— Витя, я тебе все сказала! Я твою сестру сюда пускать не собираюсь, тем более с тремя детьми, все эти ее «недельку», я знаю, чем это кончится, — встала в дверях Лена, раскинув руки, словно знаменитая скульптура «Родина-мать», только в домашнем халате с веселыми ромашками.
Витя, её законный супруг, с которым было съедено два пуда соли и выплачено три потребительских кредита, переминался с ноги на ногу. Вид у него был виноватый, как у пса, стащившего со стола палку колбасы.
— Ленок, ну ты чего начинаешь? — заныл Витя, теребя пуговицу на клетчатой рубашке. — Это же Светка. Родная кровь. У неё ситуация... жизненная турбулентность.
— У Светки твоей турбулентность в голове с десятого класса не прекращается, — отрезала Лена, не опуская рук. — В прошлый раз, когда она приезжала «на три дня документы оформить», мы полгода потом диван от пятен выводили и два месяца на одной гречке сидели. Витя, нам не по двадцать лет. У меня давление, у тебя радикулит, а у неё — тройняшки с мотором в одном месте!
— Не тройняшки, а погодки... И младшенькой всего два годика, — слабо защищался муж.
— Тем более! Витя, очнись! Мы только ремонт в коридоре закончили. Ты эти обои клеил, как Микеланджело фрески расписывал — с языком на плече и молитвами. Они их изрисуют за полчаса! Я не злая, Витя, я опытная. Нет. Никаких «пожить». Пусть снимают гостиницу.
— У неё денег нет, — тихо, почти шепотом признался Витя. — Она с мужем поругалась. Ушла. Гордая.
— Гордая — это когда уходишь в свою квартиру, — парировала Лена, проходя на кухню, чтобы успокоить нервы перестановкой банок с крупами. — А когда ты с тремя детьми и тремя чемоданами валишься на голову родственникам в двушку — это не гордость, это наглость, Витенька.
Лена была женщиной здравомыслящей. К своим пятидесяти шести годам она поняла главную истину: спасение утопающих — дело рук самих утопающих, а не их родственников с надувными кругами. Она работала в городском архиве, любила тишину, порядок и сериал «След» по вечерам. Её жизнь была отлаженным механизмом: по вторникам — рынок, по четвергам — генеральная уборка сантехники, по субботам — дача (летом) или вязание (зимой).
Светка же, младшая сестра Вити, была существом из другой вселенной. Женщина-праздник, женщина-цунами. В свои сорок она все еще искала себя. То она была мастером маникюра, то разводила породистых улиток, то ударялась в эзотерику и чистила чакры всем, кто не успел убежать. Сейчас, видимо, настал этап «свободной женщины».
— Лена, они уже на вокзале, — донеслось из коридора трагическое признание мужа.
Банка с гречкой застыла в воздухе. Лена медленно повернулась.
— То есть как — на вокзале? Ты знал и молчал?
— Ну я думал, ты смягчишься... По факту. Куда я их дену? На улицу? Зима же, Лена! Февраль лютует!
Лена тяжело вздохнула. Это был запрещённый прием. Выгнать детей на мороз она, конечно, не могла. Витя это знал и беззастенчиво пользовался её остатками гуманизма.
— Неделя, — ледяным тоном произнесла она, глядя мужу прямо в переносицу. — Ровно семь дней. Если на восьмой день они будут здесь, я уеду. И не на дачу, Витя, а в санаторий. На твои заначенные на летнюю резину деньги.
...
Вторжение началось через час.
Сначала в квартиру влетели чемоданы. Огромные, пузатые, на молниях, которые трещали от напряжения. Следом, с воплем индейцев племени апачи, выходящих на тропу войны, ворвались старшие дети — Артем и Денис, семи и шести лет. Замкнула шествие Светка, держа на одной руке двухлетнюю Милану, а второй таща пакеты с какой-то подозрительной снедью.
— Ой, Леночка! Спасительница наша! — Светка, в ярком пуховике цвета «вырви глаз», кинулась обниматься, едва не сбив Лену с ног. От золовки пахло дешевой ванилью и поездом — запах плацкарта, доширака и несбывшихся надежд. — Представляешь, этот козёл заявил, что я ему не даю развиваться! Я! Которая ему лучшие годы отдала!
Милана, воспользовавшись тем, что мать отвлеклась, тут же вытерла нос о Витин новый пиджак, висевший на вешалке. Лена это заметила, но промолчала. Первый раунд.
— Проходите, — сухо сказала хозяйка. — Обувь снимаем здесь, на коврике. В комнаты в ботинках не лезем. Руки мыть сразу. Полотенце для вас я повесила синее, с дельфинами. Мои и Витины не трогать.
— Ой, ты как всегда, — хохотнула Светка, сбрасывая сапоги прямо на чистый паркет мимо коврика. — Комендант в юбке! Витька, как ты с ней живешь? Скука же смертная! А мы сейчас веселья добавим! Тёма, Денис, а ну не трогать тетин цветок! Это фикус, он невкусный!
Фикус Бенджамина, гордость Лениной коллекции, уже опасно накренился под натиском юных исследователей.
Вечер прошел в режиме стихийного бедствия.
На кухне, где обычно царила стерильная чистота и пахло свежезаваренным чаем с чабрецом, теперь стоял чад. Светка решила «побаловать» всех своим фирменным блюдом — макаронами по-флотски, но умудрилась сжечь зажарку так, что сработал бы датчик дыма, если бы он у них был.
— Света, у меня же есть нормальная сковорода с покрытием, зачем ты взяла эту, чугунную, для блинов? — сдерживая дрожь в голосе, спросила Лена, оттирая плиту от жирных брызг.
— Да какая разница! — отмахнулась золовка, накладывая детям горы слипшихся рожек. — Главное — с душой! Дети, кушайте! Витя, садись, ты ж похудел совсем, Лена тебя травой одной кормит, поди?
Лена молча жевала бутерброд с сыром. Аппетит пропал. Витя, предатель, наворачивал макароны и поддакивал:
— Вкусно, Свет, сытно.
«Сытно», — подумала Лена. — «Гастрит тебе будет сытно лечить».
Ночью квартира превратилась в общежитие имени монаха Бертольда Шварца. Дети долго не могли уснуть на разложенном в зале диване, прыгали, визжали и требовали мультики. Светка, заняв кресло, громко разговаривала по телефону с подругой, обсуждая «своего бывшего козла» во всех анатомических подробностях.
— Нет, ты прикинь! Он мне говорит: «Иди работай»! Мне! С тремя детьми! Да я мать-героиня, мне государство памятник должно поставить, а он — работай...
Лена лежала в спальне, глядя в потолок. Через стенку было слышно каждое слово. Витя уже храпел рядом, счастливый в своем неведении.
«Неделя», — уговаривала себя Лена. — «Всего 168 часов. Минус десять, которые уже прошли. Я выдержу. Я же советской закалки человек».
На третий день оптимизм Лены дал трещину.
Вернувшись с работы (да, она еще работала на полставки в архиве, чтобы не одичать дома), она обнаружила, что её любимые домашние тапочки мокрые.
— Ой, это Милана не добежала, — беспечно махнула рукой Светка, сидевшая перед телевизором с ногами на журнальном столике. — Ну что ты кривишься? Это же ребенок! Детская моча — она вообще лечебная, уринотерапия, слышала?
Лена молча вынесла тапочки на помойку.
В холодильнике творился хаос. Купленная вчера палка сервелата («на завтраки») исчезла. Исчез и килограмм сыра. Зато появилась кастрюля с чем-то серым и склизким.
— Это овсяный кисель, — пояснила Светка. — Я решила, что нам всем надо почиститься. Энергетически и физически.
— Света, — вкрадчиво начала Лена. — А продукты вы покупать планируете? У нас бюджет расписан.
— Леночка, ну какие счеты между своими? — Светка обиженно надула губы, подкрашенные чем-то слишком розовым для её возраста. — У меня карточка заблокирована, этот гад всё перекрыл. Как только алименты выбью — всё отдам! С процентами! Ты же знаешь, я не халявщица.
«Знаю», — подумала Лена. — «Ты не халявщица, ты — саранча».
К пятнице обстановка накалилась до предела.
Витя старался приходить с работы попозже, якобы «завалы с отчетами». Лене приходилось одной держать оборону.
Денис нарисовал фломастером усы на портрете Витиной мамы (царствие ей небесное, Зинаида Захаровна такого бы не перенесла). Артем, играя в «войнушку», сбил вазу. Ту самую, чешского стекла, подарок коллег на юбилей.
Лена стояла над осколками. Внутри у неё что-то звенело, как натянутая струна.
— Ну, посуда бьется к счастью! — жизнерадостно заявила Светка, даже не пытаясь собрать стекло. — И вообще, Лена, у тебя слишком много вещей. Это захламляет ауру. Надо жить проще, в потоке!
— В потоке? — тихо переспросила Лена. — Сейчас я тебе устрою поток.
Вечером состоялся военный совет.
Лена загнала Витю в ванную (единственное место, где можно было поговорить без свидетелей, включив воду) и прижала к кафелю.
— Витя, сегодня пятница. В воскресенье истекает срок. Ты им сказал?
Витя жалко улыбнулся, пытаясь отвести взгляд.
— Лен, ну куда они пойдут? Она звонила мужу, тот трубку не берет. У неё денег нет даже на билет обратно. Давай еще недельку, а? Ну потерпи. Они же дети...
— Витя, они не дети. Они — разрушители миров. У меня тахикардия. У меня глаз дергается. Сегодня Светка заявила, что мой суп — это «мертвая еда», и вылила его в унитаз. В унитаз, Витя! Суп из домашней курицы, который я варила три часа! А сама сожрала твои сосиски.
— Ну она своеобразная... — промямлил Витя.
— Своеобразная — это Сальвадор Дали. А твоя сестра — бытовая хамка. Короче так. Либо ты решаешь вопрос, либо я решаю его сама. И тебе мой метод не понравится.
— Леночка, не кипятись. Я поговорю. Завтра. Честное пионерское.
Наступила суббота.
Лена проснулась от того, что над ней кто-то стоял. Открыв глаза, она увидела Милану, которая задумчиво ковыряла пальцем в носу, глядя на спящую тетю.
— Тетя, пить! — потребовала девочка и, не дожидаясь ответа, вылила остатки воды из стакана на тумбочке прямо на Лену.
Это стало последней каплей. В прямом и переносном смысле.
Выйдя на кухню, мокрая и злая, Лена обнаружила идиллическую картину: Светка сидела в ЕЁ любимом халате, пила кофе из ЕЁ любимой чашки и вещала Вите:
— Витюш, ну ты же понимаешь, в той дыре мне ловить нечего. Я тут подумала... У вас же кладовка большая, та, что в конце коридора. Если оттуда выкинуть весь хлам, туда прекрасно встанет кроватка для Миланы. А мальчишки в зале на полу могут, им полезно для спины. Мы бы пожили месяца три, пока я работу найду, на ноги встану. В городе возможностей больше. А Лене я помогать буду! Я же вижу, она устает, готовить не умеет толком, всё пресное... Я её научу специями пользоваться!
Витя сидел, опустив голову в тарелку с овсянкой, и молчал. Он просто молчал. Он не сказал: «Света, ты с ума сошла?». Он не сказал: «Это невозможно». Он жевал и кивал, как китайский болванчик.
В этот момент в душе Лены что-то щелкнуло и встало на место. Холодное спокойствие окутало её, как защитный кокон. Гнев ушел, уступив место ледяному расчету профессионального архивиста, который точно знает, в какую папку подшить дело «Утилизация».
Она не стала кричать. Не стала бить посуду. Она даже улыбнулась.
— Доброе утро, семья, — сказала Лена, входя в кухню.
Светка поперхнулась кофе.
— О, проснулась! А мы тут планы строим! Витя говорит, вы не против, если мы задержимся? Вместе веселее!
Лена подошла к чайнику, включила его. Посмотрела на мужа. Витя втянул голову в плечи, ожидая взрыва.
— Знаешь, Света, — ласково произнесла Лена, наливая себе кипяток. — Ты абсолютно права. В тесноте, да не в обиде. И кладовка — отличная идея. Только вот... зачем нам тесниться? У меня есть предложение получше.
— Какое? — насторожилась Светка, почувствовав подвох в голосе невестки.
— Раз уж мы теперь одна большая дружная коммуна, надо расширять горизонты, — Лена достала телефон и начала что-то быстро печатать. — Витя, помнишь мою троюродную тетю из Сызрани? Тамару Павловну? Ну, ту, у которой пять кошек и хобби — игра на баяне по ночам?
Витя побелел. Он помнил Тамару Павловну. Это была женщина-танк, которая считала, что лучшая музыка — это «Прощание славянки» в три часа ночи, а лучший запах — это запах вареной рыбы для котов.
— Так вот, — продолжила Лена, невинно хлопая ресницами. — Ей как раз в город надо, зубы протезировать. Я ей только что написала. Она сказала, что с радостью приедет помочь нам с бытом. Она и кошек с собой возьмет, Мусика и Пусика, детям будет весело. А жить она будет... ну, скажем, с нами в спальне, Витя. А мы с тобой на кухне, на матрасике. Квартира-то резиновая, правда, Света?
Светка вытаращила глаза.
— Какая тетя? Какие кошки? У Миланы аллергия на шерсть!
— Ой, ну что ты, — махнула рукой Лена. — Аллергия — это психосоматика. Почистим чакры, и всё пройдет. Тетя Тома тоже мастер нетрадиционной медицины, она лечит уринотерапией и хоровым пением. Вам понравится. Она приезжает завтра утром.
В кухне повисла зловещая тишина. Витя смотрел на жену с ужасом, смешанным с восхищением. Светка нервно теребила пояс халата.
— Ты шутишь? — скрипучим голосом спросила золовка.
Лена посмотрела на неё взглядом, в котором читалась вековая мудрость и готовность идти до конца.
— Я? Шучу? Света, когда речь идет о семье, я предельно серьезна. Кстати, тетя Тома очень любит учить молодежь жизни. У неё педагогический стаж сорок лет в колонии для несовершеннолетних. Она из твоих мальчишек за неделю людей сделает. Строем ходить будут.
Лена допила чай, поставила чашку в раковину и, обернувшись в дверях, добавила:
— А пока я пойду собирать вещи. Твои, Света. Чтобы освободить место для кошачьих лотков в прихожей.
Но муж и представить не мог, что на самом деле удумала его жена, и что сообщение она отправила совсем не тете Тамаре...
ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ЗДЕСЬ