Мирон проснулся, как всегда, до будильника. Даже не нужно было смотреть на часы – он и так знал: три тридцать три. Десять лет. Каждую ночь в три тридцать три.
Он сел на кровати, подтянув колени к груди. Плечи сами поднялись к ушам – привычка, которую мама называла «ёжиком». За окном стояла темнота, только верхушки тополей чуть покачивались на ветру. Февраль в этом году выдался тёплым, снега почти не было, и голые ветки чернели на фоне неба, как трещины на старом потолке.
Мирон смотрел на них, пока глаза не начинали слипаться. Потом ложился и засыпал до утра.
Он не знал, почему это происходит. Просто просыпался. Просто сидел. Просто смотрел. А потом снова засыпал. Как будто внутри него был будильник, который никто не заводил, но который исправно звенел каждую ночь.
Иногда он слышал, как мама стоит под дверью. Она думала, что он не знает. Но половицы в коридоре скрипели, и Мирон научился различать её шаги. Осторожные, крадущиеся. Потом долгая пауза – она стояла и слушала. Потом такие же осторожные шаги обратно, в спальню.
Он никогда не говорил ей об этом. Зачем? Она и так переживала слишком много.
Нина прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Ей было тридцать восемь, но ощущала она себя на все пятьдесят. Кожа лица приобрела сероватый оттенок – как зимнее небо над городом, которое неделями не показывает солнца. Голос сел и звучал глухо, будто она говорила через вату. Подруги замечали и спрашивали, всё ли в порядке. Она отвечала, что да, просто устала. Это была правда. Она устала так, как может устать человек, который десять лет не высыпается.
Десять лет. Десять лет она водила сына по врачам.
Первым был педиатр, когда Мирону исполнился год. «Нарушение сна, – сказал он. – Бывает. Перерастёт». Мирон не перерос. Она помнила, как несла его на руках по длинному больничному коридору, как он сопел ей в шею, совсем маленький, совсем не понимающий, зачем его принесли в это незнакомое место с запахом лекарств.
В три года его показали неврологу. Сделали энцефалограмму – Мирон сидел с датчиками на голове, похожий на маленького космонавта, и терпеливо ждал. Проверили внутричерепное давление. Всё в норме.
В пять – психолог, потом детский психиатр. Анализы, тесты, опросники. Бесконечные вопросы: снятся ли кошмары? просыпается ли от страха? есть ли тревога перед сном? Мирон отвечал односложно: нет, нет, нет. Не снятся. Не от страха. Нет тревоги. Просто просыпается. Просто сидит. Просто смотрит в окно.
Врачи разводили руками. Мальчик здоров. Абсолютно здоров физически и психически. Возможно, это особенность биоритма – у некоторых людей такое бывает. Возможно, что-то на уровне привычки, закрепившееся с младенчества. Попробуйте режим, попробуйте успокоительные травы, попробуйте белый шум на ночь. Попробуйте сменить кровать, переставить мебель, повесить плотные шторы.
Они пробовали всё. Новая кровать, новые шторы, ночник с мягким светом, ночник без света вообще, тишина, музыка, открытое окно, закрытое окно. Ничего не помогало.
Мирон продолжал просыпаться в три тридцать три. Садился на кровати. Смотрел в окно. Потом снова засыпал.
– Что ты там видишь? – спрашивала Нина.
Сын пожимал плечами.
– Ничего. Просто смотрю.
Он не врал. По крайней мере, раньше не врал. Она научилась отличать его ложь от правды. Когда врал – отводил глаза, начинал теребить край футболки. Когда говорил правду – смотрел прямо, спокойно, даже немного удивлённо, словно не понимал, почему она вообще спрашивает.
«Просто смотрю» – это была правда. Десять лет правды без объяснения.
***
Самое трудное было – не сойти с ума от вопросов.
Нина работала бухгалтером на удалёнке. Сидела за компьютером в маленькой комнате, которую они с Антоном когда-то называли «кабинетом», хотя там едва помещались стол и стул. За окном виднелась стена соседнего дома – серая, скучная, с рядами одинаковых окон. Она смотрела на эту стену и думала о сыне.
Почему? Почему именно три тридцать три? Почему каждую ночь? Почему он не помнит снов? Почему врачи ничего не находят?
Её мама говорила – оставь, перерастёт. Коллеги по работе говорили – не придумывай проблему, ребёнок здоров, радуйся. Подруга Лена, у которой двое детей, говорила – ты слишком много накручиваешь, дети разные, у каждого свои особенности.
Может, они были правы. Может, это действительно была просто особенность. Но Нина не могла избавиться от ощущения, что за этими ночными пробуждениями стоит что-то большее. Что-то, чего она не понимает. Что-то, что началось очень давно – может быть, ещё до того, как Мирон научился говорить.
Она помнила, как впервые заметила эти пробуждения. Мирону было около года. Она вставала ночью проверить, как он спит, – и видела: сын сидит в кроватке, держится за прутья и смотрит куда-то в угол. Не плачет, не зовёт. Просто смотрит. Она подходила, брала его на руки, укачивала – и он засыпал почти сразу, будто ждал этого.
Потом он вырос из детской кроватки, и она купила ему нормальную кровать. Пробуждения не прекратились. Просто теперь он сидел не в кроватке, а на кровати. И смотрел не в угол, а в окно.
Она пыталась понять закономерность. Вела дневник: записывала, во сколько Мирон лёг, что ел на ужин, какая была погода, смотрел ли телевизор перед сном. Искала паттерн. Связь. Хоть что-нибудь.
Три тридцать три. Каждую ночь. Независимо от того, лёг ли он в девять или в одиннадцать. Независимо от ужина, погоды, телевизора. Независимо от всего.
Как будто что-то внутри него отсчитывало время.
Как будто он чего-то ждал.
***
Антон погиб, когда Мирону было несколько месяцев.
Нина старалась не думать об этом. Десять лет – достаточный срок, чтобы боль стала привычной, фоновой, как шум кондиционера, который перестаёшь замечать. Она научилась жить с этой болью. Научилась вспоминать мужа без слёз – хотя иногда, в плохие дни, слёзы всё равно приходили.
Антон работал на заводе, в ночную смену. Уходил вечером, возвращался утром. Она привыкла засыпать одна и просыпаться рядом с ним – тёплым, сонным, пахнущим машинным маслом и кофе из автомата.
В ту ночь он не вернулся.
Авария на перекрёстке, в трёх кварталах от дома. Грузовик проехал на красный. Антон ехал на работу на своей старой «тойоте» и не успел затормозить. Врачи скорой сказали, что он умер мгновенно. Не мучился. Это должно было утешать, но почему-то не утешало.
Ему было тридцать три. Возраст Христа – так кто-то сказал на поминках. Нина запомнила эту фразу, хотя не помнила, кто её произнёс. Много чего не помнила из тех дней. Они слились в одно серое пятно, состоящее из слёз, похорон, бесконечных родственников и соседей, которые приходили выразить соболезнования.
Мирону тогда было четыре месяца. Он лежал в кроватке и смотрел на потолок. Не плакал. Не капризничал. Просто лежал и смотрел – большими серыми глазами, такими же, как у отца.
Нина иногда думала, что он что-то чувствовал. Дети чувствуют такие вещи, даже совсем маленькие. Может быть, именно тогда что-то сломалось внутри него. Или, наоборот, включилось.
Но это было глупо. Ненаучно. Мирон не мог помнить отца – ему было четыре месяца, память в таком возрасте не работает. Он не мог горевать, потому что не знал, кого потерял. Он рос без отца, но рос нормально – здоровым, умным, немного замкнутым мальчиком. Единственной странностью были эти ночные пробуждения.
Три тридцать три.
Нина никогда не задумывалась о том, во сколько именно погиб Антон. Не хотела знать. Не спрашивала. Просто знала, что ночью, по дороге на работу, – и этого было достаточно. Детали казались невыносимыми.
***
В ту ночь всё изменилось.
Мирон проснулся, как обычно. Три тридцать три на электронных часах – зелёные цифры мягко светились в темноте. Он сел, обнял колени. Посмотрел в окно.
Сначала всё было как всегда. Темнота, тополя, февральское небо без звёзд. Потом он заметил что-то странное – там, за стеклом, где ничего не должно было быть.
Силуэт.
Неясный, размытый, словно нарисованный углём на чёрной бумаге. Мирон не мог разглядеть лица. Не мог понять, мужчина это или женщина, взрослый или подросток. Просто кто-то стоял там, где стоять никто не мог – за окном седьмого этажа, в пустоте, в холодном февральском воздухе.
Сердце ударило в рёбра. Один раз, сильно.
Мирон должен был испугаться. Закричать. Позвать маму. Спрятаться под одеяло, как делал в пять лет, когда ему снились страшные сны. Но он не сделал ничего из этого. Вместо этого он продолжал смотреть.
Силуэт стоял неподвижно. Секунду, две, три. А потом поднял руку.
И махнул.
Медленно, плавно – так машут, когда прощаются надолго. Или когда здороваются после долгой разлуки. Или когда хотят сказать «я здесь, я вижу тебя, всё хорошо». Мирон не знал, какой из вариантов правильный. Он вообще ничего не знал – кто это, откуда, зачем. Но страх был каким-то далёким, неважным. Как шум машин за окном – слышишь, но не обращаешь внимания.
Мирон поднял руку и махнул в ответ.
Он не думал об этом. Просто сделал. Как будто так и должно было быть. Как будто он всю жизнь ждал этого момента – сам не зная, чего ждёт.
Силуэт замер на секунду. Мирону показалось, что он улыбнулся, хотя лица по-прежнему не было видно. А потом исчез – не ушёл, не растворился, просто перестал быть. За окном снова была только темнота и верхушки тополей.
Мирон лёг и закрыл глаза.
Он не знал, что увидел. Не знал, было ли это реальным или приснилось. Но внутри него, там, где десять лет тикал невидимый будильник, стало тихо. Впервые за всё время – тихо.
Он заснул и проспал до утра.
***
Нина проснулась от тишины.
Обычно в половине седьмого она слышала шаги сына – он вставал в туалет, потом шлёпал на кухню за водой. Сегодня было тихо. Так тихо, что она слышала, как капает кран в ванной, как гудит холодильник, как за стеной у соседей играет радио.
Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Что-то было не так. Что-то изменилось.
Нина встала и пошла к детской. Босиком, стараясь не скрипеть половицами – те самые половицы, которые выдавали её каждую ночь.
Дверь была приоткрыта. Нина заглянула внутрь – и остановилась.
Мирон спал. Крепко, спокойно, подложив ладонь под щёку. Одеяло сбилось к ногам, но он не замёрз – в комнате было тепло, батареи грели исправно. Солнечный луч падал на подушку, и в этом луче волосы сына казались светлее, почти рыжими. Как у Антона.
Она простояла в дверях несколько минут, боясь шевельнуться. Смотрела на сына и не узнавала его. Не узнавала это спокойное лицо, эту расслабленную позу, это глубокое, ровное дыхание. Так он не спал с младенчества.
Потом тихо отступила в коридор и прижала ладонь к губам.
Слёзы потекли сами. От облегчения? От страха? От непонимания? Она не знала. Просто плакала – беззвучно, чтобы не разбудить, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо, которое происходило в комнате сына.
Что произошло? Почему именно сегодня? Что изменилось?
Она вернулась в спальню, села на кровать и обхватила себя руками. Руки дрожали. Мысли путались. Она должна была радоваться – сын наконец-то выспался, наконец-то не проснулся в три тридцать три. Но вместо радости было только непонимание.
И страх. Глупый, иррациональный страх, что всё это неспроста.
***
Мирон проснулся в девять – невиданное дело для него. Вышел на кухню заспанный, потёр глаза кулаками. Волосы торчали в разные стороны, на щеке остался след от подушки.
– Мам, я есть хочу.
Нина смотрела на него и не знала, что сказать. Он выглядел другим. Не старше и не младше – просто другим. Плечи расправились, не поднимались к ушам. Взгляд был спокойным, не настороженным. Как будто что-то отпустило его.
Она поставила перед ним тарелку с кашей. Обычная овсянка с маслом, как каждое утро. Мирон ел, болтая ногами под столом. Обычный мальчик, обычное утро. Только всё было необычным.
Нина села напротив. Сложила руки на столе. Смотрела, как сын ест.
– Мирош, – голос дрогнул. – Ты сегодня ночью просыпался?
Сын замер с ложкой в руке. Посмотрел на неё – внимательно, изучающе. Так смотрят взрослые, когда решают, можно ли доверить собеседнику важное. Так никогда не смотрел её десятилетний сын.
– Просыпался, – сказал он наконец.
– И что?
Пауза. Он опустил ложку в тарелку. Потом поднял глаза.
– Я кое-кого видел.
Нина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Держалась за край стола, чтобы не свалиться со стула.
– Кого?
– Не знаю. Просто кого-то. Он был за окном.
– За окном? Мы на седьмом этаже.
– Я знаю.
Она ждала продолжения. Мирон молчал, глядя на свою кашу.
– И что он делал? – спросила она.
– Махнул мне. Рукой. А я ему тоже махнул.
– Махнул?
– Угу. А потом он ушёл.
– Ушёл куда?
Мирон пожал плечами.
– Не знаю. Просто исчез. И мне стало как-то спокойно. Я лёг и заснул.
Нина молчала. Она не знала, что сказать. Силуэт за окном, машущий рукой. Сын, который машет в ответ. И потом – впервые за десять лет – спит до утра.
– Мирон, это очень важно. Ты его раньше видел? Этого человека?
– Нет. Первый раз.
– А ты испугался?
Он подумал. Честно подумал, прежде чем ответить.
– Нет. Почему-то нет. Было немножко странно. Но не страшно. Как будто он давно хотел мне что-то сказать. И вот сказал.
– Что сказал?
– Не знаю. Он же не говорил. Просто махнул. Но я как-то понял.
– Что понял?
Мирон посмотрел ей в глаза.
– Что всё хорошо, мам. Просто всё хорошо.
Она хотела спросить ещё что-то, но сын уже уткнулся в тарелку с кашей. Разговор был окончен.
***
Днём позвонила Зоя Павловна – соседка снизу. Та самая, что вечно жаловалась на шум, хотя Нина с Мироном жили тише мышей. Стук каблуков по утрам, музыка после десяти вечера, беготня ребёнка – Зоя Павловна находила повод для недовольства во всём. Нина привыкла к этим звонкам и обычно извинялась механически, даже не вслушиваясь в суть претензий.
Но сегодня соседка звонила по другому поводу.
– Нина, я вам хотела сказать, – голос у Зои Павловны был скрипучий, как несмазанная дверь. – Я ночью не спала, давление. Так вот, у вас в окне свет горел. В детской. В половине четвёртого.
Нина сжала телефон.
– Свет? Какой свет?
– Ну, не электрический. Другой какой-то. Голубоватый, что ли. Я сначала думала, может, ночник новый купили. Но странно как-то. Минуту посветило – и погасло. Я и решила спросить.
Нина молчала.
– Алло? Вы слышите?
– Слышу. Зоя Павловна, вы можете ко мне зайти? Мне нужно с вами поговорить.
Пауза на том конце.
– Случилось что?
– Не знаю. Может быть.
– Ладно. Через полчаса зайду.
***
Зоя Павловна сидела на кухне, прихлёбывая чай. Чашку держала обеими руками, грея ладони. Шаркала она левой ногой – Нина заметила это ещё раньше, когда открывала дверь. Левой шаркала, а правой ступала твёрдо, и от этого походка была неровной, качающейся. Соседке было шестьдесят семь, но выглядела она старше. Говорила, глядя куда-то мимо Нины – за плечо, в окно. Привычка, видимо.
– Ночник? Нет, это было не ночник, – сказала она. – Я сразу поняла. Светило как-то изнутри, понимаете? Не лампочка. Другое. И цвет такой... холодный. Но не неприятный.
Нина сидела напротив, сцепив руки на коленях. Мирон был в своей комнате, играл в какую-то игру на планшете. Она слышала приглушённые звуки через стену.
– Зоя Павловна, вы ведь знали моего мужа. Антона.
Соседка замерла с чашкой у губ. Медленно поставила её на стол.
– Знала. Хороший был человек. Жаль, что так вышло. Я на похоронах была, помните?
Нина не помнила. Те дни слились в сплошное серое пятно.
– Помню, – сказала она. – Вы помните ту ночь? Когда он погиб?
Зоя Павловна помолчала. Потом медленно кивнула.
– Помню. Такое не забывается.
– Во сколько это было?
Соседка посмотрела на Нину – впервые прямо, глаза в глаза.
– А вы не знаете?
– Нет. Я никогда не спрашивала. Боялась. Не хотела знать деталей.
Зоя Павловна вздохнула. Потёрла виски.
– Три тридцать три, – сказала она. – Я на часы посмотрела, когда сирены услышала. У меня бессонница часто, так что я не спала. Полиция приехала быстро. Авария была прямо на перекрёстке, под окнами.
Нина закрыла глаза.
Три тридцать три.
Десять лет. Десять лет Мирон просыпался в три тридцать три. Десять лет она не знала почему.
– Он на ночную смену уходил, – продолжала Зоя Павловна. – Я иногда видела его из окна. Бессонница же. Он выходил из подъезда, садился в машину, а перед тем – всегда смотрел наверх. На ваши окна.
– На наши окна?
– Угу. И махал. Рукой. Каждый раз, когда на ночную уходил. Такой жест – короткий, но тёплый, знаете. А я ему махала в ответ. Глупость, конечно. Он меня и не видел, наверное. Но приятно было. Хороший он был человек, ваш Антон.
Нина открыла глаза.
– Что вы сказали?
– Что махал. Рукой. Перед тем, как уехать. Каждый раз.
– А в ту ночь? Когда авария?
Зоя Павловна покачала головой.
– В ту ночь я проспала. Давление скакнуло, приняла таблетки, заснула. Проснулась от сирен. Выглянула – а там уже полиция, скорая. И его машина.
Она помолчала.
– Всё думала потом – если бы я не заснула, если бы я видела, как он выходит, как машет... Может, что-то почувствовала бы. Может, остановила бы как-нибудь. Глупости, конечно. Но мысли такие были.
Нина встала. Ноги не слушались, но она заставила себя дойти до детской. Открыла дверь.
Мирон сидел на кровати с планшетом. Поднял голову.
– Мам?
– Всё хорошо, – сказала она. – Играй.
Закрыла дверь. Прислонилась к стене.
Окно на восток. Тополя за стеклом. Зелёные цифры часов на тумбочке.
Антон погиб, когда Мирону было несколько месяцев. Сын не мог его помнить. Не мог знать, как отец выглядел, как двигался, какие у него были привычки. Не знал, что отец махал ей в окно каждый раз, когда уходил на работу. Не знал, что отец смотрел на их окна снизу, из машины, прежде чем уехать.
Но каждую ночь в три тридцать три он просыпался. Садился на кровати. Смотрел в окно.
Ждал.
Десять лет ждал кого-то, кого никогда не видел.
И когда увидел – махнул в ответ.
***
Вечером Нина долго стояла у окна в детской. Мирон уже спал – крепко, спокойно, как обычный ребёнок. Без пробуждений, без сидения в темноте. Она слышала его ровное дыхание и боялась поверить, что так теперь будет всегда.
Она смотрела на верхушки тополей, на тёмное небо, на редкие огоньки в окнах соседнего дома. Город засыпал. Обычная ночь, обычная жизнь.
Только всё изменилось.
Антону было тридцать три, когда он погиб. Возраст Христа – та самая фраза с поминок. Мирону сейчас десять. Десять лет прошло с той ночи. Десять лет он просыпался в одно и то же время, в минуту, когда сердце отца перестало биться.
Она не верила в мистику. Не верила в призраков, привидений, духов. Но стоя у этого окна, глядя в ту же темноту, куда десять лет смотрел её сын, она не могла найти другого объяснения.
Антон был здесь. Все эти годы – был. Не ушёл, не отпустил. Ждал, пока сын подрастёт. Пока будет готов увидеть. Пока сможет понять.
И когда Мирон наконец увидел – Антон помахал ему. Так же, как махал ей, когда уходил на работу. Так же, как махал Зое Павловне из окна машины. Короткий жест, тёплый, знакомый.
«Я здесь. Я вижу тебя. Всё хорошо».
Нина почувствовала, как слёзы снова текут по щекам. Но это были другие слёзы – не от страха, не от горя, не от непонимания. От чего-то похожего на благодарность.
Десять лет он был рядом с сыном. Десять лет будил его в три тридцать три – просто чтобы тот знал: папа здесь. Папа никуда не делся. Папа смотрит.
И когда пришло время уйти – он попрощался. Помахал рукой, как делал всегда. И ушёл.
Нина подняла руку и тихо махнула в темноту за окном.
– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, что был рядом. Спасибо, что дождался.
Темнота молчала. Тополя покачивались на ветру. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Обычный звук обычной ночи.
Она постояла ещё немного, глядя в окно. Ничего особенного там не было – просто ночь, просто город, просто жизнь, которая продолжается. Но ей казалось, что где-то там, за стеклом, кто-то улыбается. Кто-то, кого она любила и потеряла десять лет назад. Кто-то, кто наконец-то смог уйти.
Нина опустила руку и вышла из комнаты. Дверь оставила приоткрытой – на всякий случай. Привычка, которую не получится отменить за один день.
Но она знала, что сегодня ночью коридор будет тихим. И завтра тоже. И всегда.
Мирон больше не проснётся в три тридцать три. Потому что тот, кого он ждал, – наконец-то пришёл и попрощался.
Она легла в постель и закрыла глаза. Первый раз за десять лет засыпала без тревоги. Без страха. Без вопросов, на которые не было ответов.
Ответы пришли. Странные, невозможные, необъяснимые – но пришли.
И этого было достаточно.