Меня зовут Розанна. И последние три недели я живу в аду, выкрашенном в приятный персиковый цвет.
Когда я только въехала, Валентина Петровна — моя хозяйка — казалась идеалом. "Золотая женщина", — сказал бы кто угодно. Аккуратная, божий одуванчик, с туркой для кофе и геранью на подоконнике. Мы ударили по рукам, я отдала деньги за три месяца, и она даже не попросила паспорт. "Мы же люди, зачем эти формальности, Розанночка?" — сказала она тогда.
На следующей день, раздался скрежет ключа в замке. Я сижу в халате, пью кофе, еще не до конца проснувшись. Дверь открывается, и в прихожую вплывает она.
— Доброе утро, Розанночка! А я мимо шла, думаю, дай зайду, проверю, как вы тут устроились. Ой, а что это у вас шторы не раздвинуты? Солнышко же в дом не пускаете!
Я давлюсь кофе.
— Валентина Петровна, вообще-то... я еще не одета.
— Ой, да ладно тебе, чего я там не видела, — она бесцеремонно проходит на кухню, открывает холодильник. — А продукты свои купила? Молодец.
Она наливает себе чай. Из моего чайника. Садится напротив.
— Ну, рассказывай, как дела на работе?
На пятый день, я возвращаюсь с работы. Усталая, злая, хочу только упасть на кровать. В комнате пахнет хлоркой. На столе — записка, придавленная солонкой: "Розанночка, я протерла пыль. У тебя на подоконнике бардак. Протри, пожалуйста, завтра сама, а то у меня спина. В.П."
Я смотрю на подоконник. Там стоит одна-единственная чашка, которую я утром забыла помыть.
На седьмой день, звонок в дверь в девять вечера. Я открываю. На пороге стоит Валентина Петровна с пирожками в руках.
— Ты, я смотрю, свет жжешь! Не экономничаешь, значит, деньги есть. Я посижу, телевизор ваш посмотрю. У меня чего-то не показывает.
— Валентина Петровна, уже поздно, и я вообще-то спать пораньше собиралась...
— Да успеешь! — она уже плюхается в кресло и щелкает пультом. — О, моя любимая программа. Люблю эту передачу. Ты замуж-то когда собираешься? Вон, в твоем возрасте уже детей рожать надо.
Я стою в коридоре, сжимая кулаки, и чувствую себя мухой, попавшей в густой сироп. Выбраться невозможно — только дергаешь лапками и увязаешь глубже.
На десятый день. Суббота, одиннадцать утра. Я специально не вылезаю из-под одеяла, надеясь, что она подумает, будто меня нет. Но я слышу, как поворачивается ключ.
— Спишь что ли, соня? — кричит она из коридора. — Я сейчас полы мыть буду! Ты выходи, и не мешайся.
Я выхожу, натягивая спортивные штаны. Она стоит с тряпкой, как фельдмаршал с жезлом.
— Ой, а пыль-то, пыль! — она проводит пальцем по полке. — Розанна, ты что, издеваешься? Ты тут живешь или ночуешь? Это же свинарник! Ты за квартиру мне должна спасибо говорить, что я тебе пустила за такие деньги, а ты тут антисанитарию разводишь!
— Валентина Петровна, — говорю я максимально спокойно, хотя внутри все кипит. — Пыли там нет. Я вчера убиралась.
— А это что?! — она сует мне под нос палец, на котором едва заметен сероватый след. Мне кажется, она специально измазала его о стену.
— Это... я не знаю, что это.
— Вот! Не знаешь! А еще взрослая девушка! — она охает, присаживается на стул и хватается за сердце. — Ой, давление подскочило. Ты меня до инфаркта доведешь.
Мне хочется закричать. Схватить ее за плечи и вытрясти. Но я не могу.
Я сижу на кухне и смотрю в одну точку. Денег нет. Совсем. Сняла я эту квартиру дешево, потому что "без посредников". В кармане осталось ровно на хлеб и пару пачек гречки до зарплаты. Агентство? Ха. Агентство возьмет минимум 50% от арендной платы, а у меня этих денег нет даже в проекте. Договора у нас нет. Никаких бумаг. Только ее ключи и мои вещи.
Я представляю, как прихожу к ней и говорю:
— Валентина Петровна, я съезжаю.
Она округляет глаза:
— Куда это ты на ночь глядя? Или на что?
— Но я заплатила за месяцы вперед.
— Ах, заплатила? А где расписка? Где договор? А я скажу, что ты мне не платила. Скажу, что ты вообще чужая, незаконно живешь, я тебя приютила, а ты воровка. Милицию вызову. Или участковому позвоню.
Она может. Она точно может.
Я слышу шаги на лестничной клетке. Ключ снова скрежещет в замке. Я сжимаюсь в комок, как улитка, втягивающая рожки.
— Розанна! — раздается из коридора жизнерадостный голос. — Ты дома? А я тебе супчика принесла. Давай чай пить. А потом давай-ка вместе пыль протрем, а то я вчера заходила — смотреть страшно!
Я молчу. В голове пульсирует одна мысль: "Я ошиблась. Жутко ошиблась".
Уйти? Не могу. Остаться? Тоже не могу.
На пороге стоит она — моя хозяйка, моя тюремщица, моя ошибка.
— Ну, здравствуй, Розанночка! — говорит она, и от ее доброй улыбки у меня мороз по коже. — Как спалось?
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — отвечаю я.
И я знаю, что сегодня она уйдет не раньше одиннадцати. Завтра придет утром. Послезавтра — днем. И так будет всегда. Пока у меня не появятся деньги, чтобы сбежать, или пока я не сойду с ума.
Я впускаю ее на кухню. Ставлю чайник.
— Ну, рассказывай, — говорит она, устраиваясь поудобнее. — Что на работе?
Я смотрю на персиковые стены и понимаю, что это не ремонт. Это цвет моего личного, медленно тлеющего ада.