День рождения матери я всегда не любила. Не потому, что мать плохая. А потому что эти посиделки превращались в цирк. Особенно когда приезжал брат с семьей.
В тот день я купила торт. Дорогой, с зеркальной глазурью, за полторы тысячи. Мама любит сладкое. Идет звонок от матери.
— Лен, ты торт купила? Дима сказал, чтобы без торта, у них аллергия на красители.
— Мам, там нет красителей. Натуральные ингредиенты.
— Ну купила так купила. Приезжай быстрее, а то дети голодные.
Дети голодные. Вечная песня.
Захожу в квартиру. С порога слышу голос Светы, жены брата. Она говорит специально громко, чтобы я слышала.
— Мы уже третью неделю на гречке сидим. Мясо только детям, а сами знаете...
В прихожей стоит Димон. Мой брат. В новых кроссовках за десять тысяч, я такие в магазине видела.
— Привет, сестра. Торт принесла? Света, там торт!
Из комнаты выходит Света. Она полная, но сегодня выглядит особенно уставшей. Или делает вид. Дети бегают вокруг стола. Старший, лет семи, в новой кофте с миньонами.
— Леночка, проходи, — мать вытирает руки о фартук. — Ой, торт какой красивый. А мы тут скромно, по-семейному.
Стол ломится. Я насчитала четыре салата, горячее, нарезку и компот. Скромно значит.
Садимся. Димон наливает себе водки, крякает, выпивает. Света кормит младшего. Тот вертится, она ему ложкой в рот пихает.
— Ешь, ешь, дома жрать нечего, а тут бабушка старается.
Мать расцветает. Она любит, когда её благодарят.
— Свет, ну что ты, всегда пожалуйста. Для внуков ничего не жалко.
Я молча ем оливье. Тут Света заводит старую шарманку.
— Вот вы тут сидите, едите, а мы завтра опять в пустоту. Димон работу ищет, а куда без образования берут? Только грузчиком. А у него спина.
Димон согласно кивает, наливает еще.
— Лен, а ты как там? — спрашивает Света. — Все одна?
— Одна, — говорю. — И меня это устраивает.
— А детей когда? Часики-то тикают.
Мать поджимает губы. Света знает, куда бить.
— Свет, я на работе с утра до ночи, какие дети.
— А мы вот троих подняли, и ничего. Ты бы замуж выходила, а то старая дева уже.
Диалог повисает в воздухе. Я чувствую, как внутри закипает злость. Но я умею терпеть. Научилась за тридцать два года.
После обеда мать зовет меня на кухню. Я помогаю мыть посуду. Она мнется, трет одну тарелку уже пятую минуту.
— Лен, поговорить надо.
— Говори.
— Ты видишь, как они живут? Дети в обносках, Света с утра до ночи в декрете, Дима без работы.
Я смотрю на неё. В обносках. Точно. У старшего миньоны на кофте по пять тысяч стоят.
— Мам, к чему ты клонишь?
Она ставит тарелку в сушку, вытирает руки о полотенце. Смотрит в окно, не на меня.
— Квартира у тебя есть. Бабушкина половина. Димке бы её. У них места нет, ютятся. А ты одна. Продашь половину, купишь себе комнату где-нибудь. А им бы помогла.
Я молчу. Перевариваю.
— То есть я должна отдать свою долю брату? Просто так?
— Ну почему просто так? Вы же семья. Димка твой брат. Кровь.
— Мам, бабушка мне эту долю оставила. Лично мне. Завещание писала.
— А бабушка твоя не знала, что у Димы дети будут. Она б сама так велела. Или ты родную кровь не жалеешь?
Тут она поворачивается. Глаза сухие, никаких слез. Деловой подход.
— Мам, ты пять лет назад занимала у меня деньги. Тридцать тысяч. На зубы Димону. Помнишь?
Она отводит взгляд.
— Ну помню.
— Где деньги?
— Лен, ну что ты считаешь? Мы же семья. Димон отдаст, когда разбогатеет.
— Пять лет прошло. Он в новых кроссовках ходит. Деньги не отдает.
— Ты что, с брата копейки требуешь? — мать переходит на крик. — У него дети, жена, а ты одна, тебе много не надо!
Из комнаты доносится голос Светы. Она специально повышает тон.
— Дима, твоя сестра там маму пилит? Из-за денег? Господи, какие люди пошли, родную мать за копейку удавят.
Я выхожу в коридор. Димон стоит в проеме, перегородил выход.
— Чего маму обижаешь?
— Я не обижаю. Я свои деньги вспоминаю, которые тебе на зубы давала.
— Ой, Лен, — он машет рукой. — Мелочь. Вот квартиру продашь, тогда и отдам.
Света выглядывает из-за его плеча.
— Дима, не унижайся. Не бери у неё. Сами выживем. Дети гречку доедят, а там видно будет.
Дети реально доедают гречку в комнате. Им нормально, они сытые.
Я беру куртку.
— Лена, стой! — мать хватает меня за руку. — Ты куда? Торт свой забери, если такая принципиальная!
— Оставьте. Ешьте. Вы же бедные.
Хлопаю дверью. Выхожу в подъезд. На лестничной клетке стою, пытаюсь отдышаться. Слышу, как за дверью мать говорит:
— Ничего, перебесится. Куда она денется. Своя кровь.
Я спускаюсь по лестнице. На улице моросит дождь. Зонта нет. Иду к остановке. В кармане нащупываю сдачу. Мать сунула пятьсот рублей, когда я уходила.
— На такси, чтобы не замерзла.
Я сжимаю бумажку. Пятьсот рублей. Откуп за совесть.
Сажусь в автобус. Еду в свою половину квартиры. Там тихо, чисто. Бабушкины шторы, бабушкин сервант. Моё. Ничьё больше.
Дома я долго стою под горячим душем. А потом слышу звук мотора за окном. Выглядываю. Во двор заезжает знакомая машина. Димон за рулем. Света рядом. Они из багажника выгружают коробки. На коробках логотип новой стиральной машины.
Значит, на гречке сидят.
Я закрываю шторы. Завтра будет новый день. И я что-то придумаю. Потому что просто так отдавать свою жизнь этим людям я не собираюсь.
Утром я проснулась от шума. За стеной что-то двигали, сверлили, стучали. Ремонт. Димон затеял ремонт. Хотя вчера Света голосила про гречку и нищету.
Я накинула халат, вышла на общий балкон. Он у нас один на две квартиры, разделен сеткой. Раньше бабушка цветы там выращивала. Теперь сетка прорвана в двух местах. Димон пролез, когда меня не было, и поставил свой старый диван. Я тогда промолчала. Зря.
С балкона видно их окно. Шторы открыты. Света ходит по комнате в новом халате, шелковом, с кружевами. Пьет кофе из большой чашки. На столе коробка конфет. Димон стоит с дымящейся кружкой, что-то ей говорит. Оба смеются.
Ремонт. Халат. Кофе. Конфеты.
Я отошла от окна. На душе было гадко. Не от зависти. От лжи. Вчера они при маме изображали мучеников, а сегодня живут припеваючи.
На работу мне ко второй смене. Времени полно. Я решила выйти во двор, подышать. Села на лавочку у подъезда. Тут же подошла Нина Петровна с третьего этажа. Бабка старая, но шустрая. Про нее говорят, что она все про всех знает.
— Леночка, здравствуй, — она плюхнулась рядом. — Что-то ты бледная. Мать опять достала?
— Здравствуйте, Нина Петровна. Да всё нормально.
— Нормально, — она хмыкнула. — А я вчера смотрю, твой братец технику новую тащит. Стиралку, посудомойку. Дорогущие. Я такие в магазине видела, ценник заламывали.
Я промолчала. Нина Петровна продолжила:
— А Светка его, неделю назад, диван на помойку выбросила. Хороший диван, кожаный. Я думала, может, людям отдадут. А они просто выкинули. И что им, бедным-то, жадничать?
— Может, сломались?
— Не сломались. Я у мусорных баков стояла, видела. Целый диван. Я его рукой пощупала. Мягкий. А они выкинули. Новый купили, значит.
Тут я увидела Свету. Она вышла из подъезда с пакетом. Пакет был фирменный, из магазина элитного алкоголя. Я такие знаю. У нас в клинике начальник любил дарить партнерам виски из этого магазина. Пакет тяжелый, бутылки звенят.
Света нас не заметила. Пошла к машине. Я встала.
— Света, привет.
Она вздрогнула, обернулась. Лицо напряглось.
— А, Лена. Привет.
— Что в пакете?
Света покраснела. Быстро так, пятнами пошла.
— Это... подарок. Димону на день рождения подарили.
— У Димона день рождения летом был.
— Ну значит, знакомые с работы. Спонсоры.
Я посмотрела на пакет. Потом на неё. Света отвела глаза.
— А я вчера видела, как вы технику новую заносили. Дорогая, наверное?
Света побелела. То красная, то белая. Прямо как светофор.
— Лена, ты за нами следишь?
— Нет. Просто живу рядом. И глаза есть.
Она прищурилась. Взяла себя в руки. Голос стал противно-сладким.
— Слушай, Лен, это не твое дело. Мы как хотим, так и живем. А тебе бы лучше о себе подумать. Вон, одна сидишь, ни семьи, ни детей. Может, в монастырь пойдешь?
— Может и пойду. Зато врать никому не надо будет.
Света фыркнула, села в машину и уехала. Пакет с виски звякнул на заднем сиденье.
Нина Петровна подошла сзади. Я и не заметила, как она встала.
— Лен, ты поосторожнее с ними. Светка эта злопамятная. Она твоему брату на уши сядет и ножки свесит. Он под нее пляшет.
— А вы откуда знаете?
— Я все знаю, — она поджала губы. — Ты думаешь, почему он на работу не ходит? Она ему запретила. Сказала, что мужик должен бизнесом заниматься, а не горбатиться на дядю. Вот он и занимается. Сигнализации ставит, на шабашки ездит. Деньги есть, налоги нет.
Я задумалась. Значит, Димон работает. Просто неофициально. Значит, деньги у них водятся. А они из себя нищих строят.
— Нина Петровна, а откуда вы про сигнализации знаете?
— А я его машину видела. У него на заднем сиденье коробки с оборудованием. Я как-то спросила, он сказал — подработка. Только эта подработка уже года три тянется.
Я поблагодарила соседку и пошла домой. Надо было собираться на работу.
Вечером, в клинике, я никак не могла сосредоточиться. Путала карточки, два раза переспрашивала пациентов. Старшая медсестра Тамара Ивановна заметила.
— Ленка, ты чего? Влюбилась?
— Если бы, — вздохнула я.
— А что?
Я рассказала. Коротко, без подробностей. Про брата, про квартиру, про мать. Тамара Ивановна женщина опытная, ей под пятьдесят, двоих подняла, третьего внука нянчит.
— Дура ты, Ленка, — сказала она. — Ты с ними как с людьми, а они с тобой как с дойной коровой. Не отдавай квартиру. Ни в коем случае. Сама подумай: отдашь, а они тебя же потом на порог не пустят. Ты им будешь не нужна. Ты им сейчас нужна, пока с тебя что-то взять можно.
— А мать?
— А мать, — Тамара Ивановна махнула рукой, — мать у тебя тоже не подарок. Я таких знаю. Она сыночка любит, а дочка так, прислуга. Ты ей скажи спасибо, что хоть бабушка о тебе позаботилась.
Я кивнула. Бабушка. Царство ей небесное. Она всегда говорила: Лена, держись за своё. Никому не отдавай. Даже родным. Особенно родным. Они самые первые отнимут.
После смены я поехала домой. В маршрутке дремала, но думала о словах Тамары Ивановны. Она права. Надо что-то решать. Продавать долю. Или сдавать. Или ещё что-то. Но просто так сидеть и ждать, пока меня сожрут, я не собираюсь.
Дома я включила компьютер. Набрала в поиске: продажа доли в квартире. Там куча статей, законов, советов. Почитала, ничего не поняла. Но запомнила одно: сначала надо предложить выкуп брату. По закону. Потом, если он откажется или не ответит, можно продавать посторонним.
Я вздохнула. Значит, придется с ним говорить. Официально. Через нотариуса. Или заказным письмом.
Легла спать с мыслью, что завтра начну собирать документы.
Ночью мне приснилась бабушка. Она стояла на кухне и мешала суп. Повернулась и сказала: Ленка, не отдавай. Они тебя сожрут и не подавятся. А ты живи. Для себя живи.
Утром я проснулась с тяжелой головой. На кухне сварила кофе, села у окна. За стеклом моросил дождь. На подоконнике стоял бабушкин фикус в горшке. Я полила его. Бабушка всегда говорила: фикус к деньгам. Интересно, к каким деньгам? К тем, что я брату заняла и не вернули?
За стеной снова застучали. Ремонт продолжался.
Я набрала номер риелтора. Марина. Она мне когда-то комнату искала, не нашли тогда. Но номер остался.
— Марина, привет. Это Лена. Помнишь меня?
— Леночка, конечно. Что случилось?
— Долю хочу продать. Половина квартиры. Второй собственник — брат.
— О, — Марина оживилась. — Это интересно. Давай встретимся, документы посмотрим. Только учти, надо будет брату предложить. По закону.
— Я знаю. Давай встретимся.
Мы договорились на послезавтра. Я положила трубку. Сердце колотилось. Страшно. Но отступать некуда.
В дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояла мать.
— Пустишь?
Я посторонилась. Она вошла, огляделась. Села на бабушкин стул.
— Ты чего звонишь? Вчера весь день не брала трубку.
— Работала, мам.
— Работала она, — мать вздохнула. — Я поговорить пришла. Серьезно.
Я села напротив.
— Говори.
Она помялась.
— Димка вчера приходил. Плакал почти. Говорит, Света уйдет, если жилье не решат. Им тесно. Дети растут, им места надо. А ты тут одна сидишь, метры простаивают.
— Мам, мы это уже обсуждали. Я ничего не отдам.
— Лена! — мать стукнула ладонью по столу. — Ты что, зверь? У брата семья, дети, а ты?
— А я кто? Не человек?
— Ты дура! — она вскочила. — Тебе сколько лет? Тридцать два! Рожала бы уже, а ты все по больницам своим. Ни мужа, ни детей. Кому ты нужна со своим характером?
Я молчала. Смотрела на неё. Мать никогда не была ласковой. Но чтобы так открыто...
— Димон мужик. Ему продолжение рода надо. А ты перестарка. Сидела бы тихо, радовалась, что о тебе заботятся.
— Заботятся? — я встала. — Мам, ты слышишь себя? Кто обо мне заботится? Я сама себя кормлю, сама одеваю, сама живу. А они только берут. Деньги у меня брали и не отдают. Технику новую покупают, а мне в глаза врут про гречку.
— Ты за ними следишь?
— За ними следить не надо. Они сами себя выдают.
Мать покраснела. Так же, как Света вчера.
— Не смей на брата наговаривать. Он работает.
— Работает. Неофициально. Налоги не платит.
— А тебе какое дело? Ты налоговая что ли?
— Мне такое дело, что они с меня квартиру хотят. А сами при этом живут не хуже меня.
Мать замолчала. Села обратно. Долго смотрела в пол. Потом подняла глаза. В них было что-то новое. Не злость. Растерянность.
— Лен, а может, вы как-то договоритесь? Он же брат.
— Мам, а ты бы отдала свою долю, если бы у тебя была?
— У меня нет.
— А если бы была?
Она не ответила.
Я подошла к окну. За стеклом моросил дождь. Фикус на подоконнике тянулся к свету.
— Мам, я продаю свою долю. Законно. По рыночной цене. Если Димон хочет, пусть покупает. Если нет — продам чужим. И это мое окончательное решение.
Мать встала. Медленно, держась за сердце. Раньше я бы бросилась к ней, поила бы валокордином. Сейчас стояла и смотрела.
— Ты мать убить хочешь? — прошептала она.
— Нет. Я просто хочу жить.
Она пошла к двери. На пороге обернулась.
— Я тебя прокляну. Если с Димоном что случится, если Света уйдет, дети без отца останутся, ты виновата будешь. Век себя не простишь.
Дверь хлопнула.
Я стояла у окна. Дождь усиливался. По стеклу текли капли. Фикус тянулся к свету.
Вечером я достала документы. Свидетельство о наследстве, паспорт, техпаспорт на квартиру. Разложила на столе. Посмотрела на фотографию бабушки. Она улыбалась с черно-белого снимка.
— Ба, я правильно делаю?
Она молчала. Но мне показалось, что улыбка стала шире.
За стеной затихли. Ремонт закончился на сегодня. Завтра начнется снова. И моя война тоже.
Прошло три дня. Мать не звонила. Брат тоже молчал. Тишина перед бурей, я это чувствовала. На работе я была сама не своя, два раза перепутала лекарства, хорошо Тамара Ивановна заметила.
Ленка, ты пациентов лечить собралась или хоронить? Если проблемы, иди решай. А тут нечего головой рисковать.
Я отпросилась на час раньше. Пришла домой, скинула куртку. И тут звонок в дверь. Три коротких, один длинный. Мамин звонок. Я открыла.
За дверью стояла мать. А за её спиной Димон. И Света. И все трое детей. Младший на руках у Светы, старшие топтались сзади.
— Семейный совет, — сказала мать и вошла, не дожидаясь приглашения.
Они заполнили мою прихожую. Дети сразу понеслись в комнату. Я слышала, как они открывают бабушкин сервант.
— Эй, руки уберите! — крикнула я.
— Лен, не ори, — Димон протопал в мою комнату в уличных ботинках. — Мы на минуту.
Я прошла за ними. В моей комнате сидели мать, Димон, Света. Дети шарили по полкам. Старший держал бабушкину фарфоровую статуэтку.
— Положи, — сказала я тихо.
— Мам, она рычит, — захныкал пацан.
— Лена, не пугай детей, — Света усадила младшего на мою кровать. — У них нервы слабые.
Я закрыла глаза. Посчитала до десяти. Открыла.
— Говорите, зачем пришли. И чтобы дети ничего не трогали.
Мать вздохнула, разгладила скатерть на столе. Стол у меня маленький, бабушкин ещё. За ним только двое помещаются. А тут вся орава.
— Лена, мы пришли по-хорошему, — начала мать. — По-семейному. Ты наговорила в прошлый раз, мы обиделись. Но решили тебя простить.
Я усмехнулась.
— Простить? Меня?
— Ну да, — мать нахмурилась. — Ты на мать накричала, брата оскорбила. Но мы же не звери. Семья.
Света кивнула. У неё глаза были красные. То ли плакала недавно, то лук резала. Скорее второе.
— Леночка, мы понимаем, тебе трудно. Одна, денег не хватает. Но мы же помогать готовы. Дима ремонт тебе сделает, если что. Я детей приведу, они скрасят твое одиночество.
Я посмотрела на детей. Старший уже открыл шкаф и вытаскивал мои вещи.
— Света, убери ребёнка из шкафа.
— Вася, отойди от тётиных тряпок, — лениво сказала Света. — Видишь, она нервничает.
Димон сидел, развалившись на стуле. Нога на ногу. Ухмылялся.
— Сестрёнка, ты не кипятись. Мы ж по делу. Мать сказала, ты квартиру продавать надумала. Это что за новости?
— Это мои новости.
— Наши это новости, — Димон перестал улыбаться. — Квартира общая. Ты ничего без меня решить не можешь.
— Могу. По закону могу. Твою долю я не трогаю. Только свою.
— А жить мы где будем? — подала голос Света. — У нас дети. Вася, брось вазу!
Вася держал бабушкину вазу. Хрустальную, тяжёлую. Я рванула к нему, выхватила. Ваза упала на пол. К счастью, не разбилась. Покатилась под кровать.
— Вон из моей комнаты! — закричала я. — Все вон!
— Лена, мать же рядом, — мать вскочила. — Ты что себе позволяешь? Дети играют, а ты орёшь.
— Это не детский сад. Это мой дом.
Света заплакала. Натурально заплакала. Слезы потекли, нос покраснел.
— Леночка, ну пожалей ты нас. Димон всю ночь не спал, переживал. У него давление подскочило. А если инфаркт? Кто детей кормить будет?
Димон для убедительности схватился за сердце.
— Давит тут, — сказал он. — Сестра, ты меня в гроб загонишь.
Я смотрела на этот цирк. Мать суетилась вокруг Димона, поила его водой из моей кружки. Света вытирала слёзы моим полотенцем, которое висело на стуле. Дети орали в коридоре. Младший стучал игрушкой по батарее.
— Хватит, — сказала я. Громко, чтобы перекрыть шум.
Все замерли. Даже дети замолчали.
— Я сказала: я продаю свою долю. По закону я обязана предложить её брату. Дима, ты можешь её выкупить. Деньги у тебя есть. Я видела, как вы технику новую покупали. И как Света из элитного магазина с алкоголем выходила.
Света перестала плакать. Лицо стало злым.
— Ты за нами следишь?
— Я живу рядом. И у меня есть глаза.
Димон встал. Подошёл ко мне близко. От него пахло перегаром. С утра перегар, значит, вчера пил.
— Слушай сюда, — он дышал мне в лицо. — Ты никому ничего не продашь. Это наша квартира. Бабкина. Я тут вырос. Ты тут временно, поняла?
— Не поняла. Объясни.
— А чего объяснять? Ты вообще кто? Старая дева. Ни мужа, ни детей. Только и умеешь, что чужие задницы подтирать в своей больнице. А у меня семья, я мужик, мне продолжать род надо.
— Продолжай. На свои.
Света подскочила.
— Ты что, дура совсем? Дима, ты слышишь? Она нас за людей не считает!
Мать вцепилась мне в руку.
— Леночка, дочка, ну пожалей брата. Ну пожалей. Я тебя умоляю. На колени встану.
Она действительно начала оседать на пол. Я рванула руку.
— Не надо. Вставай.
— Не встану, пока не пообещаешь!
— Мам, встань, — Димон дёрнул её за плечо. — Не унижайся перед ней. Она того не стоит.
Я отошла к окну. Смотрела на них. Мать сидела на полу, причитала. Света рыдала в полотенце. Дети затихли и жались друг к другу. Димон стоял посреди комнаты, сжимал кулаки.
— Значит так, — сказал он тихо. — Ты делаешь дарственную. На меня. И мы забываем этот разговор. Живёшь тут, сколько хочешь. Никто тебя не тронет.
— А если нет?
— А если нет, — он шагнул ко мне, — я найду способ. У меня друзья в органах. Я тебя из этой квартиры выкурю. Ты даже не заметишь, как окажешься на улице.
Я засмеялась. Сама не знаю почему. Наверное, от нервов.
— Димон, у тебя друзья в органах? Ты же налоги не платишь, работаешь шабашками. Тебя самого скоро выкурят.
Он побелел.
— Ты что несёшь?
— Ничего. Правду.
Света перестала рыдать. Подняла голову.
— Дима, она знает. Я говорила, она видела.
Димон схватил меня за руку. Сильно, пальцы впились в кожу.
— Ты кому сказала? Кому?!
— Отпусти, больно.
— Кому сказала, я спрашиваю!
— Дима, отпусти! — мать вскочила с пола. — Ты что, с ума сошёл?
Он отпустил. Я посмотрела на руку. Красные следы от пальцев. Будет синяк.
— Убирайтесь, — сказала я. — Все. И дети пусть идут. Ничего я вам не отдам. Ни дарственную, ни квартиру. Хотите — покупайте. Нет — продам чужим.
Света завыла. По-настоящему, с подвыванием.
— Люди! Люди! Родная тётя родных племянников на улицу выгоняет! Дети сиротами останутся! Мать родная на коленях стояла, а она! Змея подколодная!
Я открыла дверь.
— Вон.
Димон подошёл к двери. Остановился.
— Ты пожалеешь. Я тебе обещаю.
— Иди.
Они вышли. Мать в дверях обернулась.
— Лена, я тебя прокляну. Не будет у тебя ни семьи, ни детей. Одна сдохнешь в своей комнатушке.
— Мам, проклятия уже были. Не помогло.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Рука болела. В квартире было тихо, только младший ещё орал на лестнице, пока Света тащила его вниз.
Я прошла в комнату. Валялось моё полотенце, на полу мокрое от Светиных слёз. Следы от ботинок на паркете. Бабушкина ваза под кроватью. Я достала её, протёрла, поставила на место.
Потом позвонила Марине, риелтору.
— Марина, завтра встречаемся. Я готова.
— Что случилось? Голос странный.
— Ничего. Просто больше не хочу ждать.
Вечером я сидела на кухне, пила чай. В дверь постучали. Тихо, осторожно. Я подошла. На пороге стояла Нина Петровна.
— Леночка, я всё слышала, — шепнула она. — У меня стены тонкие. Ты как?
— Нормально.
— Дай пройду.
Я впустила её. Она села на табуретку, огляделась.
— Они тебя не сломают?
— Нет.
— Молодец. Я за этим и пришла. Сказать, что ты права. И вот ещё что.
Она достала из кармана старый телефон. Покрутила в руках.
— Я тут записала кое-что. Вчера они на лавочке сидели. Твой брат с женой. Думали, никого нет. А я за шторой стояла, курила. И записала.
— Что записали?
— Слушай.
Она нажала кнопку. Из динамика пошёл треск, потом голоса. Светин голос, противный, громкий.
— Дима, ты с ней помягче. Она же дура старая, ей мужика надо, а не квартира. Ты ей пообещай, что жениха найдёшь. Она и растает.
Димон:
— Да ну её. Я проще сделаю. Найму людей, они ей объяснят, что лучше свалить по-хорошему.
Света:
— Только без мокрухи. Нам квартира нужна, а не тюрьма. Просто попугать. Она же трусливая, в больничке своей только и умеет, что клизмы ставить. Сделаем так...
Дальше было неразборчиво. Нина Петровна выключила запись.
— Ну как?
Я сидела белая. Вот они какие. Не просто жадины. Опасные.
— Нина Петровна, скиньте мне это. Пожалуйста.
— А как скинуть? Я старая, не умею.
— Давайте телефон, я сама.
Я перекинула запись себе. Вернула телефон.
— Зачем тебе? — спросила Нина Петровна.
— На всякий случай. Если решат по-настоящему пугать.
— Ты осторожнее. Они злые.
— Знаю.
Нина Петровна ушла. Я сидела на кухне до полуночи. Слушала запись снова и снова. Голос брата. Родного брата. Который готов нанять людей, чтобы выгнать сестру из дома.
Утром я пошла к Марине. Показала документы, рассказала ситуацию. Она слушала внимательно, кивала.
— Лена, ты понимаешь, что будет скандал?
— Понимаю.
— И что брат может засудить тебя? Затянуть процесс?
— Может. Но я готова.
— Тогда начинаем. Завтра готовим уведомление брату. Заказным письмом. И ждём месяц.
Я кивнула. Месяц. Тридцать дней ада. Но я выдержу.
Через неделю после семейного совета я получила ответ из почтового отделения. Уведомление о вручении. Димон получил моё заказное письмо. Официальное предложение выкупить мою долю за один миллион двести тысяч рублей. Я специально поставила цену чуть ниже рыночной, чтобы он не мог сказать, что я заламываю. Риелторша Марина сказала: так надо. Чтобы в суде потом не придрались.
Я ждала. День, два, три. Тишина. Димон не звонил. Мать молчала. Света тоже. Это было странно. Обычно они начинали долбить сразу. А тут вакуум.
На четвёртый день я пошла в смену. Работала спокойно, даже забылась немного. Тамара Ивановна похвалила, сказала, что я стала собраннее. Я обрадовалась. Зря.
В обед мне позвонили с незнакомого номера.
— Елена Викторовна? — мужской голос, вежливый, немного вкрадчивый.
— Да.
— Меня зовут Сергей Леонидович. Я представляю интересы вашего брата, Дмитрия Викторовича. Нам нужно встретиться и обсудить ситуацию с недвижимостью.
У меня внутри всё похолодело. Адвокат. Димон нанял адвоката.
— По какому вопросу?
— По вопросу законности завещания вашей бабушки. У моего клиента есть основания полагать, что в момент подписания документов ваша бабушка могла находиться в состоянии, не позволяющем ей осознавать свои действия.
Я села на стул в ординаторской. Ноги стали ватными.
— Что вы несёте? Бабушка была в здравом уме до последнего дня. Я за ней ухаживала.
— Это ваше мнение. У моего клиента есть свидетельские показания, что бабушка в последние годы странно себя вела, путала имена, терялась во времени. Мы будем ходатайствовать о посмертной психиатрической экспертизе и оспаривании завещания.
— Какие свидетели? — я уже догадывалась, но спросила.
— В том числе ваша мать, Нина Викторовна.
Трубка выпала из рук. Я сидела и смотрела в одну точку. Мать. Родная мать. Готова дать показания против меня. Соврать, что бабушка была сумасшедшей. Ради сына. Ради квартиры.
Тамара Ивановна заглянула в ординаторскую.
— Ленка, ты чего белая? Случилось что?
— Тамара Ивановна, мне отпроситься надо. Срочно.
— Иди. Я прикрою.
Я схватила куртку и вылетела на улицу. Села на лавочку у клиники. Руки тряслись. Набрала Марину.
— Марина, у меня проблема. Брат нанял адвоката. Говорят, будут оспаривать завещание. Мать готова свидетельствовать, что бабушка была не в себе.
Марина молчала несколько секунд.
— Лена, это серьёзно. Очень серьёзно. Если они докажут, что бабушка была недееспособна, завещание признают недействительным. Тогда вступает наследство по закону. А по закону вы с братом наследники первой очереди поровну. Но! Туда ещё и мать может вписаться, если откажется от наследства в пользу брата. И тогда у твоего брата будет две трети, а у тебя одна треть.
— То есть я вообще всё потеряю?
— Не всё, но большую часть. Слушай, тебе нужен хороший юрист. Срочно. Я могу посоветовать одного. Он дорогой, но толковый.
— Давайте. Любого. Я согласна.
Через час я сидела в кабинете на Пушкинской. Юрист, Игорь Борисович, мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и быстрыми движениями, слушал меня, делал пометки. Я рассказала всё. Про бабушку, про завещание, про брата, про мать, про угрозы, про запись Нины Петровны.
Он доел бутерброд, вытер руки салфеткой, посмотрел на меня.
— Елена, ситуация паршивая, но не безнадёжная. Давайте по порядку. Бабушка ваша где наблюдалась? В поликлинике? У психиатра?
— Нет, что вы. Она была абсолютно здорова головой. До девяноста лет стихи наизусть читала. Участковый терапевт приходил, давление мерил. Никаких психиатров.
— Отлично. Медицинская карта сохранилась?
— Должна быть. Бабушка хранила все документы. Я после её смерти нашла папку со справками, выписками. Там всё.
— Это наш козырь. Если нет записей у психиатра, значит, она не состояла на учёте. А свидетельские показания матери — это, знаете, суд к таким показаниям относится осторожно. Мать заинтересованное лицо. Но! Если она придёт и скажет, что бабушка была не в себе, суд может назначить посмертную экспертизу по медицинским документам. А это долго, муторно, но возможно.
— И что мне делать?
— Во-первых, найдите все медицинские документы бабушки. Все до единого. Во-вторых, соберите свидетелей, кто знал бабушку и может подтвердить её вменяемость. Соседи, друзья, социальные работники. В-третьих, эту запись, что у вас есть, с угрозами брата, храните как зеницу ока. Если они перейдут к активным действиям, это будет основание для заявления в полицию.
— А моё уведомление о продаже доли? Оно теперь недействительно?
— Нет, почему. Оно действительно. Пока завещание не оспорили, вы полноправный собственник. Можете продавать. Но с таким иском брата покупателя найти будет сложно. Кто захочет покупать квартиру с судебным спором?
Я вышла от юриста раздавленная. Деньги, которые я заплатила за консультацию, пять тысяч, казались выброшенными на ветер. Но в голове прояснилось. Я знала, что делать.
Дома я сразу полезла в бабушкин шкаф. Там, в нижнем ящике, под стопкой вышитых полотенец, лежала та самая папка. Я вытащила её, села на пол и начала перебирать.
Медицинская карта. Тоненькая, потому что бабушка редко болела. Справки от терапевта. Результаты анализов. Выписка из стационара, когда она лежала с пневмонией пять лет назад. И ни одной буквы про психиатра. Ни одного направления. Чисто.
Я сфотографировала всё на телефон. Отправила Игорю Борисовичу. Он ответил через час: "Отлично. Это база. Теперь ищем свидетелей".
Я начала вспоминать. Кто знал бабушку? Кто общался с ней до последних дней? Нина Петровна, конечно. Она с бабушкой дружила лет тридцать. Ещё тётя Клава с пятого этажа. И Лидия Михайловна, бабушкина подруга, она в доме престарелых сейчас, но жива, я знаю.
Я оделась и пошла к Нине Петровне. Она открыла сразу, будто ждала.
— Заходи, Леночка. Чай будешь?
— Нина Петровна, дело серьёзное. Брат нанял адвоката. Хотят завещание оспорить. Говорят, бабушка невменяемая была. Мать готова свидетельствовать.
Нина Петровна охнула и села на табуретку.
— Мать? Родная мать? Да как же так?
— Вот так. Вы бабушку знали. Вы подтвердите, что она была в порядке?
— Леночка, да я с ней за день до смерти разговаривала! Она мне рецепт солёных груздей диктовала! Какая невменяемость?
— Значит, пойдёте свидетелем, если понадобится?
— Пойду. Куда хоть пойду-то?
— В суд, Нина Петровна. В суд.
Она перекрестилась.
— Господи, до чего дожили. Родные дети мать родную готовы продать. А ты, Лена, держись. Я с тобой.
Вечером я обошла ещё трёх соседей. Тётя Клава обещала подумать. Сказала, не хочет в чужие дела лезть. Мужик с первого этажа, дядя Саша, вообще дверь не открыл. А Лидии Михайловне я позвонила по телефону. Она в доме престарелых под Сергиевым Посадом. Голос у неё был слабый, но память ясная.
— Леночка, как же, помню твою бабушку. Мы с ней шестьдесят лет дружили. Она умнейшая женщина была. До самой смерти газеты читала, политикой интересовалась. Что за бред?
— Лидия Михайловна, если надо будет, вы сможете подтвердить это в суде? Может, вас привезут?
— Привезут? В суд? — она засмеялась. — Леночка, мне девяносто три года. Меня никуда не привезут. Но я могу написать письмо. Заявление. Заверю у нотариуса здесь. Это поможет?
— Поможет. Спасибо вам огромное.
Я положила трубку. Три свидетеля. Нина Петровна твёрдо. Лидия Михайловна письменно. Тётя Клава пока сомневается. Но это уже что-то.
Ночью мне не спалось. Я ворочалась, думала о матери. Как она могла? Как родная мать могла пойти против дочери? Я понимала, что Димон у неё любимчик. Всегда был. Но чтобы так... врать в суде, утверждать, что бабушка была сумасшедшей? Бабушка, которая её вырастила, которая нянчилась с её детьми?
Утром я решилась. Набрала материн номер. Она ответила после пятого гудка.
— Чего тебе?
— Мам, поговорить надо.
— Говори.
— Не по телефону. Давай встретимся.
— А чего встречаться? Ты всё решила уже. Димон сказал, ты адвоката наняла, против него воюешь.
— Мам, это он против меня воюет. Он завещание оспаривает. И ты ему помогаешь. Ты правду про бабушку скажешь или соврёшь?
Тишина. Потом мать задышала тяжело.
— Бабушка твоя... она в последнее время... странная была.
— Мам, не ври. Хотя бы сейчас не ври. Ты же знаешь, что это неправда. Бабушка до девяноста лет стихи на память читала.
— Стихи она читала, а деньги прятала. По углам рассовывала. Я у неё под матрасом три тысячи нашла после смерти. Она про них забыла.
— Это не сумасшествие. Это возраст. Она всё понимала.
— Лена, хватит. Я решила. Димон прав. У него дети. Ему квартира нужнее. А ты одна. Тебе много не надо. Продашь долю, купишь комнату. Или вообще замуж выйдешь, у мужа жить будешь.
Я закрыла глаза. Спорить бесполезно.
— Мам, последний раз спрашиваю. Ты пойдёшь в суд и скажешь, что бабушка была невменяема?
— Пойду. И скажу то, что видела.
— А что ты видела?
— Я видела, как она путала имена. Называла меня своей сестрой, а Димона отцом.
— Когда это было?
— Было. Не помню когда, но было.
Я поняла, что мать уже придумала легенду. Или Димон с адвокатом придумали. И теперь она будет это повторять. Как попугай.
— Прощай, мама.
Я положила трубку. На душе было пусто. Ни злости, ни обиды. Только усталость. Огромная, тяжёлая усталость.
Через два дня мне позвонил Игорь Борисович.
— Елена, есть новости. Я навёл справки. Ваш брат подал иск в суд. Заседание назначено через месяц. Нам нужно готовиться. Собирайте всех свидетелей, несите документы. И вот ещё что.
— Что?
— Я нашёл одну зацепку. Ваш брат в иске указал, что бабушка наблюдалась у психиатра в 2019 году. Но я проверил по базам. В психдиспансере она не значится. Вообще. Ни разу. Если он предоставит липовую справку, это будет уголовное преступление. Подлог документов.
— А если мать скажет, что бабушка лечилась у частного психиатра?
— Пусть скажет. Частный психиатр обязан вести документацию. Если не ведёт — это нарушение. Если ведёт — мы запросим. Но я думаю, там пусто. Они блефуют. Давят на психику. Хотят, чтобы вы испугались и согласились на мировую.
— А что предлагать?
— Не знаю. Пока не предлагайте. Пусть суд идёт. У нас сильная позиция. У нас документы, свидетели. И у нас есть запись, где ваш брат говорит о найме людей для угроз. Это, кстати, можно приобщить как характеристику личности. Хотите, я заявление в полицию напишу? За угрозы?
Я подумала. Полиция. Дознание. Допросы. Ещё больше нервов.
— Давайте пока не надо. Если что-то случится, тогда.
— Хорошо. Но запись храните. И будьте осторожны. Ваш брат, судя по всему, человек решительный. Не ходите одна поздно вечером. И домой без вызова никого не пускайте.
Я пообещала. Положила трубку. Подошла к окну. На улице темнело. Во дворе горел один фонарь, второй разбили ещё летом. В свете фонаря я увидела машину. Знакомую. Димонову. Она стояла напротив подъезда. В машине кто-то сидел. Я не видела кто, но чувствовала: следят.
Я задёрнула шторы. Сердце колотилось. Позвонила Нине Петровне.
— Нина Петровна, вы дома?
— Дома, Леночка.
— Не открывайте никому. Димон под окнами дежурит.
— Ой, Господи. А тебе не страшно одной?
— Страшно. Но я справлюсь.
Я положила трубку. Достала из шкафа тяжёлый фонарик. Положила рядом с кроватью. И бабушкин молитвенник. На всякий случай.
Ночь прошла спокойно. Утром машины не было. Я выдохнула. На работу поехала рано, в семь утра, с первым автобусом.
В клинике меня ждал сюрприз. В регистратуре лежало письмо. Без обратного адреса. Внутри — листок бумаги. Одна фраза, напечатанная на принтере: "Откажись от иска, или пожалеешь. Детей жалко? У тебя их нет, а у нас есть".
Я перечитала три раза. Детей? Каких детей? У Димона дети. Он что, угрожает своим детям? Или намекает, что со мной что-то сделают, а дети останутся без тётки?
Я позвонила Игорю Борисовичу. Продиктовала текст.
— Елена, это уже не шутки. Это прямая угроза. Едем в полицию.
— А если не примут?
— Примут. У вас есть запись, теперь письмо. Это состав преступления. Статья 119 УК РФ. Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. Поехали.
Мы поехали. В отделении полиции нас слушали долго. Следователь, молодой парень с уставшими глазами, записывал, переспрашивал, смотрел на меня с сомнением.
— Гражданка, а вы уверены, что это от брата? Может, кто другой?
— Кто другой? У меня больше никого нет. Только брат и мать. И матери это не нужно. Ей квартира не нужна, она у него живёт.
— А мотив?
— Мотив? Квартира. Он хочет мою долю. Я отказалась отдавать.
Следователь вздохнул.
— Хорошо. Заявление принято. Будем разбираться.
Мы вышли на улицу. Игорь Борисович посмотрел на меня.
— Лена, готовьтесь. Это надолго. И брат теперь озвереет совсем. Полиция его вызовет, допросит. Он поймёт, что это вы. И начнёт давить по-настоящему.
— А что делать?
— Ждать суда. И не бояться. Вы сильная. Я это вижу.
Домой я вернулась поздно. В подъезде горела лампочка. Хорошо. Я поднялась на свой этаж. И замерла.
Дверь в мою квартиру была приоткрыта.
Дверь была приоткрыта. Всего на пару сантиметров, но в темноте подъезда это зияло чернотой. Я замерла на лестничной площадке. Сердце ухнуло вниз и застряло где-то в горле.
Я знала, что закрывала дверь. Всегда закрывала. На два оборота ключа. Привычка, выработанная годами жизни в этом районе.
Толкнула дверь кончиком пальца. Она медленно открылась. В коридоре горел свет. Я его не оставляла.
Из квартиры пахло чужим. Табаком. Димон курит, я нет. И ещё чем-то химическим, резким.
Я шагнула внутрь. В коридоре всё было на месте. Обувь, вешалка, зеркало. Прошла в комнату и остановилась.
Комнату перевернули. Выдвинули все ящики бабушкиного комода. Их содержимое валялось на полу. Бельё, старые фотографии, какие-то тряпки. Бабушкин сервант открыт. Фарфоровые статуэтки сдвинуты, одна валялась на боку. Книжный шкаф. Книги на полу, раскрытые, с вырванными страницами.
Я медленно прошла на кухню. Там тоже всё вверх дном. Крупы рассыпаны, посуда переставлена, холодильник открыт.
В спальне моей был полный разгром. Постель содрана, матрас сдвинут, шкаф раскрыт, вещи вывалены. Кто-то искал что-то. Очень тщательно искал.
Я села прямо на пол, посреди этого хаоса. Руки дрожали. В голове билась одна мысль: они влезли. Они были здесь. Рылись в моих вещах, трогали бабушкины фотографии, рассыпали крупу на кухне.
Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран. Мать.
Я сбросила. Через минуту снова звонок. Опять мать. И снова сброс. Потом сообщение: Возьми трубку, это важно.
Я нажала вызов.
— Что ты хочешь?
— Лена, ты дома? — голос матери был странный. Не злой, а испуганный.
— Дома. А что?
— Ты... ты как там?
— Мам, ко мне влезли. Квартиру перевернули. Ты знаешь об этом?
Молчание. Потом мать задышала часто.
— Лена, ты только не кипятись. Может, это не Димон. Может, другие.
— Какие другие? Мам, у меня других врагов нет. Только вы.
— Не смей на брата наговаривать! Он у матери был весь вечер. Я подтвержу.
Я закрыла глаза. Вот оно. Алиби.
— Мам, ты понимаешь, что это статья? Незаконное проникновение. Кража со взломом.
— А что украли-то? — быстро спросила мать.
Я огляделась. Телефон на месте. Ноутбук на столе, его не тронули. Деньги в кошельке, кошелек валяется на полу.
— Ничего, — сказала я. — Ничего не украли.
— Ну вот видишь. Не воры значит. Может, ты сама не закрыла, а дети зашли поиграть?
— Дети? Мам, детям семь лет, они не будут крупу рассыпать и матрас сдвигать. Это взрослые люди делали. Искали что-то.
— Что искать-то? — голос матери стал подозрительным.
— Не знаю. Может, документы. Может, ту запись, где Димон угрожает мне расправой.
Мать охнула.
— Какая запись? Ты что, следишь за ним?
— Не я. Соседка. Случайно записала.
— Лена, ты с ума сошла. Записывать родного брата. Да кому ты это покажешь?
— В полицию отнесла уже. И заявление на угрозы написала.
Трубка зашипела от материного дыхания. Она молчала долго, очень долго.
— Ты что наделала, дура? — прошептала наконец. — Ты же его посадишь. У него дети.
— А обо мне кто подумает? Мам, меня сейчас чуть не убили. Вернулась бы на час раньше, застала бы их. И что тогда?
— Не убили бы. Они только посмотреть.
— Посмотреть? Мам, ты знаешь, кто это был?
Я снова услышала молчание. И поняла всё.
— Ты знаешь. Он тебе сказал. Или ты сама придумала это алиби.
— Лена, не лезь. Отдай квартиру по-хорошему. Димон тебе даже заплатит. Полмиллиона даст. Купишь себе комнату в области.
— Полмиллиона? Моя доля миллион двести стоит.
— Ну ты загнула. Кто тебе даст миллион двести? Там же половина квартиры, а квартира старая.
— Мам, хватит. Я вызываю полицию.
— Не надо полицию! — закричала мать. — Лена, прошу, не надо. Мы сами разберемся. Я Димону скажу, чтоб отстал.
— Поздно, мам. Я уже вызвала.
Я нажала отбой. И сразу набрала 112.
Полиция приехала через сорок минут. Два молодых оперативника, усталые, равнодушные. Ходили по квартире, смотрели, записывали.
— Ничего не пропало? — спросил один, с усиками.
— Нет.
— Странно. Обычно, если лезут, берут техника, деньги, украшения. А тут просто бардак навели. Может, дети баловались?
— Это не дети. Это мой брат.
Оперативник поднял бровь.
— Брат? А с чего вы взяли?
Я рассказала всё. Про квартиру, про суд, про угрозы, про письмо. Оперативник слушал, кивал, записывал. Второй фоткал беспорядок на телефон.
— Хорошо, — сказал первый. — Заявление принято. Будем разбираться. А вы, если что, звоните.
— И всё? — я не верила. — А отпечатки? А дознание?
— Отпечатки, — он усмехнулся. — Девушка, у нас людей не хватает. Если ничего не украдено, это мелкое хулиганство. Максимум — административка. Найдём вашего брата, поговорим. Если сознается, выпишем штраф. Если нет, дело закроют.
Они ушли. Я осталась одна среди разгрома.
До утра я не спала. Собирала вещи, раскладывала по местам. Бабушкины фотографии подбирала с пола. Некоторые были порваны. Не сильно, просто надорваны по краям. Будто их специально сжимали в кулаке.
Утром позвонил Игорь Борисович. Я рассказала про взлом.
— Елена, это уже система, — сказал он. — Сначала угрозы, потом слежка, теперь проникновение. Ваш брат наглеет. Нужно давить.
— Как?
— Во-первых, заявление в полицию вы написали. Хорошо. Во-вторых, нужно идти к судье с ходатайством о приобщении материалов. И записи, и письма, и этого случая. Это покажет, что брат использует незаконные методы.
— А суд когда?
— Через две недели. Предварительное заседание. Там будем решать, принимать ли иск к производству.
Две недели. Четырнадцать дней кошмара.
Я поехала на работу. Тамара Ивановна, увидев меня, ахнула.
— Ленка, ты на покойника похожа. Спала хоть?
— Плохо.
— Иди в ординаторскую, поспи час. Я прикрою.
Я легла на кушетку, закрыла глаза. Перед глазами стоял разгром. Бабушкины порванные фотографии. Крупа на полу. Запах табака.
К вечеру я поехала домой. В подъезде было тихо. Я поднялась на этаж и замерла. На моей двери висел листок. Обычный тетрадный лист, приклеенный скотчем.
Я отклеила. Всего одно слово, написанное красным фломастером: УЙДИ.
Я зашла в квартиру, закрылась на все замки. Придвинула стул к двери. Положила рядом тяжелый фонарик. И бабушкин молитвенник.
Ночью мне снилась бабушка. Она сидела на кухне, пила чай из своего любимого стакана с подстаканником. Я зашла, села напротив.
— Ба, что мне делать?
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Терпи, Ленка. И не сдавайся. Они сломаются раньше.
— А если не сломаются?
— Значит, ты сильнее. Ты моя кровь. Мы, женщины, всегда сильнее. Только не показываем.
Я проснулась от звонка будильника. Семь утра. Пора на работу.
В клинике меня ждал сюрприз. В регистратуре сидела Света. С тремя детьми. Дети орали, бегали по коридору, заглядывали в кабинеты. Света делала вид, что не замечает.
— Вы к кому? — спросила регистраторша.
— К ней, — Света ткнула пальцем в меня. — К Лене. Она моя родственница.
Я подошла.
— Что тебе надо?
— Леночка, поговорить надо. По-семейному.
— Здесь не место. Выйдем на улицу.
Мы вышли на крыльцо. Дети остались внутри, продолжали орать.
— Говори.
Света оглянулась, понизила голос.
— Лена, ты заявление написала? В полицию?
— Написала.
— Зачем? Ты что, хочешь, чтобы Димону срок дали? У него дети.
— Я хочу, чтобы вы отстали от меня. Все.
— А ты заявление забери. Мы тогда отстанем.
— Не ври. Ты сама знаешь, что не отстанете. Вам квартира нужна.
Света вдруг заплакала. По-настоящему, не как в прошлый раз. Слезы текли, нос распух.
— Лена, Димон совсем с ума сошел. Он ночью не спит, пьет, на детей кидается. Я боюсь его. Если ты его посадишь, я вообще одна останусь с тремя.
— А ты думала, когда он ко мне в квартиру лез? Когда угрожал?
— Это не он, — быстро сказала Света. — Это я попросила знакомых. Просто попугать. Я думала, ты испугаешься и согласишься. А он не знал.
Я смотрела на неё. Врёт или нет? По глазам не поймешь.
— Света, ты понимаешь, что ты сейчас призналась в организации взлома?
Она побелела.
— Я ничего не говорила. Ты ничего не докажешь.
— Докажу. У меня диктофон включен с самого начала.
Это была неправда. Диктофона у меня не было. Но Света поверила. Она схватилась за сердце.
— Ты... ты записываешь? Зачем?
— На всякий случай. Как твой муж.
Она развернулась и побежала в клинику. Через минуту вывела детей, и они исчезли.
Я стояла на крыльце и думала. Света призналась. Значит, это она организовала. Или врет, прикрывая мужа. Но если она действительно призналась, у меня есть шанс.
Я позвонила Игорю Борисовичу.
— Игорь Борисович, тут такое дело. Жена брата только что призналась мне, что это она организовала взлом. Хотела попугать.
— При свидетелях?
— Нет. Только я и она.
— Плохо. Слово против слова. Но если вы готовы подать заявление на неё тоже, можно попробовать.
— А смысл?
— Смысл в том, чтобы показать суду: они действуют согласованно. Это усилит вашу позицию.
Я подумала. Ещё одно заявление. Ещё один виток войны.
— Давайте пока подождем. Посмотрим, что будет дальше.
Дальше стало тихо. Три дня ничего не происходило. Димон не звонил, Света не появлялась, мать молчала. Я начала надеяться, что они отстали.
На четвёртый день мне позвонили из суда. Назначена дата предварительного слушания. Через неделю.
Я готовилась. Собрала все документы. Медицинскую карту бабушки. Показания Лидии Михайловны, которые она прислала по почте, заверенные нотариусом дома престарелых. Распечатку звонков с угрозами. Фотографии разгрома в квартире. Копию заявления в полицию.
Игорь Борисович сказал, что этого достаточно. Пока достаточно.
За день до суда мне позвонила мать.
— Лена, приезжай. Поговорить надо.
— О чём?
— О бабушке. Я всё расскажу.
Я замерла. Она сдаётся?
— Где?
— У меня дома.
— Одна?
— Одна. Димон у Светы.
Я подумала. Рискованно. Но если мать действительно хочет поговорить, может, удастся её переубедить.
— Еду.
Мать жила в соседнем районе, в хрущевке. Я не была у неё полгода. Поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открылась сразу.
Мать стояла в халате, непривычно тихая.
— Заходи.
Я вошла. В комнате за столом сидел Димон. И адвокат, Сергей Леонидович, которого я слышала по телефону.
Я развернулась к двери. Но Димон уже вскочил и загородил проход.
— Не спеши, сестра. Поговорим.
— Это ловушка?
— Это разговор, — мать села на диван. — Садись. По-хорошему поговорим.
Я осталась стоять у двери.
— Говорите.
Адвокат поднялся, поправил очки.
— Елена Викторовна, мы предлагаем мировую. Ваш брат готов выкупить вашу долю. Не за миллион двести, конечно, но за восемьсот тысяч. Деньги хорошие. Вы сможете купить комнату.
— Моя доля стоит дороже.
— Стоимость доли в коммунальной квартире всегда ниже, чем стоимость отдельного жилья. Вы это знаете. Восемьсот — это fair offer.
— А если я откажусь?
Адвокат улыбнулся.
— Тогда мы продолжим судиться. И, уверяю вас, шансы у нас неплохие. Ваша мать готова дать показания. У нас есть свидетели.
— Какие свидетели?
— Соседи, которые подтвердят, что бабушка в последнее время вела себя неадекватно.
— Кто? Нина Петровна? Она за меня.
— Нина Петровна, — адвокат усмехнулся, — передумала. Сегодня утром она дала показания в нашу пользу.
У меня потемнело в глазах. Нина Петровна? Предала?
— Врёте.
— Не вру. Можете спросить у неё сами.
Я достала телефон. Набрала Нину Петровну. Долгие гудки. Потом автоответчик.
— Нина Петровна, это Лена. Перезвоните мне. Срочно.
Я убрала телефон.
— Она не берёт.
— Потому что не хочет с вами говорить, — сказала мать. — Мы ей заплатили. Нормально заплатили. Она теперь на нашей стороне.
Я смотрела на мать. На её спокойное лицо. На брата, который ухмылялся. На адвоката, который поправлял галстук.
— Значит, подкупили?
— Это не подкуп, — адвокат нахмурился. — Это благодарность за помощь.
Я молчала. В голове билась одна мысль: Нина Петровна. Которая пришла ко мне с записью. Которая обещала помочь. Которая говорила, что я права. Продалась. За деньги.
— И Лидия Михайловна тоже? — спросила я.
— Лидия Михайловна в доме престарелых, — сказал адвокат. — Её показания мы оспорим. Она стара, память подводит. К тому же, она не присутствовала при общении с бабушкой в последние месяцы.
Я села. Ноги не держали. Прямо на пол, у двери.
— Лена, соглашайся, — мать наклонилась ко мне. — Восемьсот тысяч. Нормальные деньги. Купишь себе комнату. Будешь жить спокойно.
— А вы отстанете?
— Отстанем. Дадим расписку, что претензий не имеем.
Я смотрела на них. На родную мать, которая продала соседку, чтобы подставить дочь. На брата, который нанял адвоката, чтобы отобрать квартиру. На адвоката, которому плевать на справедливость.
— Мне нужно подумать.
— Думай, — Димон отошёл от двери. — До завтра. Завтра в суд. Или соглашаешься, или воюем.
Я встала, открыла дверь и вышла в подъезд.
На улице шёл дождь. Я шла к остановке, не чувствуя капель. В голове было пусто.
Дома я сразу пошла к Нине Петровне. Долго звонила. Никто не открыл. Я спустилась во двор, села на лавочку. Ждала.
Через час она появилась. Шла с сумкой, из магазина. Увидела меня, остановилась.
— Лена, — голос дрогнул.
— Нина Петровна, это правда?
Она отвела глаза.
— Лена, я не хотела. Но мне деньги нужны. Пенсия маленькая, а тут предложили. Я же не думала, что так выйдет.
— Что вы им сказали?
— Сказала, что бабушка странная была. Что путала всё. Но это же неправда, Лена. Я соврала. Я в суде совру. Мне стыдно, но я совру.
— Сколько?
— Что?
— Сколько заплатили?
Она назвала сумму. Пятьдесят тысяч.
— Нина Петровна, вы понимаете, что из-за этих денег я могу остаться без квартиры?
— Лена, у тебя молодость, ты заработаешь. А мне век доживать. Прости, если можешь.
Она прошла мимо, в подъезд.
Я осталась на лавочке под дождём.
Вечером я позвонила Игорю Борисовичу. Рассказала.
— Плохо, — сказал он. — Свидетель против нас. Но не всё потеряно. У нас есть медицинские документы. Они сильнее слов. И у нас есть запись угроз брата. Это тоже весомо. Завтра идём в суд.
— Я боюсь.
— Не бойтесь. Я с вами. И помните: правда на вашей стороне.
Я повесила трубку. Села на пол, обняла колени. И вдруг заплакала. Впервые за этот месяц. Плакала громко, навзрыд, как в детстве. Плакала от обиды, от страха, от предательства.
А за стеной было тихо. Соседи, которые меня продали, молчали.
Утром я встала, умылась ледяной водой, оделась в строгий костюм. Посмотрела в зеркало.
— Ты справишься.
И пошла в суд.
Здание суда было старым, с высокими потолками и облупившейся краской на стенах. Я сидела на деревянной скамье в коридоре и сжимала в руках папку с документами. Игорь Борисович стоял рядом, листал какие-то бумаги, изредка поглядывая на часы.
— Не волнуйтесь, Елена. Всё будет хорошо.
— Вы это всем клиентам говорите?
— Только тем, у кого есть шанс.
Из зала заседаний вышел секретарь.
— Дело Петровой и Петрова. Стороны проходят.
Я встала. Ноги были ватными. Игорь Борисович взял меня под локоть.
— Дышите глубже.
Мы вошли. Зал был небольшим, человек на тридцать. Скамьи наполовину пустые. За столом слева сидели Димон, его адвокат Сергей Леонидович и мать. За столом справа мы с Игорем Борисовичем. Судья, женщина лет пятидесяти в черной мантии, мельком взглянула на нас и начала читать документы.
— Итак, предварительное слушание по делу об оспаривании завещания Петровой Анны Ивановны. Истец Петров Дмитрий Викторович. Ответчик Петрова Елена Викторовна. Стороны, подтвердите личности.
Димон встал, назвал себя. Я тоже. Судья кивнула.
— Исковые требования: признать завещание недействительным, так как наследодатель в момент составления документа не могла отдавать отчёт своим действиям. У истца имеются свидетели и медицинские заключения?
Адвокат брата поднялся. Гладкий, уверенный, с дорогим портфелем.
— Ваша честь, у нас есть свидетельские показания. Гражданка Петрова Нина Викторовна, мать сторон, готова подтвердить, что её мать, Петрова Анна Ивановна, в последние годы жизни проявляла признаки старческого слабоумия. Также есть показания соседки, Петровой Нины Петровны, которая длительное время общалась с умершей и может подтвердить её неадекватное поведение.
Судья записала.
— У ответчика есть возражения?
Игорь Борисович встал. Спокойный, неторопливый.
— Ваша честь, у нас есть веские доказательства того, что Петрова Анна Ивановна была полностью дееспособна до самой смерти. Медицинская карта, выписки, показания независимых свидетелей. Кроме того, у нас есть доказательства того, что истец и его представители оказывают давление на ответчика и пытаются незаконными методами заставить её отказаться от наследства.
Адвокат брата усмехнулся.
— Это голословные обвинения.
— У нас есть запись угроз и заявление в полицию о незаконном проникновении в квартиру.
Судья подняла голову.
— Запись? Какого характера?
Игорь Борисович положил на стол телефон.
— Аудиозапись, на которой истец обсуждает с женой план запугивания ответчика, включая наём людей для физического воздействия.
Димон вскочил.
— Это провокация! Она сама всё подстроила!
— Садитесь, — сказала судья. — Давайте без эмоций. Запись мы прослушаем в процессе. Но сейчас предварительное слушание. Мы определяем, есть ли основания для рассмотрения иска. У истца есть медицинские документы, подтверждающие недееспособность?
Адвокат брата замялся.
— Мы ходатайствуем о назначении посмертной психиатрической экспертизы.
— На основании чего? — судья прищурилась. — Есть заключения врачей при жизни?
— Нет, но свидетельские показания...
— Свидетельские показания — это не медицинское заключение. У ответчика, как я понимаю, есть медицинская карта?
Игорь Борисович подал документы.
— Вот карта Петровой Анны Ивановны. За последние десять лет жизни. Ни одного обращения к психиатру. Ни одного диагноза, связанного с деменцией. Более того, есть справка от терапевта за два месяца до смерти, где зафиксировано ясное сознание и адекватное поведение.
Судья листала карту.
— Хорошо. Документы принимаются. Свидетели истца будут допрошены в основном заседании. Предварительное слушание окончено. Основное заседание назначаю через две недели. Явиться обеим сторонам со свидетелями.
Удар молотка. Все встали.
В коридоре Димон подскочил ко мне.
— Ты думаешь, что выиграла? Свидетели скажут правду. Мать скажет. Соседка скажет.
— Нина Петровна? — я посмотрела на него. — Которая за пятьдесят тысяч продалась?
Он побелел.
— Кто тебе сказал?
— Она сама. Призналась.
— Врёшь.
— Иди, спроси.
Димон развернулся и пошёл к выходу. Мать семенила за ним. Адвокат закурил в коридоре, хотя курить было нельзя.
Я вышла на улицу. Игорь Борисович шёл рядом.
— Неплохо. Судья видит, что у них нет медицинских оснований. Экспертизу, конечно, могут назначить, но по таким шатким свидетельским показаниям — вряд ли. Если только мать и соседка будут очень убедительны.
— А если будут?
— Тогда риск есть. Но у нас есть ваши документы. И запись угроз. Кстати, запись мы приобщим. И заявление в полицию. Это покажет суду, что истец нечистоплотен.
Две недели до суда тянулись бесконечно. Я ходила на работу, домой, в магазин. Ждала. Димон больше не появлялся. Мать не звонила. Тишина пугала больше, чем угрозы.
За три дня до заседания я пошла к Нине Петровне. Открыла она не сразу. Долго стояла за дверью, потом щёлкнул замок.
— Чего тебе?
— Поговорить.
— Не о чем.
— О том, как вы будете в суде врать.
Она отступила. Я вошла в прихожую. В квартире пахло лекарствами и старостью. Нина Петровна села на табуретку, обхватила себя руками.
— Лена, я не хотела. Но деньги нужны. Ты не представляешь, как тяжело одной.
— Представляю. Я тоже одна.
— У тебя молодость. А у меня пенсия двенадцать тысяч. Лекарства дорогие. Я полгода копила на сапоги, всё никак. А тут дали пятьдесят. Сразу.
— И совесть продали за пятьдесят.
Она всхлипнула.
— Не смей. Не смей меня судить. Поживи с моё.
Я села напротив.
— Нина Петровна, вы бабушку мою знали. Тридцать лет дружили. Она вам доверяла. И вы пойдёте в суд и скажете, что она была сумасшедшая?
— Я скажу, что она путала имена. Это не совсем враньё. Иногда путала.
— Когда? В девяносто лет раз в год? Это не слабоумие.
Нина Петровна молчала.
— Я не отступлюсь, — сказала я. — Даже если все свидетели будут против меня. У меня есть документы. И я буду бороться до конца. А вы будете жить с этим. Бабушка вам с того света спасибо не скажет.
Я встала и ушла.
Накануне суда мне позвонил Игорь Борисович.
— Елена, есть новости. Я нашёл ещё одного свидетеля. Социального работника, которая приходила к бабушке последние три года. Она готова дать показания, что бабушка была в полном уме. Бесплатно. По зову совести.
— Это хорошо?
— Это очень хорошо. Социальный работник — незаинтересованное лицо. Ей ничего не нужно. Судьи таким верят.
Я выдохнула. Первый раз за долгое время.
Утром я снова сидела в коридоре суда. Рядом Игорь Борисович. Через несколько скамеек — Димон, Света, мать и Нина Петровна. Нина Петровна смотрела в пол. Мать смотрела на меня с ненавистью. Димон крутил в руках телефон.
Подошла женщина в строгом костюме.
— Петрова Елена Викторовна?
— Да.
— Я Галина Сергеевна, социальный работник. Я к вашей бабушке приходила. Помните меня?
— Конечно, помню. Спасибо, что пришли.
— Я не могла не прийти. Анна Ивановна была чудесной женщиной. И умной. Мы с ней книжки обсуждали, она стихи читала. Какая невменяемость? Бред.
Секретарь пригласил в зал.
На этот раз зал был полон. Судья та же. Она окинула взглядом присутствующих.
— Слушание по делу об оспаривании завещания. Стороны готовы?
Игорь Борисович встал.
— Готовы, ваша честь.
Адвокат брата тоже кивнул.
— Тогда начинаем. Слово истцу.
Адвокат брата вышел в центр зала. Говорил красиво, складно. Про то, что бабушка в последние годы была не в себе. Про то, что Димон заботился о ней, а я только приезжала раз в месяц. Про то, что справедливость должна восторжествовать.
— Уважаемый суд, мы не просим лишить ответчика наследства полностью. Мы просим признать завещание недействительным и разделить имущество по закону, поровну. Это будет честно.
Судья слушала, кивала.
— Слово ответчику.
Игорь Борисович вышел. Говорил спокойно, без эмоций.
— Ваша честь, истец пытается переписать историю. На самом деле, за бабушкой ухаживала именно Елена. Она жила с ней последние пять лет, покупала лекарства, возила по врачам. Дмитрий появлялся раз в полгода, в основном чтобы занять денег. У нас есть доказательства: чеки на лекарства, показания соседей. И главное — медицинская карта, где нет ни одного упоминания о психических отклонениях.
Судья взяла карту, полистала.
— Приглашается первый свидетель со стороны истца. Петрова Нина Викторовна.
Мать встала и подошла к трибуне. Вид у неё был решительный. Судья напомнила об ответственности за дачу ложных показаний. Мать кивнула.
— Расскажите, что вы знаете о состоянии вашей матери, Петровой Анны Ивановны, в последние годы жизни.
Мать начала. Голос дрожал, но слова были чёткими.
— Мама в последнее время была странная. Путала имена. Меня называла своей сестрой, а Диму — отцом. Однажды я пришла, а она стоит на балконе в халате зимой. Я говорю: мама, ты что? А она: птичек кормлю.
Я смотрела на неё и не верила. Этого не было. Никогда. Бабушка боялась холода, куталась даже летом.
— Когда это было? — спросил адвокат брата.
— Не помню точно. Года за два до смерти.
— А вы обращались к врачам?
— Я предлагала. Она отказывалась. Говорила, что я её за лечить хочу.
Судья записывала. Игорь Борисович поднялся.
— Вопрос свидетелю. Скажите, вы присутствовали при составлении завещания?
— Нет.
— А знаете, что за месяц до смерти ваша мать прошла медицинское обследование и была признана полностью дееспособной?
Мать замялась.
— Не знаю.
— В медицинской карте есть запись терапевта от 15 марта 2021 года. За две недели до смерти. Цитирую: пациентка в ясном сознании, ориентирована в пространстве и времени, память сохранена. Вы можете это объяснить?
Мать покраснела.
— Врачи ошибаются.
— То есть вы хотите сказать, что врач ошибся, а вы, не имея медицинского образования, правы?
Адвокат брата вскочил.
— Протестую! Давление на свидетеля.
— Принимается, — судья кивнула. — Снимите вопрос.
Но осадок остался. Мать отошла от трибуны, глядя в пол.
— Следующий свидетель. Петрова Нина Петровна.
Нина Петровна подошла, мелко перебирая ногами. Она была бледная, руки тряслись.
— Расскажите, что вы знаете.
Она открыла рот и закрыла. Посмотрела на меня. Потом на мать. Потом на судью.
— Я... я не знаю.
— Как это не знаете? — адвокат брата напрягся. — Вы же давали показания.
— Я давала, — голос Нины Петровны дрожал. — Но я, наверное, ошиблась. Память старая.
— Что именно вы говорили?
— Говорила, что Анна Ивановна странная была. Но сейчас вспомнила... она нормальная была. Просто старая. А старая память — она такая. Я сама путаю всё. А она стихи читала. До самой смерти.
У Димона отвисла челюсть. Мать вскочила.
— Ты что несёшь, старая?! Тебе же заплатили!
— Тишина в зале! — судья стукнула молотком. — Свидетель, продолжайте.
Нина Петровна заплакала. Прямо на трибуне.
— Я не могу врать, — сказала она сквозь слёзы. — Мне деньги дали, пятьдесят тысяч, чтобы я соврала. Но я не могу. Лена права. Бабушка была в порядке. Простите меня, люди добрые.
Зал загудел. Судья несколько раз стукнула молотком.
— Свидетелю сесть! Гражданка Петрова Нина Викторовна, вы подтверждаете, что вам предлагали взятку за дачу ложных показаний?
— Подтверждаю, — Нина Петровна вытерла слёзы. — Сноха моего брата, Светлана, приходила. Деньги давала. Сказала, скажи, что бабка дура была. Я взяла. Думала, легко. А теперь не могу.
Света вскочила с места.
— Это ложь! Она всё врёт!
— Сядьте! — крикнула судья. — Удалите эту женщину из зала, если она не успокоится.
Свету вывели. Димон сидел белый как мел. Адвокат что-то шептал ему, но он не слушал.
Судья посмотрела на нас.
— У ответчика есть свидетели?
Игорь Борисович встал.
— Да, ваша честь. Социальный работник Галина Сергеевна Сомова. И письменные показания Лидии Михайловны Соколовой, подруги умершей, заверенные нотариально.
Галина Сергеевна вышла к трибуне. Говорила чётко, уверенно.
— Я приходила к Анне Ивановне три года. Раз в неделю. Помогала с уборкой, продуктами. Мы много разговаривали. Она интересовалась политикой, читала газеты, обсуждала со мной книги. Никаких признаков слабоумия я не замечала. Абсолютно адекватный человек. Даже для своего возраста удивительно ясный ум.
— А как она относилась к внукам? — спросил Игорь Борисович.
— Лену любила очень. Говорила, что она за ней ухаживает, лекарства покупает. А про внука говорила, что он только деньги просит и не помогает.
— Протестую! — адвокат брата вскочил. — Это не относится к делу.
— Относится, — сказала судья. — Характеристика отношений.
Димон сидел, вцепившись в край стола. Мать рядом с ним плакала. Не притворно, по-настоящему.
Когда все свидетели выступили, судья объявила перерыв. Через час она вынесла решение.
— Исковые требования Петрова Дмитрия Викторовича оставить без удовлетворения. Завещание Петровой Анны Ивановны признать действительным. Суд не находит оснований для назначения посмертной экспертизы, так как медицинские документы полностью подтверждают дееспособность наследодателя. Кроме того, суд обращает внимание на попытку подкупа свидетеля, что будет рассмотрено отдельно в рамках административного производства.
Удар молотка.
Я сидела и не верила. Игорь Борисович тронул меня за плечо.
— Всё. Выиграли.
Димон вскочил и заорал на весь зал.
— Это нечестно! Она подкупила соседку! Она всё подстроила!
— Выведите его, — устало сказала судья.
Димона вывели. Мать пошла за ним, на меня даже не взглянула.
В коридоре ко мне подошла Нина Петровна. Всё ещё заплаканная.
— Лена, ты прости меня. Дуру старую.
Я обняла её.
— Спасибо, что сказали правду.
— Деньги эти... я их отдам. Свете. Не нужны они мне.
— Не отдавайте. Оставьте себе. Это ваша компенсация за моральный ущерб.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
На улице было солнце. Впервые за долгое время. Я стояла на ступеньках суда и дышала полной грудью.
— Елена, — Игорь Борисович протянул руку. — Поздравляю. Хорошая работа.
— Спасибо вам. Без вас бы не справилась.
— Справились бы. Вы сильная.
Я поехала домой. В мою половину квартиры. Бабушкины шторы, бабушкин сервант, фикус на подоконнике. Всё моё.
Вечером позвонила мать.
— Лена, — голос её был тихий, сдавленный. — Ты Димону жить не дашь. Он теперь пить будет. Света уйдёт. Дети без отца останутся.
— Мам, это не я. Это он сам.
— Ты могла бы отдать. По-хорошему.
— Я предлагала по-хорошему. Он мог купить. Не захотел.
— У него денег нет.
— Есть. Я видела.
Мать замолчала. Потом сказала:
— Ты мне больше не дочь.
И положила трубку.
Я смотрела на телефон. Ждала, что будет больно. Но боли не было. Только усталость. И пустота.
Ночью мне снова приснилась бабушка. Она сидела на кухне, пила чай.
— Ну что, внучка, выстояла?
— Выстояла, ба.
— Молодец. Я горжусь.
— Ба, а почему мать так со мной?
— Потому что слабая. Слабые всегда предают. Ты не предала. Ты сильная.
Я проснулась с рассветом. В окно светило солнце. Фикус на подоконнике тянулся к свету. Я погладила его листья.
— Ну что, живём дальше?
Прошло полгода. Полгода с того дня, как суд поставил точку в этой истории. Полгода тишины, покоя и новой жизни.
Я продала свою долю. Через три недели после решения суда нашёлся покупатель. Молодая семья с ребёнком, им нужна была именно половина квартиры, чтобы объединить со второй половиной. Они купили и у Димона тоже. Он согласился. Сразу после суда, когда адвокат объяснил ему, что с таким клеймом попытки подкупа свидетеля лучше соглашаться на мировую. Он продал свою долю дешевле, чем предлагал мне. Намного дешевле.
Я купила комнату в общежитии. Не в том страшном месте, где пьют и колются, а в бывшем семейном общежитии завода, которое расселили и сделали нормальные квартиры. У меня отдельная комната пятнадцать метров, своя кухня, свой санузел. Маленькое, но моё.
Я сделала ремонт. Сама. Красила стены, клеила обои, собирала мебель из Икеи. Руки болели, спина ныла, но я просыпалась утром и улыбалась. Потому что это моё. Никто не придёт, не будет требовать, не будет угрожать.
Бабушкин фикус я перевезла. Он стоит на подоконнике, тянется к солнцу. Бабушкины фотографии в новых рамках висят на стене. Фарфоровые статуэтки на полке. Часть вещей пришлось раздать, места мало. Но самое дорогое со мной.
Нина Петровна приезжала ко мне в гости. Извинялась снова. Я напоила её чаем, показала комнату. Она сидела на новом диване, оглядывалась и качала головой.
— Хорошо у тебя, Лена. Уютно. Светло.
— Спасибо, Нина Петровна. Как вы там?
— Да как, — она махнула рукой. — Одна. Соседи новые въехали в вашу квартиру. Молодые, весёлые. Ремонт сделали, стены покрасили. Тихо теперь. А то при ваших вечно шум стоял.
— А Димон?
— Съехали они. Продали и съехали. Вроде ипотеку взяли, однушку в Люберцах. Светка работает теперь, продавцом в магазине. Димон запил. Я видела его раз во дворе, приходил к матери. Страшный, опухший. Мать его из дома гонит, говорит, иди лечись.
Я молчала. Ни жалости, ни злости. Пустота.
— А мать как?
— Мать твоя одна живёт. Ко мне приходила, ругалась. Говорила, что это я во всём виновата. Что если бы я в суде не созналась, Димон бы выиграл. Я молчала. Пусть говорит. Мне уже всё равно.
Нина Петровна ушла. Я осталась одна в своей комнате. Вечер за окном, фонари зажглись. Тишина.
На работе всё было хорошо. Тамара Ивановна говорила, что я расцвела. Пациенты меня любили. Даже зарплату немного подняли. Жизнь налаживалась.
Я перестала ждать звонков от матери. Перестала вздрагивать, когда телефон вибрировал. Перестала бояться темноты и чужих шагов за дверью. Заживала, как заживает рана после долгой болезни.
Восьмого марта я сидела дома, пила чай и смотрела телевизор. Телефон пиликнул. Сообщение.
Я открыла. Мать.
«Прости, дочка. Я была неправа. Поздравляю с праздником».
Я смотрела на экран. Пять слов. Пять лет боли, полгода тишины. И вдруг — это.
Я не ответила. Не могла. Положила телефон экраном вниз и пошла на кухню доливать чай.
Весь вечер я думала. Вспоминала детство, как мать брала Димона на ручки, а меня ставила в угол. Как говорила: ты старшая, ты должна уступать. Как отдавала ему последний кусок, а мне говорила: потерпи. Как в суде смотрела на меня с ненавистью и врала про бабушку.
И вдруг — прости.
Я не ответила. Ни в тот день, ни через неделю.
В апреле мне позвонили с незнакомого номера. Я ответила.
— Лена, это Света.
Я чуть не бросила трубку.
— Не бросай, пожалуйста. Дело есть.
— Какое дело?
— Димон в больнице. Тяжёлый. Пьёт две недели не просыхая. Врачи говорят, цирроз, поджелудочная. Может не выжить.
Я молчала.
— Он просит тебя прийти. Проститься.
— Зачем?
— Не знаю. Совесть, наверное, проснулась. Приди, Лена. Ради детей. Они тебя помнят.
Я думала три дня. И поехала.
Больница на окраине Москвы, старые корпуса, пахнет лекарствами и чем-то кислым. Палата на четверых, но Димон лежал один. Жёлтый, худой, неузнаваемый. На тумбочке вода и какие-то таблетки.
Он открыл глаза, когда я вошла. Долго смотрел, будто не узнавал. Потом губы дрогнули.
— Сестра... пришла.
— Пришла.
Я села на стул рядом. В палате было тихо, только капельница капала.
— Ты прости меня, — сказал он. Тихо, еле слышно. — Я дурак был. Злой дурак. Светка подзуживала, я и повёлся. А самому квартира не нужна была. Так, для гордости.
— Зачем позвал?
— Сказать. Чтобы знала. Ты не виновата. Я сам. Всё сам.
Он замолчал, закрыл глаза. Я сидела, смотрела на него. Брат. Родной. С которым мы в детстве бегали во дворе, который таскал меня за косички, который просил списать домашку. А потом стал чужим. Совсем чужим.
— Лен, — он снова открыл глаза. — Мать у тебя прощения просила. Ты не ответила.
— Не ответила.
— Ответь. Она старая. Ей одной плохо. Я её выгнал, когда пить начал. Она сейчас одна. Совсем одна.
— А ты?
— А я, видишь, доживаю.
Я вышла из больницы через час. На улице светило солнце, пробивалось сквозь тучи. Я села на лавочку и заплакала. Не от жалости к нему. От всего сразу.
Димон умер через две недели. Света звонила, сказала. На похороны я не пошла. Просто не смогла.
После похорон мать приехала ко мне сама. Без звонка, без предупреждения. Просто постучала в дверь моей комнаты в общежитии.
Я открыла. Она стояла в старом пальто, с сумкой в руках. Постаревшая, сгорбленная, с красными глазами.
— Лена, пустишь?
Я отошла в сторону. Она вошла, огляделась. Села на табуретку на кухне. Достала платок, промокнула глаза.
— Хорошо у тебя. Чисто. Светло.
— Мам, зачем ты пришла?
Она подняла на меня глаза. В них не было прежней злости. Только усталость и боль.
— Жить мне негде. Димон квартиру продал, деньги пропили. Я у Светы неделю жила, она выгнала. Сказала, ты мне не свекровь больше. К подруге пошла, у той муж против. На вокзале ночевала два дня.
— И ты ко мне?
— А к кому? Ты же дочь. Кровь.
Я молчала. Стояла у окна, смотрела на фикус. Бабушкин фикус. Бабушка, которая растила меня, когда матери было некогда. Которая оставила мне квартиру, а я её продала. Которая велела не сдаваться.
— Лена, я старая. Мне семьдесят скоро. Одной мне страшно. Я всё понимаю. Я виновата перед тобой. И перед бабушкой. Я в суде врала. Деньги брала у Димона, чтобы против тебя идти. Я плохая мать. Но ты... ты же добрая. Ты простишь.
Я повернулась.
— Мам, я тебя уже простила. Давно. Когда поняла, что ты слабая, а не злая. Слабые всегда предают, потому что боятся. Ты боялась остаться одна. Боялась, что Димон тебя бросит. И он бросил. А я не бросила. Я просто живу свою жизнь.
— Возьмёшь меня?
Я смотрела на неё. На её дрожащие руки, на старую сумку, на глаза, полные надежды. Вспомнила все её слова, все проклятия, всю боль. И вдруг поняла: если я сейчас её выгоню, я стану такой же, как они. Такой же злой, такой же жестокой.
— Живи, — сказала я. — Только знай: это моя комната, мои правила. Никаких разговоров про Димону, никаких претензий. И помогать мне по дому будешь. Дармовой хлеб закончился.
Мать заплакала. Сильно, навзрыд, как ребёнок.
— Спасибо, дочка. Спасибо.
Я вздохнула.
— Ладно, устраивайся. Кровать купим раскладушку. Поживём пока так. А там видно будет.
Вечером мы пили чай на кухне. Молча. Мать смотрела в окно, я смотрела на неё. Фикус тянулся к свету.
— Бабушка твоя хорошая была, — вдруг сказала мать. — Я перед ней виновата. И перед тобой. И перед Димоном. Всех подвела.
— Прошлое не исправишь, мам. Давай о будущем думать.
Она кивнула. И впервые за много лет улыбнулась мне. Не фальшиво, не для вида. А по-настоящему.
Ночью я долго не спала. Смотрела в потолок и думала. Правильно ли я сделала? Не пожалею ли? Мать та, кто предал меня в самый трудный момент. Но она же и мать. Другая не дана.
Утром я встала, сварила кофе на двоих. Мать уже проснулась, сидела на раскладушке, сложив руки.
— Спасибо, дочка. Я не подведу.
— Посмотрим, — сказала я. — Жизнь покажет.
За окном светило солнце. Фикус на подоконнике тянулся к свету. Начинался новый день. И новая жизнь. У нас обеих.
Я не знаю, что будет завтра. Может, мать сорвётся, начнёт пилить, вспоминать прошлое. Может, уживёмся. Может, через месяц она уедет к Свете или ещё куда. Но сейчас, в это утро, за завтраком на двоих, мне было спокойно.
Я простила. Не потому, что забыла. А потому, что устала носить тяжесть обиды. Она слишком тяжёлая для одной женщины.
Мать допила кофе, встала, убрала чашку в раковину.
— Я полы помою, если ты не против.
— Помой.
Она взяла тряпку и начала мыть пол. Медленно, кряхтя, но старательно. Я смотрела и думала о бабушке. Интересно, видит ли она нас оттуда?
Телефон пиликнул. Сообщение от Нины Петровны: «Как ты, Лена? Держишься?»
Я ответила: «Держусь. Мать теперь со мной живёт».
Нина Петровна прислала смайлик с поднятым большим пальцем.
Я убрала телефон и подошла к окну. Фикус стоял на подоконнике, его зелёные листья блестели на солнце. Бабушка всегда говорила: фикус к деньгам. А я думаю, фикус к жизни. К новой, другой жизни.
Мать домыла пол, выпрямилась, держась за поясницу.
— Лена, а что дальше?
— Жить дальше, мам. Просто жить.
Она кивнула. И впервые за долгое время я увидела в её глазах не пустоту, а что-то похожее на надежду.
Может, всё будет хорошо. Может, нет. Но я сделала этот шаг. Сама. Потому что я сильная. Потому что я выстояла. И потому что в конце концов мы все хотим одного: чтобы рядом был кто-то свой. Даже если этот свой однажды предал.
Фикус тянулся к солнцу. А я просто стояла и смотрела, как начинается новый день.