Приложила к груди. Малыш сразу захватил сосок и зачмокал, причмокивая и посапывая. Агрофена смотрела на него и не могла насмотреться.
Серая поднялась, подошла поближе, легла рядом, положив голову на вытянутые лапы, и следила за кормлением жёлтыми глазами. Волчата, оставшись без матери, запищали громче. Серая придвинула их к себе лапой, они нащупали соски и затихли.
Так они и сидели: две матери, два выводка, у печки, в лесной избе. И было в этом что-то первобытное, древнее, словно так и должно быть.
Фёдор поставил перед Агрофеной миску с дымящейся похлёбкой из крупы и грибов, положил ложку.
— Ешь. Потом спать. Силы береги.
— А как его звать? — спросила Агрофена, глядя на сына. — Я не придумала ещё.
— Ну, придумаешь. Время есть.
— Иван, — сказала вдруг Агрофена. — В честь деда, бабкиного мужа. Пусть будет Ваня.
— Доброе имя, — кивнул Фёдор. — Крепкое.
Ваня уснул у груди, выпустив сосок, и Агрофена завернула его в пелёнку, положила обратно в люльку. Рядом тут же устроилась Серая, сунула морду в люльку, обнюхала малыша и удовлетворённо вздохнула.
— Она сторожить будет, — сказал Фёдор. — Не сомневайся. Ни одна мышь не подойдёт.
Агрофена доела похлёбку, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. Потом, уставшая, но умиротворённая, перебралась на кровать. Фёдор поправил лучину, вышел во двор проверить скотину. А она лежала и слушала, как в соседней комнате возятся волчата, как посапывает во сне Ваня, как трещит огонь в печи.
У неё не было ничего: ни дома, ни мужа, ни денег. Но было это — тепло, еда, защита. И была странная семья: лесник, волчица, три волчонка и её сын. Может, это и есть то самое счастье, о котором она мечтала? Только пришло оно не в том обличье, какого ждала.
Закрывая глаза, Агрофена подумала о Ваське. Где он сейчас? Что делает? Вспоминает ли о ней? А если вспомнит и придёт — что тогда? Возьмёт ли он её с сыном в свой дом, где мать, где люди, где осуждение? Или лучше остаться здесь, в лесу, где никто не тычет пальцем, где звери добрее людей?
Ответа она не знала. И, проваливаясь в сон, вдруг услышала далёкий волчий вой. Тоскливый, долгий. Серая в соседней комнате подняла голову и коротко ответила. Вой затих. Лес принял их.
Месяц пролетел как один день. Агрофена окрепла, раны на животе затянулись почти без следа — Фёдор каждое утро мазал их какой-то пахучей мазью из трав, и боль уходила. Она уже вовсю помогала по хозяйству: топила печь, доила козу, мела полы, стирала пелёнки в корыте. Только за дровами не ходила — Фёдор не пускал, говорил, что рано ещё тяжести таскать.
В избе установился свой порядок. Утром, едва начинал брезжить свет, в дверь скреблись когти. Серая являлась ровно в один и тот же час, садилась на пороге и ждала. Агрофена уже не боялась, открывала, наливала в глиняную плошку парного козьего молока и ставила на пол. Волчица пила аккуратно, не проливая ни капли, потом облизывалась и проходила в горницу, где в люльке посапывал Ваня.
Она ложилась рядом с люлькой, клала тяжёлую морду на край и замирала. Волчата — их Агрофена назвала Серый, Рыжий и Черныш — возились тут же, тыкались в мать, лезли к люльке. Серая терпеливо сгребал их лапой обратно, но стоило ей задремать, как они снова карабкались к Ване и принимались облизывать ему руки и лицо.
Ваня не плакал. Агрофена замечала это с удивлением и тревогой. Он просыпался, открывал глаза, и если рядом была Серая или волчата — лежал тихо, только перебирал пальцами их шерсть. Плакал он только по делу: когда хотел есть или когда мокрые пелёнки мешали. И затихал мгновенно, стоило волчице ткнуться носом в его животик.
— Странный он у тебя, — как-то сказал Фёдор, глядя, как Ваня тянет ручки к морде Серой. — Спокойный очень. Другие дети орут без умолку, а этот будто понимает, что к чему.
— Может, оттого, что родился не как все? — тихо спросила Агрофена. — В лесу, с волками...
— Может, и оттого, — согласился лесник. — Ты на него посмотри, когда он на улице.
А на улице стояла уже глубокая осень. Листья облетели, по утрам хрустел первый ледок на лужах, а по ночам подмораживало так, что вода в ведре замерзала. Агрофена кутала Ваню в тёплое одеяльце, сверху накрывала тулупом, но стоило ей отвернуться, как Серая стаскивала с него одеяло носом.
— Ты что делаешь? — всплеснула руками Агрофена в первый раз. — Застудишь!
Но волчица только взглянула на неё жёлтыми глазами и лизнула Ваню в голый живот. Мальчик засмеялся — впервые засмеялся так звонко, что у Агрофены сердце зашлось от радости. А Серая довольно заурчала и подтолкнула его носом к волчатам.
С тех пор Агрофена заметила: Ваня не мёрз. Он мог лежать на полу, на волчьей шкуре, в одной рубашонке, и не капризничать. Кожа у него была тёплая, румянец на щеках горел, а носик оставался горячим. Фёдор только головой качал.
— В нём кровь играет, — говорил он. — Непростая кровь. Лесная.
К волчатам Ваня относился как к братьям. Когда они подросли и перестали сосать мать, Фёдор стал подкармливать их кашей и молоком. Ваня сидел тут же на шкуре, волчата толкались вокруг него, и он хватал их за уши, за хвосты, тащил в рот их лапы. Они не кусались в ответ, только повизгивали и лизали его лицо.
Серая наблюдала за этой вознёй со стороны, и в её жёлтых глазах Агрофена видела такое спокойствие и удовлетворение, будто всё идёт как надо.
Однажды вечером, когда за окнами уже стемнело и Фёдор зажёг лучину, Агрофена вышла на крыльцо подышать перед сном. Ваня спал в люльке, волчата возились у печки, Серая дремала рядом. Агрофена завернулась в платок и села на ступеньку.
Тишина стояла необыкновенная. Ни ветерка, ни шороха. Луна ещё не взошла, и лес чернел сплошной стеной, непроглядной, страшной. Агрофена смотрела в эту темноту и думала о том, как странно сложилась её жизнь. Ещё недавно она была одна в пустой избе, с голодным животом и страхом перед завтрашним днём. А теперь у неё есть сын, есть дом, есть даже волчья семья. И Фёдор... добрый, молчаливый, заботливый.
Она уже поднялась, чтобы идти в избу, как вдруг увидела в темноте огоньки. Два, четыре, шесть... Жёлтые огоньки горели в черноте леса, не двигаясь, глядя прямо на неё.
Агрофена замерла. Сердце ухнуло в пятки. Волки. Настоящие, дикие, лесные волки. Их было много — она сбилась со счёта, глаз насчитала не меньше десятка.
— Фёдор, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Фёдор...
Дверь позади скрипнула. Лесник вышел на крыльцо, встал рядом, глянул в темноту. В руках у него было ружьё.
— Не бойся, — сказал он тихо. — Не тронут.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Фёдор шагнул вперёд, спустился с крыльца и пошёл прямо на огоньки. Агрофена хотела крикнуть, остановить, но голос пропал. Она видела, как его фигура удаляется, как огоньки приближаются, и вдруг лесник остановился, поднял руку и замер.
Волки вышли на опушку. Они были огромные — крупнее Серой, с густой шерстью, горящими глазами. Вожак, седой, со шрамом через всю морду, ступил вперёд и сел, глядя на Фёдора. Остальные замерли за ним полукругом.
— Чего пришли? — спросил Фёдор негромко, но в тишине его голос прозвучал отчётливо.
Вожак повёл ухом, перевёл взгляд с лесника на избу. На окно, за которым горел свет. Там спал Ваня.
— Почуяли, — кивнул Фёдор сам себе. — Ладно. Смотрите.
Он посторонился, и волки — все разом — уставились на окно. Они сидели неподвижно, только ноздри раздувались, втягивая воздух. Прошла минута, другая. Потом вожак коротко взвыл — не грозно, а как-то призывно, и первым скрылся в лесу. Остальные потянулись за ним. Через несколько мгновений опушка опустела.
Агрофена выдохнула, только сейчас поняв, что всё это время не дышала.
— Кто это был? — спросила она, когда Фёдор вернулся на крыльцо.
— Стая. Здешняя, лесная. Они тут хозяева.
— Чего им надо?
Фёдор помолчал, глядя в темноту, потом повернулся к ней. Лицо у него было серьёзное, даже суровое.
— Пойдём в избу. Разговор есть.
Они сели у печки. Фёдор подбросил дров, огонь загудел веселее. Серая подняла голову, посмотрела на хозяина, потом снова уткнулась мордой в лапы. Волчата спали кучей у её бока.
— Двадцать лет я тут живу, — начал Фёдор негромко. — Один. Ни жены, ни детей. Раньше в деревне жил, да не срослось. Ушёл в лес, построил избу, думал — доживать век. А лес не отпускает. Знаешь, бывает так: придёшь на место, сядешь, и будто кто-то рядом есть? Будто смотрят?
Агрофена кивнула. Она сама это чувствовала — лес живой, дышащий.
— Я с волками договорился, — продолжал Фёдор. — Не сразу, долго шло. Они меня сначала за чужого считали, обходили стороной. А потом я волчицу спас, ту, что первой ко мне пришла. Раненую нашёл, выходил. Она ушла, а через год вернулась с молодыми. И с тех пор так и живём. Я их не трогаю, они меня. И лес стерегут вместе со мной. Если кто чужой — браконьеры али люди лихие — они мне знак дают. А я уж решаю.
— Сегодня они зачем приходили? — спросила Агрофена, хотя уже догадывалась.
— На Ваню твоего смотреть. Они чуют в нём кровь.
— Какую кровь?
Фёдор помолчал, подбирая слова.
— Ты вспомни, где ты рожала. В логове, рядом с волчицей. Вы с ней в одной беде были, одной болью друг друга питали. Души ваши в тот миг перемешались, кровь смешалась — не по-настоящему, а так... тонко, по-звериному. Твой сын для неё — свой. Для Серой — свой. А раз свой для неё, значит, для всей стаи — свой. Но не просто свой. Они в нём вожака чуют. Маленького, слабого ещё, но вожака.
Агрофена похолодела.
— Какого вожака? Он же человек!
— Он и человек, и часть леса теперь, — Фёдор вздохнул. — Ты пойми, волки не ошибаются. Они нутром чуют, кого слушаться, а кого грызть. Они пришли засвидетельствовать почтение. Показать, что принимают его. И меня заодно.
Агрофена посмотрела на спящего сына. Розовощёкий, упитанный, он мирно посапывал в люльке, а рядом с ним лежала волчья морда, охраняя его сон. Это было так дико и так правильно одновременно, что у неё защемило сердце.
— Что же теперь будет? — спросила она тихо.
— Жить будете. Я вас не гоню. Места всем хватит. Только запомни: если уйдёшь в деревню, к людям, назад дороги не будет. Волки тебя не примут обратно, если раз отринешь. Они один раз доверяют. Серая доверилась. Стая доверилась. Теперь твой черёд.
Агрофена молчала долго. Она думала о Ваське, о деревенских бабах, о матери Васьки, которая не захотела даже разговаривать с ней. Вспомнила пустую избу, голод, холод, одиночество. И рядом с этим — тёплую избу Фёдора, сына на руках, волчицу, которая её не бросила.
— Я не уйду, — сказала она наконец. — Здесь мой дом теперь. Здесь его дом.
Она кивнула на Ваню. Фёдор кивнул в ответ, поднялся, подкинул ещё дров в печь.
— Ну, стало быть, так и живём. А там видно будет.
Ночью Агрофене приснился странный сон. Будто идёт она по лесу, а вокруг не деревья, а люди стоят. И все на неё смотрят, пальцем показывают, шепчутся. А она идёт и видит впереди поляну, а на поляне — волки. Много волков. Сидят кругом, а в середине круга Ваня, совсем ещё маленький, голенький, и волки подходят к нему и лижут ему руки и ноги. А она стоит в стороне и не может подойти — не пускают. И так ей страшно становится, так одиноко, что она кричать начинает.
Проснулась оттого, что Серая лижет ей руку. Волчица стояла рядом с кроватью, смотрела жёлтыми глазами, и в этом взгляде было что-то такое успокаивающее, что Агрофена обняла её за шею и заплакала беззвучно, уткнувшись в жёсткую шерсть.
— Спасибо, что ты есть, — шептала она. — Спасибо, что не бросила.
Серая лизнула её в щеку и отошла к люльке, где завозился проснувшийся Ваня. Агрофена вытерла слёзы и пошла кормить сына. Новый день начинался, и в этом дне не было места прошлому.
За окном светало. Над лесом вставало солнце, золотя верхушки сосен. Где-то далеко, в глубине чащи, коротко взвыл волк — и смолк. Ему никто не ответил. Лес принял новую жизнь.
Год пролетел как один миг. Агрофена и сама не заметила, как минула зима, за ней весна, лето, и снова потянуло осенней прохладой. Ваня рос не по дням, а по часам. К году он уже твёрдо стоял на ножках и делал первые шаги, держась за шерсть Серой или за лапу кого-нибудь из волчат. Волчата вымахали в крупных молодых волков — Серый, Рыжий и Черныш теперь сами выходили на охоту вместе с матерью, но каждый раз возвращались в избу, к Ване.
В избе стало тесно. Фёдор пристроил сени, расширил горницу, сложил новую печь. Агрофена управлялась по хозяйству, доила коз, кормила кур, которые Фёдор привёз откуда-то из дальней деревни. Жили сытно, не голодали. Фёдор знал лес, умел охотиться, ставить силки, собирать грибы и ягоды. Агрофена солила, сушила, варила варенье.
Но чем сытнее и спокойнее становилась жизнь, тем чаще Агрофена ловила себя на мысли: а как там люди? Как там деревня? Что с Васькой? Вернулся ли он из армии? Ждёт ли её? Или забыл?
Она не говорила об этом Фёдору, но он сам однажды заметил её задумчивость.
— Ты всё о прошлом думаешь? — спросил он, когда они сидели вечером у печи. Ваня возился на полу с волчатами, Серая дремала рядом.
Агрофена вздохнула.
— Думаю. Грешно не думать. Там ведь жизнь моя осталась. Изба бабкина, хозяйство... Может, Васька вернулся, ищет меня?
— Ищет, — усмехнулся Фёдор. — Если б искал, нашёл бы. Деревня небось языками треплет, где ты, что с тобой. Слухи до него дошли бы.
— А вдруг не дошли? — с надеждой спросила Агрофена.
Фёдор покачал головой, но спорить не стал.
— Твоя воля. Захотела бы уйти — не держу. Только помни, что я говорил. Волки один раз доверяют. Если уйдёшь, назад дороги может не быть.
Агрофена замолчала. Она смотрела на сына, на волков, на лесника, и сердце разрывалось на части. Здесь было тепло, сытно, спокойно. Там — неизвестность, но там и люди. Там можно жить как все, а не прятаться в лесу.
Решилась она внезапно. В одно утро, когда Фёдор ушёл проверять силки, Агрофена одела Ваню, завернула его в тёплый платок, взяла корзинку — ту самую, с которой ходила за грибами год назад — и вышла на крыльцо. Серая сидела у двери, смотрела на неё жёлтыми глазами.
— Я скоро, — сказала Агрофена, не веря своим словам. — Я только посмотрю. Вернусь.
Волчица не шелохнулась. Она проводила Агрофену взглядом до опушки и осталась сидеть на крыльце, как каменная.
Лес встретил её знакомой тропой. Агрофена шла быстро, почти бежала, боясь передумать. Ваня сидел у неё на руках, вертел головой, принюхивался. Он никогда ещё не выходил за пределы поляны возле избы, и лес был для него новым, незнакомым миром.
— Не бойся, маленький, — шептала Агрофена. — Там люди. Такие же, как мы. Они не обидят.
Она сама не верила в то, что говорила, но упрямо шла вперёд.
Деревня показалась неожиданно. Вынырнула из-за поворота — те же избы, те же огороды, те же заборы. Агрофена остановилась на пригорке, переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле. Запахло дымом, навозом, чем-то родным и чужим одновременно.
Она спустилась к крайней избе. Там, у калитки, стояла тётка Марфа — та самая, что когда-то прошла мимо неё с бельём. Увидев Агрофену, она выронила вязанку хвороста и перекрестилась.
— Свят, свят, — забормотала она. — Агрофена? Ты? Живая?
— Живая, тёть Марф, — ответила Агрофена, стараясь улыбнуться. — А вы что, думали, померла?
— Да слухи ходили... В лесу, говорили, сгинула. Волки съели.
— Не съели, как видите.
Тётка Марфа перевела взгляд на Ваню. Мальчик смотрел на неё немигающим взглядом, и от этого взгляда бабе стало не по себе.
— А это... это кто ж? — спросила она, пятясь к калитке.
— Сын мой. Ванин. Васькин, стало быть.
— Васькин? — тётка Марфа всплеснула руками. — Так Васька-то, он ведь... он уж год как вернулся. Женился. На Нинкиной племяннице, из райцентра. Свадьба была, гуляли всей деревней.
Агрофена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она схватилась за забор, чтобы не упасть.
— Женился? — переспросила она чужим голосом.
— А то! — тётка Марфа, оправившись от испуга, с удовольствием принялась рассказывать. — Девка видная, с образованием, в сельпе теперь работает. А ты как же? Ты ж говорила, от него ребёнок? Ну, Васька сказал, что ничего не знает, что, может, ты и сама где нагуляла. Мать его так и сказала: беспутная, мол, была, такой и осталась. Ты уж прости, Агрофена, но правда глаза колет.
Агрофена молчала. Ваня на руках завозился, захныкал — почувствовал её состояние. Она прижала его крепче, развернулась и пошла по улице, сама не зная куда. Ноги принесли к знакомой избе — Васькиному дому. Та же калитка, те же окна, только занавески новые, белые.
Она постояла, глядя на закрытую дверь, и уже хотела уйти, когда калитка скрипнула и вышла она — тётка Нюра, Васькина мать. Увидела Агрофену, остолбенела, потом лицо её перекосилось от злости.
— Ты? — зашипела она. — Ты как смела явиться? Ходишь тут, позоришь! Мало нам позора было? Вся деревня пальцем показывала: у Нюрки сын сироту обрюхатил и в армию сбежал! А теперь ты с выкормышем своим припёрлась, чтоб денег просить?
— Я не за деньгами, — тихо сказала Агрофена. — Я Васю увидеть хотела. Спросить, помнит ли он, что обещал.
— Обещал? — тётка Нюра расхохоталась. — Да кто ты такая, чтоб ему обещать? Девка беспутная, с кем попало путалась, а теперь дитё подкидываешь! Нет тут твоего Васи! И не было никогда! Убирайся, пока милицию не позвала!
Из избы вышел Васька. Агрофена узнала его сразу — тот же русый чуб, те же серые глаза. Только смотрели эти глаза теперь неласково, испуганно, зло. За ним в дверях показалась молодайка — полная, румяная, в цветастом платке.
— Вася, — выдохнула Агрофена. — Вася, это я. Это сын твой. Посмотри на него.
Васька перевёл взгляд на Ваню. Мальчик смотрел на него в упор, не мигая, и в этом взгляде было что-то такое, отчего Васька попятился.
— Не мой он, — сказал он хрипло. — Откуда я знаю, от кого ты родила? Вон, говорят, ты в лесу с лесником живёшь, с волками. Может, от волка и родила.
Молодка за спиной хихикнула. Агрофена побледнела, но с места не сдвинулась.
— Ты знаешь, что от тебя. Ты сам просил доказать любовь. Я доказала. А ты, выходит, слова назад берёшь?
— Ничего я не беру, — Васька отвернулся. — Уходи. Нет у меня к тебе разговора.
— Вася, — Агрофена шагнула вперёд. — Он твой. Кровь твоя. Посмотри на него. У него твои глаза.
Тётка Нюра заслонила сына:
— Сказано тебе — убирайся! Позорница! Лесная ведьма!
Она толкнула Агрофену в грудь. Агрофена пошатнулась, прижимая Ваню. Мальчик вдруг дёрнулся, вывернулся из её рук и оказался на земле. Он встал на ножки и замер, глядя на тётку Нюру. И тогда произошло то, от чего у всех, кто был на улице, волосы встали дыбом.
Ваня завыл.
Это не был детский плач. Это был настоящий волчий вой — тоскливый, протяжный, леденящий душу. Он поднял голову к небу и выл, и в этом вое было столько боли и злобы, что у Агрофены подкосились ноги.
— Господи! — закричала тётка Нюра и шарахнулась в калитку. — Оборотень! Ведьма родила оборотня!
Васька побелел как мел, попятился, споткнулся о порог и упал. Молодка завизжала и захлопнула дверь.
А Ваня всё выл. И вдруг со всех концов деревни ему начали отвечать собаки. Сначала одна, потом вторая, потом целая свора залилась лаем с подвывом. А из леса, из-за околицы, донёсся ответ — настоящий волчий хор. Стая отзывалась на зов своего маленького вожака.
Агрофена подхватила сына на руки, прижала к себе.
— Тихо, тихо, — зашептала она. — Всё хорошо, маленький. Не надо. Не надо.
Ваня замолчал так же внезапно, как и начал. Он уткнулся носом матери в шею и затих. Но в деревне уже началась паника. Захлопали ставни, загремели засовы, кто-то кричал, что волки идут, кто-то звал милицию.
Агрофена пошла прочь. Она шла по улице, а люди прятались от неё по домам, крестились, плевали вслед. У крайней избы стояла тётка Марфа, и когда Агрофена поравнялась с ней, та перекрестила её и прошептала:
— Иди, девка. Иди от греха. Нет тебе здесь места. И не было никогда.
Агрофена вышла за околицу и остановилась на пригорке, откуда начала свой путь в деревню. Обернулась. Деревня как деревня — избы, огороды, дым из труб. Только чужая теперь, навсегда чужая.
Она посмотрела на Ваню. Он спал у неё на руках, утомлённый, доверчивый, маленький.
— Прости меня, сынок, — прошептала Агрофена. — Это я виновата. Поверила людям. А люди хуже зверей.
Она повернулась и пошла в лес. Тропа вела её обратно — к Фёдору, к волкам, к дому. Шла долго, уже смеркалось, когда она вышла к знакомой поляне. На крыльце избы сидела Серая. Она не убежала встречать, не заскулила от радости. Просто сидела и смотрела жёлтыми глазами, как Агрофена поднимается на крыльцо.
— Я вернулась, — сказала Агрофена, садясь рядом. — Прости. Больше не уйду.
Серая лизнула её руку. Из-за двери высунулась волчья морда — Серый, потом Рыжий, потом Черныш. Они обступили её, обнюхали Ваню, замахали хвостами. В избе зажегся свет — Фёдор ждал.
— Я же говорил, — сказал он, выходя на крыльцо. — Не место тебе там.
— Знаю, — ответила Агрофена. — Теперь знаю.
Она вошла в избу, положила Ваню в люльку. Волки устроились рядом, как всегда. Серая легла у порога, положив морду на лапы. В избе было тепло, пахло хлебом и травами. Агрофена села на лавку и долго смотрела на огонь в печи.
— А что теперь будет? — спросила она наконец.
— Жить будем, — ответил Фёдор. — Как жили. Только теперь уж точно знай: люди к тебе с добром не придут. Будут бояться, будут звать ведьмой, будут сказки рассказывать. Ты готова к этому?
— А мне всё равно, — тихо сказала Агрофена. — Моя стая здесь.
За окном завыли волки. Не страшно, не тревожно — протяжно, торжественно, будто пели гимн лесу и ночи. Серая подняла голову и коротко ответила. Ваня во сне улыбнулся.
Агрофена закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, что дома. По-настоящему дома.
Три года минуло с того дня, как Агрофена вернулась из деревни в лес. Три долгих года, за которые изменилось всё и не изменилось ничего. Ваня подрос, превратился в крепкого мальчугана с серыми глазами и светлым чубом — вылитый Васька, только взгляд другой. Чужой, лесной, внимательный. Таким взглядом звери смотрят, когда решают, опасен ли ты.
Фёдор к тому времени совсем состарился. Лесная жизнь не щадит, годы брали своё. В одно зимнее утро Агрофена нашла его на крыльце — сидел, опершись спиной о косяк, и смотрел на лес. Мёртвыми уже глазами, но с улыбкой на лице.
— Прощай, Фёдор Михалыч, — сказала Агрофена и заплакала в первый раз за долгое время. Даже когда Васька отрёкся, она не плакала. А тут сидела на снегу, держала его холодную руку и выла тонко, по-бабьи.
Хоронили его волки. Агрофена не смогла бы выкопать могилу в мёрзлой земле, да и незачем было. Стая пришла на рассвете — вожак, седой, со шрамом, и с ним десяток молодых. Они окружили тело, постояли молча, а потом вожак коротко взвыл, и волки принялись рыть. Лапами, когтями, зубами они вырыли в снегу и земле яму, глубокую, как полагается. Агрофена только опустила тело, и волки забросали его землёй и лапником.
С тех пор она не вернулась в избу. Забрала Ваню, кое-какие пожитки и ушла в лес. К Серой, к её стае, к тому месту, где всё началось. В логово.
Логово изменилось. Волки расширили его, вырыли новые ходы, утеплили мхом и шерстью. Агрофена принесла туда тулуп, пару горшков, нож, огниво — и зажила по-новому. Страшно было только первые дни. Потом привыкла. Волки охраняли вход, грели её и Ваню по ночам, делились добычей. Она научилась есть сырое мясо, когда не было огня, пить воду из лесных ручьёв, различать волчьи голоса.
Ваня рос среди них. К трём годам он уже не просто ходил — он бегал наравне с молодыми волками, лазал по деревьям, плавал в лесном озере. Говорил он мало, но понимал всё. А когда открывал рот, слова его были странными, перемешанными с рычанием, свистом, уханьем. Он мог подозвать волка одним коротким горловым звуком, и волк подходил. Мог остановить стаю на бегу одним жестом.
В деревне про них ходили слухи. Страшные слухи. Говорили, что Агрофена ведьмой стала, что сына своего волкам скормила, а они её за это слушаются. Говорили, что по ночам она летает над лесом на волчьей спине, что порчу наводит на скотину, что Васька с тех пор, как она приходила, сохнет и мучается. А Васька и правда сох. Жена его, Нинкина племянница, через год уехала в райцентр, не выдержала деревенской жизни и его тоски. Остался он один, пил горькую, мать ругал, что не дала тогда разобраться.
Но всё это было там, далеко. А здесь, в лесу, была своя жизнь, свои законы.
В то утро Агрофена проснулась от необычной тишины. Волки, всегда чуткие, не подавали голоса. Даже птицы молчали. Она вылезла из логова, щурясь на солнце, и замерла.
На поляне, на том самом месте, где когда-то стояла изба Фёдора (теперь от неё остались только головешки — сгорела через полгода после его смерти, сама собой, будто лес забрал своё), сидели волки. Вся стая. Седой вожак — впереди, за ним Серый, Рыжий, Черныш (они выжили, вымахали в огромных зверей), и ещё штук десять молодых. Они сидели полукругом и смотрели на Ваню.
Мальчик стоял посередине поляны. Голый, только в коротких штанишках — он не любил одежду, скидывал всегда, и Агрофена перестала мучить его. Он стоял, раскинув руки, и что-то говорил волкам. Нет, не говорил — издавал звуки, похожие на ворчание, на рычание, на тихий вой. Волки слушали, наклоняя головы, и вдруг все разом встали, подошли к нему и легли вокруг, прижавшись мордами к его ногам.
Седой вожак лизнул его пятку и замер.
Агрофена перекрестилась, хотя в лесу давно уже не вспоминала Бога. Ваня обернулся, увидел мать и улыбнулся — обычной детской улыбкой, без всякой лесной жути.
— Мама, они меня слушают, — сказал он просто. — Я им говорю, они делают.
— Что ты им говоришь? — спросила Агрофена, подходя.
— Всё. Чтоб охотились, чтоб не дрались, чтоб дом охраняли. Они понимают.
Агрофена погладила его по голове, и Седой тут же поднял морду, зарычал тихо, ревниво.
— Ишь ты, — усмехнулась она. — Матери не даёт сына трогать.
Ваня засмеялся и что-то сказал волку на своём языке. Тот успокоился, положил голову на лапы.
С того дня Агрофена стала замечать, что Ваня всё реже говорит по-человечьи. Он понимал её, отвечал коротко, но стоило ему остаться с волками, как он переходил на их речь. Она не боялась — привыкла. Знала, что сын её не зверь, не оборотень, а просто часть этого леса, такая же, как деревья, как река, как серые хищники.
А через год случилось то, о чём потом долго судачили в деревне, передавая из уст в уста страшные и невероятные истории.
Трое мужиков — Петька Косой, Семён Рябой и Михей, бывший Васькин дружок, — пошли в лес за валежником. Осень стояла сухая, грибов было мало, и они решили заодно проверить старые места, где раньше ягоды собирали. Заодно и посмотреть, правду ли байки травят про ведьму лесную.
— Брешут бабы, — говорил Михей, шагая по тропе. — Нет там никого. Померла она давно, замёрзла. А волки — они и есть волки.
— А Васька говорит, сын его выл по-волчьи, — возражал Петька. — Я сам слышал тогда. И собаки выли, и из лесу отвечали.
— С перепугу почудилось, — отмахивался Михей, но шёл осторожно, оглядывался.
Они забрели далеко, туда, где никто из деревенских не бывал. Лес стоял глухой, тёмный, с валежником, буреломом. Мужики уже хотели поворачивать, когда Петька, шедший впереди, вдруг остановился как вкопанный.
— Гляньте-ка, — прошептал он.
Впереди, за редкими берёзками, открывалась поляна. Ровная, зелёная, залитая солнцем. На поляне играли дети. Двое мальчишек — один лет четырёх, светлый, босой, в одних портках, и двое... нет, не детей. Волчат. Молодых волков, подросших, но ещё не взрослых. Они катались по траве, боролись, кусали друг друга за уши и хохотали. Волки хохотали? Нет, они рычали, повизгивали, но это было похоже на смех.
Мужики замерли. Светлый мальчик вдруг вскочил, оседлал одного волка верхом, и зверь послушно пошёл по кругу. Второй волк бежал рядом, подпрыгивал, пытаясь стянуть всадника. Второй мальчик — постарше, тоже босой, в рваной рубахе — сидел на траве и что-то строгал ножиком.
И тут из кустов вышла она. Агрофена.
Мужики её узнали сразу — похудевшая, почерневшая от лесного загара, в звериной шкуре вместо одежды, с распущенными длинными волосами. Она подошла к мальчикам, что-то сказала, и те обернулись. Светлый слез с волка, подбежал к ней, обнял за ногу. Второй поднялся, подошёл. И волки — их было уже не двое, а целая стая, выступившая из-за деревьев, — легли вокруг них кольцом.
— Матерь божья, — выдохнул Семён и перекрестился. — Живая.
— И дети... — прошептал Петька. — У неё дети... И волки...
Михей, который больше всех не верил в россказни, вдруг попятился, наступил на сухую ветку. Треск прозвучал как выстрел в тишине.
Волки разом повернули головы. Мгновение — и стая уже стояла, глядя в их сторону. Вожак, седой, со шрамом, шагнул вперёд и зарычал низко, предупреждающе.
— Бежим! — крикнул Петька и рванул назад.
Они бежали через бурелом, падали, вставали, снова бежали, не разбирая дороги. Волки не гнались — они просто проводили их взглядами до самой опушки. Но мужикам казалось, что горячее дыхание зверей касается их спин.
В деревню они влетели замертво. Падали от усталости, хрипели, не могли слова вымолвить. А когда отдышались, рассказали такое, что бабы хватались за головы, а мужики крутили пальцем у виска.
— Своими глазами видели! — кричал Петька. — Двое пацанов! И волки с ними играют, как щенки! А она, Агрофена, стоит и смотрит! Ведьма! Настоящая ведьма!
— А старший малец — вылитый Васька! — добавил Семён. — Точь-в-точь! Значит, правда, что от Васьки ребёнок, да не один, а двое уж!
— Откуда двое? — удивились бабы. — Она ж с одним ушла.
— А вот откуда! — таинственно шептал Михей. — Лесной породы! Они там быстро плодятся!
Слух облетел деревню за день. К Васькиному дому повалили люди. Сам Васька сидел на завалинке, пьяный в стельку, и слушал, разевая рот.
— Двое, говорите? — переспрашивал он. — Пацаны? Мои?
— Твои, твои, — кивала тётка Марфа. — Один точнёхонько ты в детстве. Другой постарше, чернявый, в кого — непонятно. Может, от лесника того?
— Какого лесника? — Васька вдруг протрезвел. — Там лесник был?
— Был, — подтвердил Петька. — Фёдором звали. Да он помер года два как. Сгорел в избе. А она, видать, к волкам подалась. Теперь там живёт, в логове.
Васька встал, покачиваясь. Глаза его горели диким огнём.
— Пойду, — сказал он. — Пойду и заберу. Мои они. Дети мои.
Мать его, тётка Нюра, заголосила, вцепилась в рукав:
— Куда пойдёшь? Убьют там! Волки загрызут! Опомнись!
Но Васька оттолкнул её и пошёл. Шатаясь, но упрямо, к лесу.
Прошёл околицу, миновал луг, вошёл в лес. Там, где кончалась тропа, он остановился, не зная, куда идти дальше. Лес стоял тёмный, чужой, враждебный.
— Агрофена! — закричал он. — Феня! Выйди! Поговорить надо!
Тишина. Только ветки шуршат.
— Сына отдай! Моего сына! — снова закричал Васька. — Не имеешь права! Я отец!
И тогда из темноты вышли волки. Много. Они окружили его плотным кольцом, скалили жёлтые клыки, рычали. Васька прижался спиной к дереву, зажмурился.
— Не троньте, — прошептал он. — Не троньте...
— А зачем пришёл?
Голос раздался из темноты. Васька открыл глаза и увидел её. Агрофена стояла в нескольких шагах, и рядом с ней — мальчик. Светлый, сероглазый, его копия.
— Ваня, — выдохнул Васька. — Сынок...
Мальчик смотрел на него без всякого выражения. Чужими, лесными глазами.
— Не подходи, — сказала Агрофена тихо. — Он не знает тебя. Ты для него чужой.
— Как чужой? Я отец!
— А он сын волчицы, — ответила Агрофена. — Серая его выкормила, Серая вырастила. Люди от него отказались, люди его прокляли. А волки приняли. Так кто ему теперь отец?
Васька шагнул вперёд, и волки зарычали громче, пригнулись к земле.
— Стоять, — скомандовала Агрофена, и волки замерли. — Не ходи. Или они разорвут. Я не смогу остановить.
— Феня, прости, — забормотал Васька. — Я дурак был. Я всё понял. Вернись. И сына верни. Будем жить как люди.
— Как люди? — горько усмехнулась Агрофена. — Это те, которые пальцем показывали? Которые ведьмой называли? Которые отреклись от ребёнка? Нет, Вася. Люди — они вон там, в деревне. А мы тут — стая. И у нас свои законы.
Она повернулась и пошла в лес. Ваня, ни разу не обернувшись, побежал за ней. Волки расступились, пропуская их, и снова сомкнули кольцо вокруг Васьки.
— Уходи, — донеслось уже издалека. — И не приходи больше. Забудь. Или лес не отпустит.
Васька стоял, обхватив дерево, и смотрел, как волки один за другим исчезают в темноте. Последним ушёл Седой вожак. Он задержался, глянул на человека жёлтыми глазами, коротко рыкнул и растворился в чаще.
Васька простоял так до темноты. А потом побрёл обратно. В деревню он вернулся к утру — злой, пьяный, проклинающий всё на свете. И больше никогда в лес не ходил.
А в лесу, в волчьем логове, начинался новый день. Агрофена сидела на поляне, грелась на утреннем солнышке. Рядом возились Ваня и маленький чернявый мальчик — тот самый, что родился у неё через год после возвращения в лес. От кого? Может, от Фёдора, который тогда ещё был жив. Может, и не от него. Агрофена не спрашивала себя об этом. Лес принял, лес дал, лес и рассудит.
Волчата — дети Серой, которая уже год как лежала под старым дубом, уснув навсегда, — играли с мальчишками. Теперь их было двое, и стая приняла обоих. Рыжий, Серый и Черныш стали для них няньками, братьями, защитниками. Седой вожак, самый старый и мудрый, иногда подходил и садился рядом с Агрофеной, и они подолгу смотрели на играющих детей.
— Хорошая у нас семья, — сказала однажды Агрофена, гладя его по жёсткой шерсти. — Правда?
Вожак вздохнул и лизнул её руку.
Где-то далеко, в деревне, звонил колокол — к заутрене звали. А здесь, в лесу, пели птицы, шумели сосны, и волки охраняли покой своего маленького князя и его матери.
Человек человеку волк. Это правда. Но иногда волк человеку — брат.