– Ты ей подушку не так положила!
Голос Тамары в трубке звучал так, будто она стояла рядом. Хотя до неё было четыреста километров.
Я молча слушала. Телефон прижат к уху, вторая рука держит свекровь за локоть. Клавдия Петровна только что встала с кровати, её качает, и мне нужно довести её до туалета. А не слушать про подушки.
– Мама говорит, ей неудобно. Ты должна следить!
Девять лет я слышу это «должна». Девять лет, каждый месяц, Тамара звонит и объясняет мне, как правильно ухаживать за её матерью. При этом сама приезжала четыре раза. За все девять лет. Четыре раза, если считать тот случай, когда заехала на два часа по дороге на юг.
– Тамара, я перезвоню.
– Подожди! Я ещё не закончила!
Но я уже нажала отбой. Клавдия Петровна смотрела на меня мутными глазами и пыталась сделать шаг. Её левая нога после инсульта почти не слушалась. Это было девять лет назад, когда всё изменилось.
Тогда Павел сказал: «Мама будет жить у нас. Тамара далеко, а мы рядом». Я согласилась. Мне казалось, что это временно. Что Тамара будет помогать, приезжать, забирать маму к себе на месяц-другой. Я ошиблась.
Первые два года золовка ещё появлялась. На Новый год, на мамин день рождения. Привозила коробку конфет и оставалась на выходные. А потом начались причины. Работа, переезд, ремонт, снова работа. Я перестала считать. Просто делала своё дело. Каждый день. Девять лет.
Когда мы довели Клавдию Петровну до кровати, она сжала мою руку.
– Ниночка, спасибо.
Я кивнула. Поправила ей одеяло. Проверила, не сползла ли подушка. Та самая подушка.
Вечером я открыла тетрадь. Обычную, в клетку, с синей обложкой. Я веду её уже семь лет. Там всё: дата, что купила, сколько потратила, куда возила, какие лекарства выдала. Сначала писала для себя, чтобы не забыть. Потом поняла, что это может пригодиться.
Сегодня добавила строчку: «14 января. Памперсы 1200 р. Мазь для пролежней 890 р. Свечи 340 р.»
Павел заглянул в комнату.
– Опять пишешь?
– Записываю.
Он не спрашивал зачем. Он вообще старался не лезть в мои дела с его мамой и сестрой. Ему было проще сделать вид, что всё хорошо. Что мы одна семья, что все помогают, как могут. Я не спорила. Я просто записывала.
Клавдия Петровна умерла в конце декабря. Тихо, во сне. Я зашла утром, а она уже не дышала. Вызвала скорую, потом полицию, потом Павла. Он был на работе, приехал через час. Сел на кухне и молча смотрел в стену.
Я позвонила Тамаре.
– Тамара, Клавдия Петровна умерла.
Пауза. Долгая, секунд десять.
– Как умерла?
– Во сне. Ночью, наверное.
– Я приеду. Завтра. Или послезавтра. Нет, лучше на похороны.
Похороны были через три дня. Тамара не приехала. Позвонила утром, сказала, что заболела, температура, врач запретил выходить из дома. Голос у неё был ровный и бодрый. Но я не стала ничего говорить.
Хоронили Клавдию Петровну в узком кругу. Соседи, двоюродная сестра из Воронежа, мы с Павлом. Было холодно, минус девятнадцать. Я стояла у могилы и думала о том, что девять лет закончились. И что Тамары здесь нет.
Павел взял меня за руку.
– Спасибо тебе.
Я посмотрела на него. Он плакал. Я нет. Внутри было пусто, как будто вынули что-то важное и забыли положить обратно.
После кладбища поехали домой. Накрыли стол, помянули. Гостей было человек пятнадцать. Всё прошло тихо, спокойно. Никаких скандалов. Тамара прислала сообщение: «Помню, скорблю, буду на сороковой день обязательно».
Я показала Павлу. Он пожал плечами.
– Она такая. Ты же знаешь.
Знала. Но всё равно было обидно. Девять лет я ухаживала за её матерью. Сто двадцать семь поездок к врачам. Я считала, у меня записано. По восемнадцать тысяч в месяц на памперсы, лекарства, специальное питание. Бессонные ночи, когда Клавдия Петровна не могла уснуть и звала меня каждые полчаса. Пролежни, которые я лечила сама, потому что медсёстры стоят денег. И за всё это я получила «помню, скорблю».
На сороковой день Тамара приехала. Прямо с утра, без звонка. Стояла на пороге с маленькой сумкой и смотрела на меня.
– Здравствуй, Ниночка. Где Паша?
– На работе. Будет к обеду.
Она прошла в квартиру. Осмотрелась. Зашла в комнату, где жила Клавдия Петровна. Там уже было чисто, я всё убрала ещё неделю назад. Кровать, тумбочка, шкаф с вещами. Больше ничего.
– Надо бы вещи разобрать, – сказала Тамара. – Мамины.
– Разбирай.
Она открыла шкаф. Достала стопку постельного белья, отложила в сторону. Потом халат, кофту, шаль. Складывала аккуратно, в стопочку.
– Я заберу кое-что на память. Ты не против?
Я пожала плечами.
– Бери.
К обеду она набрала целый пакет. Павел вернулся с работы, обнял сестру. Они долго стояли в прихожей, молчали. Потом сели за стол.
Гостей на сороковины было меньше. Соседка тётя Валя, двоюродная сестра снова приехала из Воронежа, ещё три человека со стороны Павла, которых я почти не знала. Тамара сидела во главе стола и рассказывала, как тяжело ей было потерять маму.
– Мы с мамой были очень близки, – говорила она. – Я так жалею, что не смогла приехать на похороны. Но я болела, вы же понимаете.
Соседка тётя Валя посмотрела на меня. Я опустила глаза.
После третьей рюмки Тамара встала.
– Надо обсудить дом.
Я не сразу поняла, о чём она. У Клавдии Петровны был дом в деревне, небольшой, деревянный, с участком. Она его никому не переписала, значит, по закону он переходит детям. Павлу и Тамаре. Пополам.
– Дом продаём, – сказала Тамара. – И делим.
Павел кивнул.
– Можно и продать.
– Или, – Тамара подняла палец, – я забираю свою половину деньгами. А вы оставляете дом себе. Мне всё равно.
Я молчала. Дом стоил около двух миллионов. Значит, Тамара хочет миллион. Или половину от продажи. Справедливо по закону. Но внутри у меня что-то заныло.
– Согласны? – Тамара смотрела на брата.
– Надо подумать, – сказал Павел.
– Чего тут думать? Продаём и делим. Или ты платишь мне миллион, и дом твой. Всё просто.
После поминок Тамара осталась ночевать. Легла в комнате Клавдии Петровны, на той самой кровати. Я не спала до трёх ночи. Сидела на кухне и листала свою тетрадь.
Девять лет. Сто двадцать семь поездок к врачам. Это только те, где я была за рулём. Ещё были вызовы скорой, визиты медсестёр, анализы на дому. По восемнадцать тысяч в месяц на расходы, это без еды и коммуналки. Если умножить на сто восемь месяцев, получается почти два миллиона. Как раз цена дома.
А Тамара приезжала четыре раза. Привезла в сумме две банки мёда, яблоки и пачку печенья. Может быть, ещё что-то, но я не записывала подарки. Только расходы.
Утром за завтраком Тамара снова подняла тему.
– Паша, я тут подумала. Ты мне должен ещё компенсацию.
– Какую компенсацию? – не понял он.
– За уход за мамой. Я же тоже участвовала. Звонила, советовала. Моральная поддержка тоже стоит денег.
Я чуть не подавилась чаем.
– Ты участвовала? – переспросила я.
– Конечно! Я каждый месяц звонила, интересовалась, как мама. Это тоже работа.
Павел молчал. Он смотрел в тарелку и ковырял вилкой омлет.
– Так что, – продолжила Тамара, – полдома мне, как наследнице. Плюс компенсация за моральную поддержку. Тысяч двести, думаю, справедливо.
– Двести тысяч? – я не верила своим ушам.
– Минимум. Я же тоже страдала. Мама болела, я переживала. Это стресс.
Вечером приехали гости. Поминки продолжались, люди заходили и уходили, несли цветы и пироги. Тамара сидела в кресле и принимала соболезнования. Она была в чёрном платье, с аккуратным макияжем. Выглядела так, будто это её дом и её горе.
К семи часам собралось человек двадцать. Родственники, соседи, какие-то знакомые Клавдии Петровны, которых я видела впервые. Тамара встала и постучала ложкой по бокалу.
– Внимание! Хочу сказать несколько слов!
Все замолчали.
– Мама прожила достойную жизнь. Она вырастила нас с Пашей, дала образование, всегда поддерживала. Последние годы ей было тяжело, но она знала, что её дети рядом. Оба рядом.
Я стояла у стены и слушала. Оба рядом. Четыреста километров и четыре визита за девять лет.
– Теперь нам нужно решить вопрос с наследством, – продолжила Тамара. – Мама оставила дом. По закону, он делится между мной и Пашей. Но есть одна проблема.
Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то новое. Решимость.
– Нина считает, что ей тоже что-то причитается. За то, что она ухаживала за мамой. Но я хочу напомнить: это была её обязанность как невестки. Её долг перед семьёй. А дом принадлежит кровным наследникам.
Гости переглядывались. Кто-то кивал, кто-то хмурился.
– Более того, – Тамара повысила голос, – я требую свою долю! Полдома мне за уход! За то, что я все эти годы морально поддерживала маму! Звонила, интересовалась, переживала! Это тоже работа, и она должна быть оплачена!
Она говорила громко, уверенно. Как будто это было очевидно. Как будто её звонки раз в месяц стоили половины дома.
Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Колени ослабли, но я заставила себя стоять прямо. Потом развернулась и вышла из комнаты.
Папка лежала в шкафу, в нижнем ящике. Синяя папка с завязками, в которой я хранила все документы. Чеки, квитанции, справки. Девять лет записей.
Когда я вернулась в комнату, Тамара всё ещё стояла у стола.
– Нина, ты куда? Мы не закончили!
Я положила папку на стол. Открыла.
– Закончили, – сказала я. – Теперь моя очередь.
Достала первый лист. Это была распечатка из поликлиники. Сто двадцать семь визитов за девять лет. С датами и фамилиями врачей.
– Сто двадцать семь поездок к врачам. Моим временем, моим бензином. Если считать по такси, это примерно по восемьсот рублей поездка. Сто одна тысяча шестьсот рублей. Только на дорогу.
Тамара открыла рот, но я не дала ей вставить слово.
Достала следующий лист. Это была сводная таблица. Я делала её в прошлом году, когда стало совсем тяжело.
– Памперсы. Два года мама была лежачей полностью. По три штуки в день, по тридцать два рубля штука. Это шестьдесят девять тысяч в год. За два года сто тридцать восемь тысяч. Только на памперсы.
Кто-то из гостей присвистнул.
– Лекарства. В среднем восемь тысяч в месяц. За девять лет это восемьсот шестьдесят четыре тысячи рублей. У меня есть чеки на большую часть.
Я выложила на стол стопку чеков. Они были смятые, выцветшие, некоторые едва читались. Но их было много.
– Специальное питание. Пять тысяч в месяц. За три года пятнадцать тысяч. За девять лет сто восемьдесят тысяч.
Тамара побледнела. Её красный маникюр вцепился в край стола.
– Медсёстры. Первые два года вызывала, потом стало дорого. Примерно сорок тысяч за тот период.
Я листала папку. Страница за страницей.
– Кровать медицинская. Пятьдесят три тысячи. Матрас противопролежневый. Двадцать две тысячи. Кресло-коляска. Сорок пять тысяч. Ходунки. Восемь тысяч.
Павел смотрел на меня во все глаза. Он никогда не видел этих документов. Я не показывала. Мне казалось, что это лишнее. Что он и так всё понимает.
– Итого, – я достала последний лист, – за девять лет ухода за Клавдией Петровной я потратила один миллион семьсот восемьдесят девять тысяч рублей. Это без учёта моего времени, бессонных ночей и нервов.
Я посмотрела на Тамару.
– А теперь скажи мне, сколько потратила ты?
Она молчала. Гости молчали. Павел молчал.
– Две банки мёда, – сказала соседка тётя Валя. – Помню. И печенье привозила. Один раз.
– Яблоки, – добавил кто-то. – С дачи своей.
Тамара отшатнулась от стола.
– Это не считается! Я морально поддерживала! Я звонила!
– Раз в месяц, – сказала я. – Чтобы покритиковать подушку. Или сказать, что я не так кормлю. Или что мало гуляю с мамой. Это твоя моральная поддержка?
– Ты не имеешь права! – закричала она. – Это моя мама! Мой дом! Полдома мне!
Я закрыла папку.
– Полдома стоит миллион. Я потратила почти два. Так что если считать по справедливости, это ты мне должна. Двести тысяч. Минимум.
Тамара уехала в тот же вечер. Не попрощалась, просто собрала вещи и вышла. Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла.
Павел сидел на кухне и молчал. Я заварила чай, поставила перед ним чашку.
– Ты знала? – спросил он наконец.
– Что знала?
– Что так много потратила?
– Записывала. Девять лет.
Он опустил голову.
– Почему не говорила?
– А зачем? Ты бы всё равно не смог помочь. Работа, кредит, машина сломалась. Я справлялась сама.
Он долго молчал. Потом поднял глаза.
– Спасибо.
– За что?
– За маму. За всё.
Я не ответила. Просто села рядом и взяла его за руку.
Прошёл месяц. Тамара не звонит. Павел говорит, что она всем рассказывает, какая я жадная и бессердечная. Что опозорила её на поминках. Что выставила счёт за родную свекровь. Родня разделилась, одни говорят, что я права, другие качают головой и говорят, что так нельзя.
Дом остался Павлу. Тамара написала отказ от наследства. Может, поняла, что ей нечем крыть. Может, просто не захотела связываться. Я не знаю и не хочу знать.
Иногда я открываю ту синюю папку. Листаю страницы, смотрю на цифры. Девять лет моей жизни. Сто двадцать семь поездок. Почти два миллиона рублей. И ни одного «спасибо» от золовки.
Павел говорит, что я всё сделала правильно. Что Тамара заслужила. Что нечего было требовать полдома за два телефонных звонка в месяц.
А я не знаю. Иногда думаю, что надо было промолчать. Не доставать папку. Не считать вслух. Просто отдать ей этот дом и забыть.
Но потом вспоминаю её голос. «Полдома мне за уход!» И понимаю, что не могла иначе.
Я думаю, что каждый должен получать по заслугам, а вы?💖