Артём ненавидел это место всей душой.
Он стоял на крыльце старого деревенского дома, засунув руки в карманы куртки, и смотрел, как серое, низкое небо сочится мелким, противным дождём. Вокруг — ни души. Только мокрая трава, голые ветки деревьев да далёкий, унылый лай собаки где-то за огородами.
Месяц назад он жил в Москве. В нормальной квартире, с нормальным интернетом, с друзьями, с которыми можно было зависать в «Доте» до двух ночи. А теперь — здесь. В этой дыре, которую его мама называла «родовым гнездом», а он про себя — «ссылкой в Сибирь».
Мама уехала в командировку на три месяца, во Вьетнам, извинилась и сказала: «Сынок, потерпи. Поживёшь у бабушки, воздухом подышишь, отдохнёшь от города». Бабушка — это Вера Ивановна, которую Артём видел последний раз лет пять назад, когда был совсем мелким. Она встретила его на станции, обняла крепкими, сухими руками, и в её глазах стояли слёзы. Артём тогда подумал: «Ну вот, сейчас начнётся — сюсюканье, пирожки, сказки на ночь». Но ошибся.
Вера Ивановна оказалась женщиной немногословной, суровой, с въевшейся в кожу землёй под ногтями и вечным запахом сена и дыма.Дом её, старый, рубленый, с огромной печью и скрипучими половицами, стоял на самом краю деревни, упираясь огородом в густой, тёмный лес. Интернета не было. Телефон ловил только на бугре за кладбищем. А друзья в Москве, судя по их сторисам, жили полной жизнью без него.
— Чё скис? — раздался голос сзади.
Артём обернулся. В дверях стояла бабушка, в фартуке, с мокрыми от мытья посуды руками.
— Дождь, — буркнул он.
—Дождь, это хорошо,, сказала бабушка. — Земля напьётся. Грибы попрут.
— Ага, — безразлично ответил Артём. — Грибы. Класс.
Бабушка посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, ничего не сказала и ушла в дом.
Артём остался один. Дождь усиливался, и ему пришлось зайти в сени. Он бродил по дому, разглядывая старые фотографии внутри, пожелтевшие вырезки из газет. Всё чужое, всё не его.
На третий день он решил, что сойдёт с ума от тоски. На пятый — начал разговаривать сам с собой. На седьмой — взял у бабушки корзину и пошёл в лес, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах.
Бабушка дала ему хлеб, соль и строгий наказ: «В чащу не лезь, от тропы не отходи, к вечеру чтоб был как штык». Артём кивал, но слушал вполуха. Лес манил и пугал одновременно. Огромные сосны уходили в небо, их кроны шумели, как море. Пахло прелой листвой, хвоей и сыростью. Где-то стучал дятел, перекликались птицы.
Он шёл по тропинке, пинал шишки, срывал травинки и жевал их — горькие, невкусные. Грибов не попадалось, ягод тоже. Артём уже собрался поворачивать назад, как вдруг услышал звук.
Тонкий, жалобный, похожий на мяуканье котёнка. Только тише, слабее, будто тот, кто издавал его, был на пределе сил.
Артём замер. Прислушался. Звук повторился — откуда-то слева, из густого ельника, где ветки переплелись так плотно, что не продохнуть. Он шагнул в сторону, раздвигая колючие лапы, и чуть не упал, споткнувшись о корягу.
И увидел.
Маленький, размером с обычного котёнка, зверёк лежал в ямке под корнями старой ели. Он был мокрый, грязный, шерсть свалялась, и он дрожал — мелко, часто, всем тельцем. Уши — большие, с кисточками на концах. Глаза — огромные, жёлто-зелёные, смотрящие прямо на Артёма с такой мольбой, что у него сжалось сердце.
— Ты кто? — прошептал Артём, опускаясь на корточки.
Зверёк не ответил. Он только жалобно пискнул и попытался отползти, но не смог. Артём увидел лапку — заднюю, левую. Она была неестественно вывернута и распухла. И кр..вь. Чуть-чуть, на шерсти.
Рысёнок. Артём понял это не головой, а сердцем. Маленький, беспомощный, раненый рысёнок. Один. Где его мать? Почему он здесь?
— Эй, — сказал Артём, протягивая руку. — Не бойся. Я не обижу.
Рысёнок зашипел, оскалив крошечные клыки, но это было так смешно и жалко, что Артём невольно улыбнулся. Он медленно, осторожно, как учила бабушка обращаться с ранеными птенцами, подсунул ладони под дрожащее тельце и поднял. Рысёнок был лёгким, как пух. Он бился, царапался слабыми когтями, но быстро выдохся и затих, только смотрел на Артёма огромными глазищами и мелко трясся.
— Потерпи, — сказал Артём. — Я тебя вылечу.
Он сунул рысёнка за пазуху, в куртку, прижал к себе и быстро, почти бегом, двинулся обратно к тропе. Надо было возвращаться. Бабушка, наверное, уже волнуется.
Вера Ивановна встретила его на крыльце. Увидела бледное лицо внука, грязную куртку, и нахмурилась.
— Где тебя носит? Я уж думала, заблудился...
— Ба, — перебил Артём, расстёгивая молнию. — Смотри.
Он вытащил рысёнка. Тот жалобно пискнул, зажмурился от яркого света и снова задрожал.
Бабушка охнула, всплеснула руками, потом замерла, вглядываясь.
— Рысёнок... — выдохнула она. — Господи, жив ещё. Где нашёл?
— В лесу, под ёлкой. Один, раненый. Ба, можно его оставить? Ну пожалуйста! Он же умр..т там один!
Вера Ивановна молчала долго. Смотрела то на внука, то на зверька. Потом вздохнула.
— Заходи в дом. Только грязь не разводи.
Это было первое «можно», которое Артём услышал за все дни своего заточения.
Дальше началась суматоха.
Бабушка оказалась опытной лекаркой. Она принесла тёплой воды, чистые тряпки, бинты, йод. Артём держал рысёнка, прижимая к себе, пока она осматривала лапку.
— Перелом, — сказала она. — Но не открытый. И застарелый уже, дня три-четыре. Видать, отбился от матери, попал в капкан или под ветку попал. Сам бы не выжил.
— Мы его вылечим? — с надеждой спросил Артём.
— Попробуем, — ответила бабушка.
Она наложила шину из двух тонких палочек, замотала бинтом. Рысёнок кричал, вырывался, царапался, но Артём держал крепко, приговаривая:
— Тихо, тихо, маленький. Сейчас больно, а потом будет хорошо. Потерпи.
Когда всё закончилось, зверёк обессиленно лёг на старую фуфайку, которую постелили ему в углу у печки. Он не ел, не пил, только лежал и смотрел на людей. В его взгляде не было благодарности — было недоверие и страх.
— Привыкнет, — сказала бабушка. — Или нет. Дикий зверь, Артём. Не забывай.
— Я помню, — ответил Артём. — Но он же маленький. Он поймёт.
Он сидел рядом с рысёнком до самой ночи. Гладил по голове, шептал что-то. А когда пошёл спать, постелил себе на полу рядом с фуфайкой.
Утром рысёнок съел половину миски тёплого молока.
Месяц пролетел незаметно.
Рысёнок, которого Артём назвал Бураном, за белую грудку и серебристый отлив шерсти,, окреп, подрос и перестал бояться людей. Он уже не прятался, когда входила бабушка, и даже позволял ей чесать себя за ухом. Но главным человеком для него был Артём.
Он ходил за ним хвостиком, спал у него на кровати, свернувшись клубочком в ногах, и громко, требовательно мяукал, когда хотел есть. В его мяуканье уже не было жалобных ноток — появилась уверенность и даже нахальство.
— Балуешь ты его, — ворчала бабушка, глядя, как Буран ловко стаскивает со стола кусок хлеба., Вырастет, на голову сядет.
— Пусть, — смеялся Артём. — Он мой друг.
— Друг, — вздыхала бабушка. — Ладно. Посмотрим, что за друг будет, когда в лес запросится.
Она часто говорила о том, что Буран — дикий зверь, что ему нужно будет уходить, что он не может жить с людьми всю жизнь. Артём отмахивался, не хотел слушать. Ему было хорошо. Впервые за долгое время.
Он перестал скучать по Москве. Перестал зависать в телефоне — связи всё равно не было. Он вставал с рассветом, кормил Бурана, помогал бабушке по хозяйству, ходил в лес за дровами. И каждый день открывал для себя что-то новое. Как пахнет утренний туман. Как кричат журавли над рекой. Как шуршит ёж в норе под сараем.
Иногда он задумывался: а что, если бы он тогда не пошёл в лес? Что, если бы не услышал этот жалобный писк? Буран бы пог..б. И Артём бы остался один. Злым, чужим, никому не нужным городским мальчиком в деревне, которую ненавидит.
А теперь у него был друг. Настоящий, верный, понимающий без слов.
В середине августа, когда Буран уже подрос до размеров приличной собаки, в деревню заявились гости.
Артём с бабушкой были в огороде, когда у калитки остановилась видавшая виды «Нива». Из машины вышли трое. Двое — мужики средних лет, небритые, в камуфляже. Третий — парень, лет шестнадцати, с наглым взглядом и пивом в руке. Местные, из соседней деревни. Артём их уже видел пару раз — они шастали по округе с ружьями, стреляли по бутылкам, гоняли на машинах по лесу.
— Здорово, хозяйка! — крикнул один из мужиков, подходя к калитке. — Дело есть.
Вера Ивановна выпрямилась, вытерла руки о фартук.
— Чего надо?
— Да тут такое дело, — мужик оглянулся на своих. — Слышали мы, у вас зверь дикий живёт. Рысёнок, говорят, ручной. Продай. Деньги хорошие дадим.
Артём напрягся. Буран в это время спал в доме, на своём любимом месте у печки.
— Не продаётся, — коротко ответила бабушка.
— Да ладно тебе, Вера, — вмешался второй. — Мы ж по-хорошему. Зверь взрослеет, проблемы начнутся. А нам как раз для дела нужно. Шкура знатная будет.
Артём почувствовал, как кр..вь прилила к лицу. Шкура? Они хотят убить Бурана?
— Убирайтесь, — сказал он, шагнув вперёд. Голос его дрожал от ярости.
Молодой, тот, с колой, усмехнулся.
— О, щенок заговорил. Ты, малой, не встревай. Дяди дело говорят.
—Я сказал, убирайтесь,, повторил Артём, сжимая кулаки.
Мужик шагнул к калитке, дёрнул щеколду. И в этот момент из дома донёсся звук. Низкий, вибрирующий рык, от которого, казалось, задрожали стёкла.
Все замерли.
Из сеней, бесшумно ступая мягкими лапами, вышел Буран.
Он вырос. Это был уже не тот жалкий котёнок, которого Артём принёс за пазухой. Это был молодой, сильный зверь, с густой шерстью, стоячей холкой и горящими жёлтыми глазами. Он встал рядом с Артёмом, чуть впереди, и оскалил клыки. Рык его становился громче, угрожающе, и не было в этом рыке ничего ручного, домашнего. Это был голос леса. Голос хищника.
— Ниче себе... — пробормотал мужик, пятясь.
Молодой выронил полторушку, Буран дёрнулся, сделал шаг вперёд.
— Убери его! — заорал второй. — Убери, кому говорят!
— А вы убирайтесь, — спокойно сказал Артём. — И не возвращайтесь. Никогда.
Он положил руку на загривок Бурану. Тот затих, но не отступил. Стоял, вглядываясь в чужаков, готовый к прыжку.
Мужики попятились к машине, влезли в неё, захлопнули двери. «Нива» взревела и умчалась, поднимая пыль.
Буран проводил её взглядом, потом повернулся к Артёму и ткнулся носом ему в ладонь.
— Молодец, — тихо сказал Артём. — Хороший мой.
Вера Ивановна стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела на них. В её глазах блестели слёзы.
— Не зря, — сказала она. — Всё не зря.
Осень пришла незаметно, раскрасив лес в золото и багрянец. Буран стал совсем взрослым. Он уже не спал в доме — предпочитал сени, а иногда уходил в лес на несколько дней. Возвращался усталый, с сытым блеском в глазах, ложился у крыльца и ждал, когда выйдет Артём.
Артём понимал: скоро им придётся расстаться. Буран не домашний кот. Он дикий зверь, и его место в лесу. Но от этого понимания было только больнее.
В один из вечеров они сидели на крыльце. Бабушка ушла к соседке, Артём был один. Буран лежал у его ног, положив морду на лапы, и смотрел на заходящее солнце.
— Ты уйдёшь, да? — спросил Артём.
Буран поднял уши.
— Насовсем. В лес. У тебя там своя жизнь. Волчицы там... — он усмехнулся. — А я в город уеду. Мама вернётся.
Буран заурчал, перевернулся на спину, подставляя живот.
— Я буду помнить тебя, — сказал Артём. — Всегда.
Буран открыл глаза, посмотрел на него долгим, умным взглядом. И Артёму показалось, что он всё понимает. Всё до капли.
Утром Бурана не было.
Артём обошёл двор, сени, сарай — пусто. Следы вели в лес, терялись в траве. Он постоял на опушке, глядя в чащу, и тихо заплакал.
Вера Ивановна подошла сзади, положила руку на плечо.
— Не плачь, — сказала она. — Он вернётся. Такие возвращаются.
— Когда? — спросил Артём сквозь слёзы.
— Когда нужен будешь. Поверь.
Артём не верил. Он ушёл в дом, лёг на кровать и пролежал до вечера. На душе было пусто и холодно.
Прошла неделя. Артём собрал вещи, завтра должна была приехать мама. Он сидел на крыльце в последний раз, смотрел на лес и вспоминал Бурана.
Стемнело быстро. Бабушка позвала ужинать, Артём уже встал, чтобы идти, как вдруг услышал шум мотора.
К дому подъезжала машина. Те же трое. Опять.
Артём напрягся. В руках у мужиков были ружья.
— Выходи, пацан! — крикнул старший. — Поговорим.
Вера Ивановна выскочила на крыльцо, заслонила внука.
— С ума сошли? Убирайтесь, полицию вызову!
— Вызывай, — усмехнулся мужик. — Мы пока поговорим. Где твой зверь? Продали уже? Или сбежал?
— Нет его, — ответил Артём. — Ушёл.
— Врёшь, поди. Ну ничего, мы сами поищем. А ты, малой, получишь сейчас за прошлый раз.
Он шагнул к крыльцу. Второй поднял ружьё, целясь куда-то в сторону.
И в этот миг из темноты леса донёсся звук.
Низкий, вибрирующий, страшный рык. Он рос, приближался, и вдруг из-за угла сарая вылетела тень. Огромная, стремительная, яростная.
Буран.
Он ударил мужика с ружьём в плечо, сбил с ног, и ружьё отлетело в сторону. Второго он даже не тронул — просто встал перед ним, оскалив клыки, и рычал так, что у того подкосились ноги.
Третий, тот, что стоял у машины, вскинул ружьё, целясь в Бурана. Артём закричал:
— Нет!
Но выстрелить он не успел. Из леса, одна за другой, вышли ещё тени. Много теней. Рыси. Пять, шесть, семь — целая стая. Они окружили машину плотным кольцом, и учитывая фар горели их глаза — жёлтые, холодные, немигающие.
— О Боже... — прошептал мужик, выронив ружьё.
Буран шагнул к нему, зарычал прямо в лицо. Тот рухнул на колени.
— Убирайтесь, — сказал Артём. — И не возвращайтесь. Никогда. Иначе...
Он не договорил. Рыси зарычали хором, и этот рык был страшнее любого крика.
Мужики, трясущиеся, бледные, полезли в машину. «Нива» рванула с места, подпрыгивая на кочках, и скрылась в темноте.
Рыси не преследовали. Они стояли, глядя вслед, а потом, одна за другой, растворились в лесу. Остался только Буран.
Он подошёл к Артёму, ткнулся мордой в грудь. Артём обнял его, прижался щекой к тёплой, пахнущей лесом шерсти.
— Ты вернулся, — прошептал он. — Ты меня спас.
Буран лизнул его в щеку.
А потом развернулся и ушёл. Вслед за своими. На этот раз — навсегда.
Артём уехал на следующий день.
Мама долго благодарила Веру Ивановну, говорила, что сын повзрослел, изменился, стал каким-то другим. Артём молчал. Он сидел на заднем сиденье, смотрел в окно на убегающий лес и гладил в кармане маленький клочок рыжей шерсти, который нашёл на крыльце.
Прошло десять лет.
Артём вырос, закончил университет, работал в Москве, в хорошей компании. Но каждое лето он приезжал в деревню к бабушке. Помогал по хозяйству, ходил в лес, сидел на крыльце и смотрел на опушку.
Однажды, в сумерках, он увидел его. Огромный, матёрый самец с серебристой шерстью и белой грудкой стоял на краю леса и смотрел на дом. Рядом с ним — двое подросших рысят, точная копия отца.
Артём встал, шагнул вперёд. Рысь не двинулась с места. Смотрела на него своими жёлтыми, всё понимающими глазами.
— Здравствуй, Буран, — тихо сказал Артём. — Я знал, что ты здесь.
Рысь моргнула, развернулась и вместе с рысятами скрылась в чаще.
Артём долго стоял на крыльце, глядя в тёмный лес. А потом улыбнулся и пошёл в дом.
Он знал, что вернётся снова. И Буран тоже вернётся. Потому что настоящая дружба не знает расстояний и не боится времени. Она просто есть. Всегда. Как этот лес, как это небо, как память о маленьком рысёнке, который однажды изменил его жизнь.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем канале в МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ