Есть фраза, от которой у меня, как у ветеринара, начинает дёргаться глаз.
Звучит она примерно так:
— Мы взяли маме щенка, чтобы она… ну… развлекалась.
Как будто речь про подписку на стриминг, а не про живое существо с лапами, сердцем и своим характером.
При этом почти всегда за этим «развлекалась» торчит другое слово: «жила». Просто вслух его произнести страшно.
В тот день в кабинет как раз зашла очередная версия этой фразы.
Сначала в дверях появился щенок — как оно обычно и бывает. Маленький, золотисто-рыжий комок с ушами «сам не знаю, куда их девать» и хвостом, который жил собственной, отдельной жизнью. Потом к нему добавилась женская фигура в спокойном, «правильном» пальто. А уже третий вошёл мужчина лет тридцати пяти, с тем лицом, на котором написано: «я всё контролирую, кроме собственной совести».
— Заходите, — говорю. — Кто у нас главный пациент?
— Щенок, конечно, — автоматически отвечает женщина. — А мы так… при нём.
Она держит поводок двумя руками, будто боится уронить не собаку, а хрустальную вазу. Щенок радостно тянется в разные стороны сразу, как человек, которого выпустили на бесплатный шведский стол.
— Мам, держи крепче, — тихо говорит мужчина.
«Мам». Значит, вот и пазл: мама, взрослый сын и щенок, купленный «для неё».
— Меня зовут Пётр, — представляюсь. — Давайте знакомиться. Щенка как зовут?
— Пока никак, — виновато улыбается мужчина. — Мы не договорились. Я за «Бакс», мама за «Пирожок».
— Пирожок, Пётр, это же мило, — опускает глаза женщина. — Или Тимоша.
Я смотрю на щенка. Щенок смотрит на меня. В глазах — чистый «Здравствуйте, я ваша новая проблема и ваш новый смысл. Одновременно».
— Давайте временно договоримся на «Тимоша», — предлагаю. — А там жизнь расставит акценты.
Женщина чуть улыбается. Мужчина пожимает плечами: мол, мне всё равно, лишь бы мама не передумала.
— Как вас зовут? — спрашиваю у неё.
— Галина Николаевна, — отвечает она, с тем самым оттенком голоса, которым говорят «я не мешаюсь?».
— А вас?
— Андрей, — кивает мужчина. — Это… маме щенка взяли. Чтобы она не скучала. Она у нас в доме одна, отец на даче, я в городе…
На последнем «я в городе» у него что-то едва заметно дрогнуло в лице. И вот тут щенок резко дёрнул поводок и потащил маму вглубь кабинета, как будто решил: «Хватит вступления, давайте к сути».
Пока я осматриваю Тимошу — зубы, уши, сердце, живот, — они рассказывают свою историю. Я слушаю щенка, краем уха — людей.
— Мы живём в частном доме, — говорит Галина Николаевна. — Муж всё в огороде, ему не до…
Она запинается, как будто «меня» — слишком громкое слово.
— У отца своё хозяйство, — подхватывает Андрей. — Он человек хороший, но… своеобразный. Дом, огород, телевизор, газета. Всё по распорядку. Мама с ним живёт, но он не очень… общительный.
Я слышал разные мягкие слова вместо «жёсткий, контролирующий тип». «Необщительный» — одно из них.
— А вы? — спрашиваю Андрея.
— А я в городе. Работа, семья, ипотека, — стандартный набор. — Мама мало выбирается. Я к ним по выходным, но не всегда получается. И вот она у нас в доме как привязанная.
— Не преувеличивай, — тихо говорит Галина Николаевна. — У нас всё нормально.
Улыбка при этом такая, как у человека, который всю жизнь пишет в анкете «здоров», даже когда хромает.
— Ну да, — не сдаётся Андрей. — Только ты по вечерам разговариваешь с телевизором и жалуешься коту соседскому, что тебя никто не слушает.
Щенок в этот момент пытается съесть мой фонендоскоп. Приходится вернуться к профессиональной роли:
— Щенок здоров, — говорю. — Возраст — месяцев три с половиной, метис, но с хорошим потенциалом. Череп нормальный, суставы нормальные, паразитов при осмотре нет. Нужно прогнать глистов, сделать прививки и, главное, понять, кто и как будет с ним жить.
— Ну как кто, — растерянно говорит Галина Николаевна. — Я же.
— Отец в курсе? — спрашиваю. Это важный момент, хотя вроде бы не по моей части.
— В курсе, — хмурится Андрей. — Но он, мягко говоря, не в восторге. Сказал, что «собака в доме — это грязь». Поэтому мы сначала к вам, а потом уже будем с ним окончательно… разговаривать.
Галина Николаевна при этих словах чуть съёживается.
— Я ж не одна решаю, — шепчет. — Дом всё-таки его. Ему тяжело, он старше, у него давление…
Тимоша в этот момент резко замирает и убеждённо кладёт лапы именно ей на колени. У него своё мнение о «кто тут старше и кому тяжело».
Сын «подарил щенка, чтобы мама развлекалась». Это то, что он говорит вслух.
А то, что он не договаривает, висит между строк:
«Мам, я много лет смотрю, как ты растворяешься в этом доме, в огороде, в чужой воле. И у меня не хватает духу сказать: “переезжай ко мне, начни свою жизнь”. Поэтому я принес тебе живое существо, которое хотя бы вытащит тебя на улицу. А там посмотрим».
Иногда люди действительно надеются, что собака сама «сделает разговор», на который они не решаются.
Мы договариваемся о прививках, режиме, кормлении. Объясняю Андрею и Галине Николаевне, что щенок — это не телевизор с пультом, а проект на лет десять–пятнадцать: гулять, воспитывать, лечить. Они кивают честно. Тимоша в этот момент грызёт шнурок Андрея, как будто подтверждает: «да-да, воспитывать придётся».
На прощание Андрей бросает фразу:
— Пётр, вы только… если что, объясните маме, что она имеет право собаку оставить. Даже если отец будет против. Ладно?
Он говорит это как человек, который сам пока не решил, имеет ли мама право на что-нибудь ещё.
Дальше — хроника обычной, с виду, собачьей жизни.
Я вижу их раз в месяц, раз в два.
Они приезжают втроём: Андрей за рулём, Галина Николаевна на заднем сиденье, Тимоша по всему салону сразу.
На втором визите щенок уже заметно подрос: лапы — подростковый бардак, уши — собственная география, хвост стал опасным оружием против чашек на столе.
— Ну как вы? — спрашиваю.
— Ой, Пётр, вы не представляете, — оживляется Галина Николаевна. — Я теперь три раза в день на улице! У нас же площадка недалеко. Там люди с собаками. Мы уже друг к другу по именам…
И тут она ловит себя на том, что сказала что-то лишнее, и понижает голос:
— Муж, конечно, первое время ругался. Говорил, что «мне собака не нужна, мне дачу надо поливать». А потом…
Она смущённо улыбается:
— А потом я его как-то не дождалась, сама пошла. Он обиделся, а на следующий день вышел «просто посмотреть». Теперь с нами иногда проходит до угла. Делает вид, что ему по дороге.
— То есть Тимоша выполняет функции семейного психолога? — уточняю.
— Не знаю, как его функции, — вмешивается Андрей, — но мама впервые за долгое время перестала звонить мне каждый вечер с фразой: «Ну что у вас нового?». У неё теперь самой новости есть.
Тимоша в это время исследует мой стол. Он живёт в настоящем: «здесь интересный запах, тут вкусняшка, тут можно лизнуть доктора в нос».
На третьем визите картина меняется. Не сильно, но я такие вещи замечаю — профессиональная деформация.
Андрей заходит мрачнее, чем обычно. Галина Николаевна — наоборот, какая-то собранная, даже чуть жёсткая. Тимоша врывается радостный, но стоит ему подойти к мужчине, как тот машинально отступает на шаг, словно его сейчас будут ругать.
— Что случилось? — спрашиваю, ещё до того, как успеваю надеть перчатки.
— Да ничего, — отмахивается Андрей. — Всё нормально.
— Не слушайте его, — спокойно говорит Галина Николаевна. — У нас случился скандал.
Слово «скандал» она произносит так, будто речь о стихийном бедствии.
Оказывается, неделю назад Тимоша решил, что тапки Ивана Петровича — это лучший на свете жевательный тренажёр. Иван Петрович — тот самый муж, отец и хозяин дома — зашёл в комнату и увидел картину: щенок счастлив, тапки — нет.
— Он заорал, — рассказывает Андрей. — Схватил ремень. Сказал, что «выгонит эту шваль из дома».
Я уже почти вижу продолжение: ремень, удар, визг собаки, слёзы мамы. Сценарий стандартный.
Но в этот раз что-то пошло по-другому.
— А мама встала между ними, — сухо добавляет Андрей.
Галина Николаевна кивает.
— Я сама потом удивилась, — признаётся. — Он замахнулся, а у меня внутри всё… как щёлкнуло. И я сказала: «По собаке ударишь — я уйду. И тапки свои заберёшь с собой».
Тишина повисает в кабинете. Даже Тимоша на секунду перестаёт шуршать.
— И что он? — спрашиваю.
— Он… — она усмехается. — Опешил. Сказал, что «я с ума сошла», что «всю жизнь терпела, а тут из-за шавки истерики». А я вдруг поняла, что да, всю жизнь терпела. И не из-за собаки у меня истерика, а из-за того, что у меня впервые в жизни есть кто-то, кого я не собираюсь отдавать.
Она смотрит на Тимошу. Тот, не подозревая, какую роль только что сыграл в человеческой драме, увлечённо грызёт жевательную косточку.
— Андрей в тот вечер приехал, — спокойно продолжает она. — Мы с ним сели и решили, что я на время перееду к нему. «Пока всё не уляжется». Я взяла одну сумку, документы, Тимошу — и всё.
Она пожимает плечами:
— Я думала, что не смогу. Что без мужа, без дома… а оказалось, можно. Страшно, но можно.
Андрей всё это время молчит, смотрит в сторону. Наконец выдыхает:
— Я, если честно, сам не мог ей сказать: «уходи от отца, поехали ко мне». Вроде как предательство. Он же нам тоже не враг. Да и не положено у нас так — родителя оставлять.
Он усмехается криво:
— А щенок пришёл, сожрал тапки — и всё стало на свои места.
Переезд к сыну изменил не только географию, но и динамику.
Там, в их доме, Галина Николаевна была «жена Ивана Петровича». Внуки приезжали «к деду с бабушкой». Соседи знали её как «ту, что всегда при деле»: огород, варенье, поликлиника.
В городе она стала «мама Андрея» и «та женщина с рыжим псом, которая каждое утро в восемь гуляет у парка». Для неё это разница космического масштаба.
— У меня впервые за долгое время появилось своё время, — рассказывает она на следующем визите. — Я утром выхожу с Тимошей, потом он спит, а я… сижу и не знаю, что делать. Никто не требует суп, никто не зовёт «подай-принеси». Я сначала растерялась. Потом записалась в библиотеку. И на гимнастику для «старшего возраста».
Она смеётся:
— Я в свои шестьдесят два впервые хожу на занятия, где никого не обслуживаю.
Тимоша, между прочим, тоже в выигрыше. У него теперь парк, новые собаки, новые запахи. Андрей сначала пытался играть роль «строгого хозяина», но быстро сдался: именно щенок стал тем, через кого он с мамой начал говорить не только о делах.
— Мы раньше с ней всё про меня да про работу, — признаётся он. — А сейчас: «как у Тимоши дела? а что он научился? а давай вместе на площадку». И внезапно выясняется, что нам есть о чём говорить кроме «ты ел? ты устал?»
А что же Иван Петрович?
Он, по словам Андрея, сначала мерзко шутил по телефону:
— Ну что, нашла себе мужика с хвостом?
Потом обижался:
— Из-за собаки ушла, да?
Потом молчал.
А потом… Позвонил сам.
— Я хочу увидеть пса, — сказал он.
Галина Николаевна приехала с Тимошей ко мне перед этой встречей — «на осмотр». На самом деле — поволноваться.
— Мне страшно, — честно призналась она. — Я боюсь, что сдамся, вернусь, и всё будет как раньше. Только я старше и собака старше.
— А чего вы хотите вы? — спрашиваю.
Она задумалась. Долго.
Потом медленно сказала:
— Я хочу, чтобы мне было не страшно жить. И чтобы Тимоша никого не боялся.
Мне, как ветеринару, этого ответа достаточно.
Встреча с Иваном Петровичем произошла не в клинике, а в парке. Но рассказать о ней мне потом пришли именно ко мне — видимо, по старой привычке приносить к Пете все самые важные новости.
— Он приехал в город в своём старом пальто, — рассказывает Андрей. — Шёл по аллее, как по фронтовой дорожке. Мрачен, горд и обижен.
Галина Николаевна добавляет:
— Я стояла, как дура, и дрожала. Тимоша сначала тянулся к другим собакам, а потом увидел его… и хвостом замахал.
Иван Петрович, человек, который называл его «шавкой» и грозился выгнать, остановился, как вкопанный, когда к нему подбежал его «враг в тапках» и положило лапы на колени.
— Ну что, — буркнул он. — Подрос.
Погладил. Неловко, но по-настоящему.
Дальше была сцена, в которой не было ни одной собаки, но роль Тимоши чувствовалась в каждом слове.
Иван Петрович сказал:
— Возвращайся домой. Чего ты, как чужая, по городам шляешься.
И впервые за долгое время Галина Николаевна не ответила привычное «как скажешь». Она посмотрела на Андрея, на Тимошу и спокойно произнесла:
— Я могу приезжать. Помогать. Но жить буду здесь. Со своим псом.
Помолчала и добавила:
— И со своей жизнью.
Иван Петрович поморщился:
— Это всё из-за него? — кивнул на собаку.
— В том числе, — не стала спорить она.
Дальше будет как-нибудь. Кто-то обидится, кто-то привыкнет, кто-то найдёт себе новое занятие.
Но факт остаётся: маленький рыжий щенок сделал то, чего взрослый сын не решался сделать годами. Поставил точку в фразе: «мама имеет право жить по-другому».
Сын подарил маме щенка, «чтобы она развлекалась».
Щенок вытащил её из дома, где она двадцать лет жила на правах мебели.
Заставил её впервые сказать «нет» человеку, которому она всю жизнь говорила «да».
Помог сыну наконец произнести: «Мам, оставайся у меня», не чувствуя, что он «предаёт отца».
Я, как ветеринар, в карте пациента написал сухое: «Тимоша, метис, возраст…, прививки по плану, состояние удовлетворительное».
Если бы можно было писать человеческий диагноз, я бы добавил:
«Сопровождает хозяйку в процессе выздоровления от многолетнего бытового рабства. Прогноз благоприятный, при условии регулярных прогулок и поддержки со стороны сына».
Иногда люди правда заводят животных «для компании».
Но очень часто — для того, чтобы наконец решиться на шаг, на который без этих четырёх лап так и не хватает смелости.