Бумага была плотной, дорогой, с тиснением. Желтоватый листок лежал на моей подушке, словно ядовитая змея, свернувшаяся в кольцо перед броском. Почерк Елизаветы Андреевны я узнала бы из тысячи: острые, колючие буквы, которые не писались, а вырезались на бумаге.
«Убирайся из моего дома», — гласила записка. Ни приветствия, ни объяснений. Просто приказ.
Я стояла посреди спальни, и воздух вокруг казался густым, как кисель. Три года я пыталась стать «своей» в этом особняке, похожем на музей плохого вкуса. Три года я терпела её ледяные взгляды за завтраком, её бесконечные замечания о том, что мои рубашки недостаточно белые, а речь — недостаточно изысканная для жены её «золотого мальчика». И вот итог.
Внизу хлопнула входная дверь. Это вернулся Игорь. Мой муж, который предпочитал не замечать холодной войны между двумя главными женщинами в его жизни. Он всегда умел исчезать в нужный момент, растворяясь в работе или экране телевизора.
Я скомкала записку. Ярость, горячая и тягучая, поднималась от живота к горлу. Я не уйду просто так. Не сейчас.
Взгляд упал на туалетный столик свекрови. Я зашла в её комнату, чтобы положить чистое белье, и нашла записку. Но теперь мое внимание привлекло нечто иное. Её смартфон. Елизавета Андреевна, эта педантичная женщина, никогда не расстающаяся с телефоном, забыла его. Экран мягко светился — пришло уведомление.
Я подошла ближе. Рука дрогнула, но я коснулась экрана. Пароля не было. Какая беспечность для человека, который контролирует каждый вдох в этом доме. Или она настолько уверена в своей неприкосновенности?
В папке «Сообщения» висело непрочитанное от контакта, подписанного просто: «В.».
*«Я всё подготовил. Сегодня вечером всё закончится. Ты уверена, что хочешь поступить так с ними?»*
Сердце пропустило удар. С кем? С нами?
Я открыла переписку. И чем дальше я листала, тем шире становились мои глаза. Это была не просто деловая переписка. Это была хроника страсти, отчаяния и… предательства.
*«Я больше не могу терпеть ее присутствие. Она душит меня»,* — писала Елизавета Андреевна неделю назад.
*«Потерпи, любимая. Скоро мы будем свободны. Деньги уже на счете»,* — отвечал таинственный «В.».
*«Игорь ничего не заподозрит. Он слишком глуп и доверяет мне»,* — это было отправлено вчера.
Я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Моя свекровь, эта святоша, которая каждое воскресенье читала нам морали о семейных ценностях, планировала сбежать с любовником, прихватив семейные деньги? Она называла собственного сына глупцом?
План созрел мгновенно. Злой, жестокий, но справедливый. Она хочет меня выгнать? Я уйду. Но перед этим я сожгу её репутацию дотла.
***
Столовая встретила меня звоном тишины. Массивный дубовый стол, накрытый на троих, казался плахой. Елизавета Андреевна сидела во главе стола, прямая, как жердь, в своем неизменном черном платье. Игорь вяло ковырял вилкой салат, стараясь не поднимать глаз.
— Ты опоздала, — заметила свекровь, даже не повернув головы. — В этом доме принято уважать время других.
Я села на свое место. В кармане жакета телефон жег бедро. Я забрала его с собой.
— Простите, Елизавета Андреевна. Я читала. Очень увлекательное чтение, знаете ли. Не могла оторваться.
Игорь поднял на меня удивленный взгляд. В моем голосе звенела сталь, которой он раньше не слышал. Свекровь лишь приподняла бровь.
— Надеюсь, это было что-то полезное. Хотя, судя по твоим успехам в ведении хозяйства, книги тебе не помогают.
Она взяла бокал с вином, сделала маленький глоток. Её лицо было маской высокомерия. Я смотрела на неё и видела не грозную хозяйку дома, а обычную лгунью.
— Знаете, я нашла вашу записку, — сказала я громко.
Игорь замер. Елизавета Андреевна медленно поставила бокал на стол.
— И? Ты уже собрала вещи?
— Мам, какую записку? — наконец подал голос Игорь.
— Не вмешивайся, — отрезала она. — Это касается только меня и этой… девушки.
— Нет, Игорь, это касается всех нас, — я встала. Ноги были ватными, но я заставила себя выпрямиться. — Твоя мать выгоняет меня. Но прежде чем я уйду, я хочу, чтобы ты знал причину. Истинная причина не в том, что я плохая хозяйка. А в том, что я мешаю её новой жизни.
Я достала её телефон и положила на стол экраном вверх.
— Узнаешь?
Лицо свекрови посерело. Впервые за три года я увидела в её глазах не презрение, а чистый, животный страх.
— Не смей, — прошептала она. Голос её сорвался.
— Что это? — Игорь потянулся к телефону.
— Я зачитаю, — я перехватила аппарат. — Чтобы всем было слышно. Давайте начнем с сегодняшнего утра.
Я разблокировала экран. Тишина в комнате стала звенящей, плотной.
— *«Мой дорогой В.»*, — начала я, чеканя каждое слово. — *«Я так устала притворяться. Этот дом стал для меня тюрьмой. Я хочу уехать с тобой. Только ты меня понимаешь».*
Игорь побледнел. Он переводил взгляд с меня на мать.
— Мама? Это правда? У тебя есть… кто-то?
Елизавета Андреевна молчала. Она вцепилась в край стола так, что скатерть натянулась.
— Это только начало, — продолжила я, чувствуя вкус победы. Он был горьким, но пьянящим. — Слушай дальше, Игорь. Вот про тебя: *«Игорь стал невыносим. Он такой же слабый, как его отец. Я не могу больше тянуть этот груз. Когда мы получим страховку, мы уедем в Ниццу».*
— Страховку? — Игорь встал. Стул с грохотом отлетел назад. — Мама, о чем она говорит?
— Молчи! — крикнула Елизавета Андреевна. Она вдруг показалась мне маленькой и старой. — Лена, прекрати немедленно! Ты не понимаешь, что делаешь!
— Я прекрасно понимаю! — мой голос дрожал от адреналина. — Вы выгоняете меня, чтобы я не мешала вам обчистить сына и сбежать с любовником! Вы лицемерка!
Я прокрутила экран ниже, к самым ранним сообщениям, чтобы добить её окончательно. Там было фото. Какое-то вложение.
— А вот и подробности вашего плана… — я открыла файл.
И замолчала.
На экране было не фото билетов на самолет. И не фото любовника. Это была фотография медицинского заключения. Диагноз был обведен красным маркером.
*«Глиобластома. IV стадия. Неоперабельна. Прогноз: 3-4 месяца».*
Слова застряли у меня в горле. Я моргнула, надеясь, что мне показалось. Но буквы не исчезли.
Я подняла глаза на свекровь. Она больше не смотрела на меня с ненавистью. Она смотрела с болью и бесконечной усталостью.
— Читай дальше, — тихо сказал она. Теперь в её голосе не было приказа. Только обреченность. — Раз уж начала, читай следующее сообщение от «В.».
Я машинально нажала на следующее сообщение от таинственного абонента.
*«Лиза, как твой врач, я запрещаю тебе отказываться от лечения. Боль будет усиливаться. Приступы агрессии станут частыми. Ты можешь перестать узнавать родных. Тебе нужен хоспис».*
И её ответ:
«Нет. Игорь не должен знать. Он только встал на ноги после депрессии. Если он узнает, что я умираю, он сломается. Я должна сделать так, чтобы он сам захотел моего ухода. Или возненавидел меня. Так ему будет легче пережить мою смерть».
Телефон чуть не выпал из моих рук. Мир вокруг качнулся.
Вся эта переписка… «В» — это не Владимир или Виктор. Это врач. Валерий. Старый друг семьи.
«Свобода», о которой она писала — это смерть.
«Деньги на счете» — это, видимо, наследство, которое она готовила для Игоря.
А слова про то, что Игорь «слабый»…
— Ты не любовника искала, — прошептала я. — Ты искала способ заставить нас тебя ненавидеть.
Игорь стоял, опираясь о стол, его лицо было цвета мела. Он выхватил у меня телефон. Его глаза бегали по строчкам.
— Мама… Рак? Четвертая стадия? Почему ты молчала?!
Елизавета Андреевна выпрямилась, возвращая себе остатки былого величия.
— Потому что ты, Игорь, не умеешь держать удар. Ты бы бросил работу, начал бы возить меня по шарлатанам, потратил бы все сбережения. А итог один. Я хотела уйти тихо.
Она перевела взгляд на меня.
— А записка… Я чувствовала, что теряю контроль. Вчера я забыла, как тебя зовут. На секунду, но забыла. Агрессия — это симптом. Я боялась, что однажды ночью я могу навредить тебе или Игорю. Я хотела, чтобы ты уехала. Ради твоей же безопасности. И да, я хотела, чтобы ты ушла обиженной. Злость лечит лучше, чем скорбь.
Я стояла, оглушенная. Весь мой гнев, вся моя «праведная месть» рассыпались в прах, обнажая страшную, голую правду. Я думала, что сражаюсь с монстром, а оказалось, что я добиваю раненого зверя, который пытался нас защитить.
— Но при чем тут «Игорь слабый»? — спросил муж, его голос дрожал. — Ты писала, что презираешь меня.
Свекровь горько усмехнулась.
— Прочитай дату того сообщения, Игорь.
Он присмотрелся.
— Три года назад.
— Это было, когда ты привел Лену. Когда ты был готов отказаться от наследства ради неё. Я писала Валере, что ты глуп, потому что ты выбирал любовь вместо стабильности. Я ошибалась.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Ты нашла телефон. Ты прочитала. Ты победила, Лена. Теперь вы знаете правду. Я умираю, и мой мозг превращается в кашу. Довольна?
В комнате повисла тяжелая тишина. Игорь плакал, беззвучно, по-детски вытирая слезы кулаком.
Я смотрела на записку, которую все еще сжимала в левой руке. «Убирайся из моего дома».
Потом я посмотрела на женщину, которая три года делала мою жизнь невыносимой, но которая готова была умереть в одиночестве, лишь бы не причинять боль сыну своим угасанием.
Я медленно подошла к столу. Взяла записку и разорвала её на мелкие кусочки прямо над тарелкой с нетронутым салатом. Бумажные хлопья упали на огурцы как странный снег.
— Никуда я не уйду, — сказала я твердо. — И вы, Елизавета Андреевна, никуда не уйдете. Ни в Ниццу, ни в хоспис.
— Ты не понимаешь… — начала она, но я перебила.
— Нет, это вы не понимаете. Вы три года учили меня, что в этом доме всё должно быть идеально. Что мы должны держать лицо. Так вот. Умирать в одиночестве, прячась от семьи — это не «держать лицо». Это трусость. А вы не трусиха.
Я подошла к Игорю и взяла его за руку. Его ладонь была ледяной.
— Игорь не слабый. И я не просто «эта девушка». Мы семья. Уродливая, скандальная, недолюбливающая друг друга, но семья.
Я взяла телефон со стола и протянула его свекрови.
— Напишите «В.», то есть Валерию. Пусть готовит палату. Но не для хосписа. Мы будем лечиться. Мы будем колоть обезболивающие. Мы будем нанимать сиделок. И если вы забудете мое имя, я буду напоминать его вам каждое утро. Меня зовут Лена. И я остаюсь.
Елизавета Андреевна смотрела на меня так, словно видела впервые. В её взгляде боролись привычное высокомерие и новая, незнакомая эмоция. Благодарность? Уважение?
— Это будет ад, — сухо произнесла она. — Я буду кричать. Я буду невыносима. Я буду ходить под себя.
— Вы и так были невыносимы последние три года, — парировала я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в нервной улыбке. — Мы привыкли. А что касается остального… я меняла памперсы племянникам, справлюсь и с вами.
Игорь, наконец, оторвался от стола, подошел к матери и, опустившись на колени, уткнулся лицом в её колени. Она неловко, словно разучилась это делать, положила руку ему на голову. Её пальцы зарылись в его волосы.
Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, которые она так и не позволила себе пролить.
— Твои рубашки всё равно недостаточно белые, — прошептала она.
— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как уходит напряжение. — А ваш салат пересолен.
Мы смотрели друг на друга над головой рыдающего Игоря. Война закончилась. Не миром, не перемирием, а чем-то большим. Общей бедой.
— Завтра, — сказала свекровь, возвращая себе деловой тон, хотя голос её всё еще подрагивал. — Завтра приедет нотариус. Нужно переписать дом.
— На Игоря? — спросила я.
— Нет, — она усмехнулась, и эта улыбка была почти теплой. — На тебя. Игорь, как выяснилось, слишком эмоционален. А у тебя, Лена, есть зубы. Ты вцепилась мне в глотку, защищая своё. Мне это нравится. Дом будет твоим. При условии, что ты не сдашь меня в богадельню до последнего вздоха.
— Договорились, — кивнула я.
Я подошла к окну и распахнула штору. На улице было темно, но свет фонарей освещал сад. Сад, за которым она так ухаживала. Теперь это был и мой сад тоже.
Я достала из кармана свой телефон и удалила черновик сообщения, которое набрала час назад: *«Мама, можно я поживу у тебя пару дней? Свекровь меня выгнала».*
Я обернулась. Игорь наливал матери воды. Елизавета Андреевна что-то тихо ему выговаривала, поправляя воротник его рубашки. Обычный вечер. Страшный вечер. Вечер, когда мы перестали играть в врагов и стали союзниками перед лицом настоящей тьмы.
Я знала, что впереди нас ждут кошмарные месяцы. Боль, запах лекарств, бессонные ночи. Но странное дело — страха не было. Было чувство завершенности. Пазл сложился. Не так, как я ожидала, но картина вышла цельной.
— Лена, — окликнула меня свекровь. — Сядь уже. Суп стынет. Не люблю есть в одиночестве.
Я вернулась за стол. Взяла ложку.
— Приятного аппетита, мама, — сказала я. Впервые назвав её так.
Она замерла на секунду. Потом кивнула, принимая это новое звание, как солдат принимает новую нашивку перед последним боем.
— Ешь, — буркнула она. — Тебе понадобятся силы.
Ужин продолжался. Только теперь тишина за столом была другой. Не пустой, а наполненной смыслом. Мы были экипажем тонущего корабля, который решил не спасаться в шлюпках поодиночке, а встретить шторм на мостике, держась за руки.