Каждое лето начиналось с запаха керосина и пластмассовых кресел в
самолёте. Родители везли меня к ним — в Великую Топаль. Я не понимала тогда, что это не просто точка на карте Брянской области, а целая вселенная, вход в которую открывался только для избранных.
Входом служили огромные деревянные ворота. Такими они мне казались тогда — высотой до неба, с тяжёлым засовом, который дедушка смастерил ещё до моего рождения. На самом деле, думаю сейчас, ворота были обычными, деревенскими, чуть покосившимися от времени. Но для пятилетней меня это были врата в рай.
Помню этот момент всегда одинаково: самолёт остался где-то там, позади, долгая дорога на попутках, пыль, запах полыни, и вот — они. Я в красном сарафане — мама специально шила его к поездке, яркий, чтобы бабушка сразу увидела. И я бегу.
Бегу по тропинке, чувствуя босыми ногами нагретую за день землю, мимо цветущих мальв, которые выше меня, мимо старого пня, где дедушка колет дрова, прямо в распахнутые руки. Бабушка стоит в проёме ворот, вытирает руки о фартук и уже улыбается так, что солнце меркнет. Она всегда пахла тестом.
Не просто мукой или хлебом. Именно тестом — живым, тёплым, который дышит под полотенцем на столе. Этот запах въелся в стены дома, в подушки, в мои волосы на всё лето. Я утыкалась носом в её передник и вдыхала, вдыхала, набирая про запас до следующего года.
---
Дом был деревянный, старый, с половицами, которые пели на разные голоса. Одна скрипела тоненько, будто жаловалась, другая — басовито, как дедушка, когда ворчал на соседского кота. Но сердцем дома была русская печь.
Огромная, белая, с чёрной пастью, куда бабушка ловко задвигала чугунки. Я могла часами смотреть, как она управляется с ухватом — словно танцует какой-то древний, понятный только ей танец. Еда из этой печи не сравнится ни с чем. Щи томились так, что ложка стояла. Картошка рассыпалась в мундирах и пахла дымом. А пирожки... те самые, с капустой, с яйцом и луком, с ливером — румяные, масляные, тающие во рту. Я и сейчас, закрыв глаза, чувствую их вкус.
А с другой стороны печи была лежанка. Там всегда лежала прабабушка Маня. Странное имя для постороннего уха, а для нас — родное, тёплое, как шерстяной платок. Я плохо её помню — смутно, как в тумане: сухие руки в коричневых пятнах, тихий голос, пахнущий мятой, и глаза, которые смотрели сквозь время. Она лежала на печи, грела старые кости и смотрела на меня, копошащуюся внизу. Иногда звала к себе, поднимала, укутывала в пуховый платок, и мы молчали вдвоём, слушая потрескивание дров.
---
Церковь. Помню только одну дорогу — рука прабабушки, сухая и тёплая, крепко держит мою ладошку. Мы идём не спеша, она опирается на палку, я стараюсь идти в её ритме, не перебирать ногами.
Входим в прохладу. Я ничего не понимаю: где я, кто эти люди с суровыми лицами на иконах, почему так пахнет ладаном и воском? Но внутри поселяется тишина. Не та, что бывает дома, когда все уснут, а особенная — густая, золотая, наполненная пением.
Голоса льются откуда-то сверху, женщины в платках подпевают, и мне хочется просто стоять и слушать вечность. Прабабушка крестится медленно, с трудом поднимая руку, и я пытаюсь повторить, путаюсь, а она только улыбается в морщины и шепчет: "Ничего, маленькая, Господь всё видит".
---
Прошли годы. Нет ни прабабушки Мани , ни бабушки, ни дедушки. Нет и той печи — дом продали чужим людям. Великая Топаль осталась на карте, но моя Великая Топаль живёт только во мне.
Иногда, когда становится особенно пусто внутри, я закрываю глаза и возвращаюсь. Бегу в красном сарафане по тёплой пыльной дороге. Вдыхаю запах теста. Слушаю, как потрескивают дрова в печи. Чувствую сухую ладонь, сжимающую мои пальцы.
И понимаю: детство — это не время. Это место. И оно всегда открыто для тебя, если не забывать дорогу. Даже если тех ворот уже нет.