В огромном, растущем мегаполисе, столице союзной республики, вплоть до 1980 года работала всего одна-единственная школа с преподаванием на казахском языке — знаменитая №12.
Сегодня этот феномен часто приводят как главный аргумент в спорах о советском прошлом. Трактовка обычно одна: это было намеренное подавление. Мол, «имперская машина» и Москва делали всё, чтобы вытеснить родной язык, оставив этот единственный островок национальной культуры выживать во враждебном окружении.
На первый взгляд, всё сходится. Одна школа на миллионный город — это звучит как приговор системе. Но если отложить в сторону эмоции и поднять архивные документы, воспоминания учителей и сухую статистику тех лет, безупречная теория «жертвы и палача» начинает трещать по швам.
Всплывают неудобные вопросы. Если школу хотели закрыть, почему для неё строили дворцы? Если народ массово стремился к родному языку, почему классы в этой единственной школе порой стояли полупустыми?
Давайте разберемся, почему школа была одна и кто на самом деле делал выбор в пользу русского языка.
Оазис, а не гетто
Школа №12 (бывшая гимназия для детей коренной национальности) действительно долгие годы была единственной казахской школой в Алма-Ате. Но была ли она изгоем?
Факты говорят об обратном. Это было не «подпольное» заведение, а образцово-показательная витрина республики.
- Кадры. Школой руководила Рафика Нуртазина — педагог-новатор, получившая звание Героя Социалистического Труда. Это высшая награда страны. Разве «гонимых» награждают звездами Героев?
- Здание. В 1970-е годы, когда население города росло, власти не закрыли школу, а построили для неё новое, огромное здание. Оно было рассчитано на 1176 мест, хотя учеников тогда набралось всего около 500. Школу строили «на вырост», с запасом.
- Оснащение. Шефами школы были не простые заводы, а Академия наук Казахской ССР. Кабинеты оснащались по последнему слову техники, здесь первыми внедряли углубленное изучение английского языка.
Это было элитное заведение, а не резервация. Но почему же оно пустовало наполовину?
Парадокс «своих» и «чужих»
Здесь мы подходим к самому неудобному моменту для современных интерпретаторов истории. Кто учился в этой образцовой казахской школе?
По воспоминаниям выпускников (в том числе писателя Смагула Елубая), классы были заполнены преимущественно детьми из аулов и регионов, приехавшими в столицу интернатовцами.
А где же учились дети городской казахской интеллигенции? Дети министров, профессоров, партийных боссов, живущих в центре Алма-Аты?
Они сидели за партами соседних, русских школ.
Это был не приказ Москвы. Это был осознанный, прагматичный выбор самих родителей. Казахская элита того времени прекрасно понимала правила игры. Чтобы их ребенок сделал карьеру, стал ученым, инженером, дипломатом или врачом, ему нужно было блестяще владеть русским языком — языком науки и межэтнического общения в СССР.
Отдать ребенка в казахскую школу для партийного функционера или академика означало, как им казалось, сузить его горизонты, ограничить карьерный потолок. Поэтому парадокс: те, кто с трибун говорил о развитии национальной культуры, своих детей дома часто учили говорить на «великом и могучем».
Спрос рождает предложение
Советская плановая экономика была цинична, но логична. Школы открывали там, где был спрос.
В 60-е и 70-е годы Алма-Ата была городом, куда стремилась национальная элита. И эта элита голосовала ногами (и документами детей) за русские школы.
Как только демография изменилась, как только в город массово поехала молодежь из регионов и сформировался реальный запрос на обучение на родном языке — власти отреагировали. Уже в 1980 году открылась школа №86, затем другие. Это произошло еще при СССР, задолго до независимости.
Если бы в 1970 году тысячи алма-атинских родителей выстроились в очередь с требованием открыть еще пять казахских школ, их бы открыли. Но очереди стояли в престижные русские спецшколы.
Честный взгляд на прошлое
Сегодня легко обвинять «Красную империю» в насильственной русификации. Безусловно, идеологический крен в сторону русского языка был огромным. Но нельзя снимать ответственность и с самого общества.
Феномен единственной 12-й школы — это памятник не запретам, а социальному прагматизму эпохи. Родители хотели детям успешного будущего, и в тех реалиях ключом к нему был русский язык.
Осуждать их за это? Вряд ли мы имеем право. Но и переписывать историю, выставляя элитную, опекаемую Академией наук школу «жертвой режима», тоже нечестно. История сложнее черно-белых красок, и уважение к ней начинается с признания фактов, какими бы неудобными они ни были.