Утро субботы в нашей с Пашей квартире всегда пахло свежемолотым кофе и тишиной. Это были те редкие часы, когда мир за окном замирал, а мы могли просто быть собой — без отчетов, дедлайнов и звонков. Но в эту субботу тишину взорвал резкий, требовательный звонок в дверь.
Я взглянула на часы: 8:15. Паша, натянув футболку, сонно поплелся в прихожую. Я накинула шелковый халат и вышла следом, чувствуя необъяснимую тревогу.
На пороге стояла Маргарита Сергеевна. Моя свекровь выглядела так, будто собралась на прием в министерство: безупречная укладка «волосок к волоску», строгое пальто и взгляд, способный заморозить кипяток. Но внимание привлекло не это. За её спиной возвышались два огромных чемодана и три коробки, перевязанные скотчем.
— Сюрприз! — провозгласила она, даже не дождавшись приветствия. — Пашенька, помоги матери, спина отваливается от этих таксистов.
— Мама? — Паша протер глаза. — Ты что здесь делаешь так рано? Что-то случилось?
— Случилось, — она величественно перешагнула порог, едва не задев меня плечом. — Случилось то, что я наконец-то приняла мудрое решение. Семья должна быть вместе. Особенно сейчас, когда наступают тяжелые времена.
Она прошла на кухню, по-хозяйски отодвинула мою любимую вазу с цветами, чтобы поставить свою сумочку, и повернулась к нам. В её глазах горел огонь человека, который уже всё за всех решил.
— Я сдала свою квартиру, — буднично сообщила она, снимая перчатки. — Жильцы заезжают завтра. Приличная молодая пара, будут платить хорошие деньги. А эти деньги, Пашенька, я буду откладывать вам на расширение. Ведь в этой «двушке» вам скоро станет тесно, когда пойдут внуки. А пока… пока я поживу в вашей свободной комнате. Та, что с балконом. Я уже и шторы присмотрела, те, что сейчас висят — просто ужас, слишком мрачные для спальни.
Я почувствовала, как внутри меня начинает закипать холодная ярость. Моя «свободная комната». Та самая, которую я три месяца назад закончила обустраивать под свою мастерскую и кабинет. Там стоял мой мольберт, профессиональный свет, дорогое кресло и коллекция редких книг.
— Маргарита Сергеевна, — мой голос прозвучал подчеркнуто спокойно. — Боюсь, произошла ошибка. Мы не обсуждали ваш переезд. И эта комната занята, это моё рабочее пространство.
Свекровь медленно повернулась ко мне, изогнув бровь в притворном удивлении.
— Леночка, дорогая, ну какое «рабочее пространство»? Ты же рисуешь картинки, это хобби. А я — мать твоего мужа. Семья — это не про «моё» и «твоё», это про общее. Теперь ваша квартира — наша общая крепость. Паша, ты же не против, чтобы мать не на вокзале жила?
Паша замялся. Я видела, как он избегает моего взгляда.
— Мам, ну… просто это так внезапно. Лена права, мы ничего не планировали.
— Вот именно! — подхватила Маргарита Сергеевна. — Вы молодые, планировать не умеете. Живете одним днем. А я приеду — порядок наведу. Я уже и график составила: кто когда готовит, когда генеральная уборка. Лена, кстати, завтрак сегодня на тебе? Я бы не отказалась от омлета, только без этого твоего шпината, у меня от него изжога.
Она прошла вглубь квартиры, прямиком к «своей» новой комнате. Я стояла на кухне, сжимая край столешницы так, что побелели костяшки пальцев.
— Паша, — прошептала я, когда она скрылась за дверью. — Скажи мне, что это шутка.
— Лен, ну она же квартиру сдала… куда ей теперь? — он виновато развел руками. — Потерпи немного, она же как лучше хочет. Деньги нам откладывать будет. Мама властная, ты же знаешь, но она ведь не чужой человек.
— Она не спросила моего мнения в моем же доме, — отчеканила я.
— В нашем доме, Лен, — поправил он.
В этот момент из комнаты раздался грохот. Мы бросились туда. Маргарита Сергеевна стояла посреди мастерской, а на полу лежал мой подрамник с неоконченной работой. Она брезгливо отодвинула его носком туфли.
— Паша, помоги вынести этот хлам на балкон. Или в гараж отвези. Здесь будет стоять мой гарнитур из карельской березы, я его завтра привезу. И ковер. Обязательно ковер, а то полы у вас ледяные, я себе все почки застужу.
Она обернулась ко мне, и в её глазах я увидела не просто желание пожить у нас. Это был вызов. Она метила территорию. Она искренне считала, что, раз её сын здесь живет, она имеет право на каждый квадратный метр.
— И вот еще что, Леночка, — добавила она, оглядывая мои стены с авторской росписью. — Обои мы переклеим. Эти вензеля меня нервируют. Завтра поедем в строительный, я уже выбрала персиковый шелк. Это классика. Тебе полезно будет пожить в нормальном интерьере, а то всё эти твои… эксперименты.
Я посмотрела на Пашу. Он молчал. Он уже мысленно сдавался под напором этого танка в юбке. Но была одна деталь, которую Маргарита Сергеевна в своем триумфальном шествии упустила.
Она привыкла, что Паша — это её продолжение. Она знала, что у него нет своей недвижимости, и считала, что эта квартира — их общая семейная победа, добытая в ипотечных боях. Она не знала, что эта квартира была куплена мной за год до знакомства с Пашей на наследство от бабушки и гонорары от крупного зарубежного проекта. В документах значилось только одно имя: Елена Алексеевна Кузнецова. И в штампе о браке дата стояла гораздо позже, чем в свидетельстве о собственности.
Для Паши это не было секретом, но он, видимо, предпочитал не афишировать этот факт перед матерью, чтобы не уязвлять её самолюбие — ведь она так гордилась тем, что её сын «привел жену в такое хорошее жилье», свято веря, что он приложил к этому руку.
— Персиковый шелк, значит? — тихо переспросила я, глядя прямо в глаза свекрови.
— Да, деточка. И никакой краски на стенах, это вредно для дыхания, — она победоносно улыбнулась. — Ты не переживай, я всё устрою. Ты теперь под моим крылом. Твоя квартира теперь общая, а значит, и заботы общие.
— Общая… — эхом отозвалась я. — Что ж, Маргарита Сергеевна. Располагайтесь. Раз уж вы всё решили.
Паша облегченно выдохнул и приобнял меня за плечи:
— Вот видишь, Лен, я знал, что ты поймешь. Мама, давай чемоданы.
Свекровь довольно закивала, начиная раздавать указания, куда ставить коробки. Она не заметила моей странной улыбки. Она думала, что захватила крепость. Но она забыла, что в крепости, которую ты хочешь присвоить, нужно сначала проверить, кому принадлежат ключи.
Вечером, когда Маргарита Сергеевна уже вовсю хозяйничала на моей кухне, переставляя банки с крупами «по алфавиту» и выбрасывая мой элитный чай («какое-то сено пьете, вот «Индийский» — это чай!»), я ушла в ванную и набрала номер своего юриста.
— Привет, Андрей. Мне нужно подготовить договор аренды. Да, задним числом. И еще… узнай, пожалуйста, на каких условиях Маргарита Сергеевна сдала свою квартиру. Мне нужно знать всё до копейки.
Я посмотрела в зеркало. Мягкая, покладистая Леночка, которую они привыкли видеть, сегодня официально ушла в отпуск. На её место пришла владелица недвижимости, которая не любит, когда на её мольберты ставят коробки со старым хламом.
Игра началась.
Воскресное утро началось не с запаха кофе, а со звука дрели. В восемь утра Маргарита Сергеевна уже стояла в моей бывшей мастерской в домашнем халате с принтом гигантских пионов и командовала нанятым мастером.
— Выше, голубчик, выше! — звенел её голос. — Здесь будет висеть портрет моего покойного супруга. Он должен смотреть на входящего с достоинством.
Я вышла в коридор, щурясь от резкого света. Мой мольберт, обмотанный упаковочной пленкой, сиротливо жался в углу прихожей, подпираемый коробками со старой обувью свекрови. На нем стоял грязный стакан из-под кефира.
— Доброе утро, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Маргарита Сергеевна, я, кажется, вчера ясно дала понять: это моя рабочая зона. Почему здесь сверлят стены без моего согласия?
Свекровь обернулась, вытирая руки полотенцем (моим любимым, из египетского хлопка, которое предназначалось только для лица).
— Леночка, ну какое «согласие»? Мы же семья. Пашенька сказал, что тебе всё равно нужно обновить обстановку. И вообще, дорогая, ты слишком напряжена. Это от избытка свободного времени. Я вот решила: раз уж я теперь здесь, я возьму на себя кухню и бюджет. Паша будет отдавать зарплату мне, я умею распределять средства. А ты… ну, рисуй свои картинки в уголке, если так хочется. Только не мусори.
Паша вынырнул из ванной, стараясь не смотреть мне в глаза.
— Лен, ну мама права в чем-то… Она старой закалки, она сэкономит нам кучу денег. А мастерскую… ну, перенесем стол в спальню, к окну. Там тоже свет хороший.
Я посмотрела на мужа. В этот момент он казался мне чужим. Человек, который клялся оберегать мой покой, сейчас послушно кивал женщине, которая планомерно уничтожала мой мир.
— В спальню? — переспросила я. — Где я сплю, отдыхаю и где стоит мой компьютер? Ты предлагаешь мне дышать растворителями там, где мы спим?
— Ой, не преувеличивай! — отмахнулась Маргарита Сергеевна. — В наше время в коммуналках впятером в одной комнате жили и по ночам диссертации писали. И ничего, академиками становились. Иди лучше, проверь суп. Я поставила варить щи на косточке. Твои «смузи» — это баловство, мужчине нужно мясо.
Я ничего не ответила. Просто развернулась и ушла на кухню. Там, на плите, уже булькало нечто жирное и пахучее. Мои баночки с суперфудами были сдвинуты в самый дальний угол шкафа, а на почетном месте красовалась банка со свиным салом и мешок лука, от которого по всей квартире уже разносился тяжелый дух.
«Спокойно, Лена. Только спокойно», — повторила я про себя.
Дождавшись, пока Паша уйдет в магазин за «правильным» хлебом, который потребовала мать, а Маргарита Сергеевна закроется в «своей» комнате, чтобы развешивать шторы из персикового шелка, я достала ноутбук.
Пришло письмо от юриста.
«Елена, добрый день. Проверил данные. Ваша свекровь сдала свою квартиру через агентство за 45 тысяч рублей в месяц. Договор заключен на год. Жильцы уже внесли залог. Расторгнуть его без штрафных санкций она не сможет ближайшие шесть месяцев. Копии документов у меня».
Я улыбнулась. Значит, пути назад у неё нет. Она сожгла мосты, будучи уверенной, что здесь её ждет вечный бесплатный пансион с правом управления государством.
— Лена! — крикнула свекровь из комнаты. — Подойди-ка сюда!
Я зашла. Она стояла на стремянке, критически осматривая карниз.
— Тут пыльно. И вообще, я посмотрела твои шкафы в коридоре… Зачем тебе столько платьев? Половину надо отдать в церковь или на переработку. Занимают место, а мне некуда вешать мои зимние пальто. Я завтра переберу твои вещи, выберу, что оставить.
— Вы не притронетесь к моим вещам, — тихо, но твердо сказала я.
Маргарита Сергеевна замерла. Она медленно спустилась со стремянки, её лицо вытянулось, а губы сжались в узкую нитку.
— Что ты сказала? Ты как со старшими разговариваешь? Паша! Ты слышишь, как она со мной общается?
Паша, только что вошедший с пакетом хлеба, застыл в дверях.
— Лен, ну чего ты начинаешь? Мама просто хочет помочь с порядком.
— Порядок — это когда каждый знает свое место, Паша, — я перевела взгляд на свекровь. — Маргарита Сергеевна, раз уж вы решили, что наша квартира — общая, давайте внесем ясность. Общая она в плане ответственности. А в плане собственности…
— А в плане собственности — мой сын здесь прописан! — победоносно выкрикнула она. — И он имеет право распоряжаться жильем так же, как и ты! Так что поумерь свой пыл, деточка. Ты здесь не королева.
Это был идеальный момент. Тот самый, когда маски сброшены.
— Паша прописан здесь как член семьи собственника, — спокойно заметила я. — Без права на долю. И раз уж вы заговорили о правилах, я подготовила для вас один документ.
Я вытащила из папки несколько листов, распечатанных еще утром.
— Это договор безвозмездного пользования жилым помещением. С четким перечнем правил. Пункт первый: тишина с 22:00 до 09:00. Пункт второй: запрет на перепланировку и смену интерьера без письменного согласия владельца. Пункт третий: компенсация коммунальных услуг в размере тридцати процентов от общего счета.
Свекровь выхватила бумаги, пробежала глазами и начала багроветь.
— Что это? Ты мне… мне, матери, счета выставляешь? Ты в своем уме? Паша, посмотри, на ком ты женился! Она же расчетливая змея!
Паша взял листы, его руки дрожали.
— Лен… ты серьезно? Договор с мамой? Это же… это не по-человечески.
— По-человечески — это спросить хозяйку квартиры, прежде чем сдавать своё жилье и въезжать с чемоданами, — я сложила руки на груди. — По-человечески — это не выкидывать вещи человека, к которому ты пришел в гости. А поскольку гостевой визит затянулся и превратился в оккупацию, мы будем жить по закону.
— Да какой закон! — закричала Маргарита Сергеевна, швыряя бумаги на пол. — Я здесь буду жить так, как считаю нужным! Мой сын здесь хозяин!
— Нет, Маргарита Сергеевна, — я сделала шаг вперед, и мой голос стал ледяным. — Хозяйка здесь я. Квартира куплена до брака на мои личные средства. И если вы не подпишете правила проживания и не вернете мою мастерскую в прежний вид до завтрашнего вечера, я буду вынуждена вызвать полицию и попросить постороннего человека покинуть мою частную собственность. У вас нет здесь регистрации. У вас нет здесь прав.
В квартире повисла мертвая тишина. Было слышно, как на кухне выкипают те самые «щи на косточке». Маргарита Сергеевна смотрела на меня так, будто у меня выросли рога. Она перевела взгляд на сына, ожидая, что он сейчас поставит «эту девчонку» на место.
Паша стоял бледный, переводя взгляд с матери на меня. Он знал, что я не блефую. Он знал, как долго я работала, чтобы купить эти стены.
— Мам… — выдавил он. — Она правду говорит. Это её квартира.
Маргарита Сергеевна медленно опустилась на диван, который она уже успела застелить своим жутким колючим пледом. Её властная осанка вдруг куда-то исчезла, сменившись выражением бесконечной обиды.
— Так вот как… — прошептала она. — Родная кровь… Выгоняешь мать на улицу? Под мост мне идти? Я же квартиру сдала! Мне некуда возвращаться!
— У вас есть деньги от аренды, — напомнила я. — И у вас есть выбор: жить здесь по моим правилам, уважая мое пространство, или снять себе другое жилье. Время на раздумье — до завтра.
Я вышла из комнаты, чувствуя, как бешено колотится сердце. Это была только первая битва. Я знала, что Маргарита Сергеевна так просто не сдастся. Такие женщины, как она, не уходят со сцены — они начинают партизанскую войну.
Вечером Паша пришел ко мне на кухню.
— Лен, зачем ты так резко? Она же пожилая женщина. Она плачет там, в комнате. Говорит, что ты её унизила.
— Паша, — я посмотрела на него в упор. — Либо ты сейчас со мной, и мы вместе защищаем наши границы, либо ты идешь утешать маму и можешь начинать паковать свои чемоданы вместе с её карельской березой. Я не позволю превратить свою жизнь в ад из-за чьих-то амбиций.
Он промолчал, но я увидела в его глазах страх. Страх потерять комфортную жизнь и страх перед матерью.
А ночью я услышала, как в большой комнате скрипнула половица. Потом послышался шепот. Маргарита Сергеевна с кем-то говорила по телефону.
— Да, Людочка… представляешь, какая гадина оказалась. Ничего, ничего. Я знаю, что делать. Она думает, что бумажки её спасут? Мы еще посмотрим, на чьей стороне будет Пашенька, когда узнает мой маленький секрет о её «честном» заработке на эту квартиру…
Я замерла в коридоре. Секрет? О чем она говорит?
Слова Маргариты Сергеевны о «секрете» ядом осели в моих мыслях. Весь следующий день в квартире царило тяжелое, грозовое затишье. Свекровь забаррикадировалась в комнате, демонстративно отказываясь от еды и лишь изредка выходя на кухню с видом великомученицы, чтобы набрать стакан воды.
Паша метался между нами. Он пытался задобрить меня букетом роз и виноватыми поцелуями, а потом шел в «персиковую обитель», откуда доносились приглушенные всхлипы и причитания о «неблагодарных детях».
К вечеру нарыв прорвался.
Когда я зашла в гостиную, чтобы забрать оставшиеся краски, Маргарита Сергеевна сидела на диване, выпрямившись, как струна. Рядом с ней стоял Паша с потерянным видом. На журнальном столике лежала папка с какими-то распечатками.
— Садись, Елена, — голос свекрови больше не дрожал. В нем звенел металл. — Мы тут с сыном поговорили. О честности. О том, на какие такие «гонорары» молодая девица может купить квартиру в центре города без посторонней помощи.
Я присела в кресло напротив, сохраняя ледяное спокойствие.
— И к каким выводам вы пришли, Маргарита Сергеевна?
— К логичным! — она торжествующе швырнула на стол фотографии. — Вот. Ты думала, я не узнаю? Моя подруга Люда работает в налоговой, у неё свои связи. Эти снимки из архива одного… специфического заведения. Пять лет назад. Ты там в весьма фривольном наряде под руку с мужчиной, который годится тебе в отцы.
Я взглянула на фото. На зернистом снимке была я — в коротком блестящем платье, с ярким макияжем, выходящая из отеля «Метрополь» в сопровождении господина Лагранжа, известного французского мецената и куратора выставок.
— Мама говорит, что ты была… содержанкой, Лен, — тихо произнес Паша. В его голосе слышалось сомнение, но и крупица подозрения. — Что эта квартира — плата за «услуги».
Маргарита Сергеевна победно улыбнулась:
— Теперь понятно, откуда деньги. И Паша, как честный человек, не может жить в притоне, купленном на позорные деньги. Поэтому мы решили так: ты переписываешь половину квартиры на мужа — в качестве компенсации за моральный ущерб и как гарантию его стабильности. А я остаюсь здесь, чтобы приглядывать за вашим моральным обликом. Иначе… эти фото завтра увидят все твои заказчики и приличные соседи.
Я не выдержала. Я рассмеялась. Громко, искренне, до слез.
— Вы закончили? — спросила я, вытирая глаза.
— Тебе смешно? — взвизгнула свекровь. — Твоя репутация висит на волоске!
— Маргарита Сергеевна, — я встала и подошла к столу. — Этот «папик» на фото — Жан-Пьер Лагранж. В 2021 году я выиграла международный грант фонда «L’Art pour l’Avenir». Эти фото сделаны после закрытого аукциона, где мою серию картин «Тени города» продали за сумму, которой хватило бы на две такие квартиры. В «Метрополе» проходил банкет в честь победителей. А платье… ну, извините, дресс-код Black Tie предполагает вечерние наряды.
Я достала телефон и открыла официальный сайт фонда.
— Паша, посмотри сам. Там есть списки лауреатов и фотоотчет. И посмотри на дату. А потом посмотри на квитанцию о переводе средств на мой счет — налоги с этой суммы уплачены до копейки. Твоя мама, — я выделила это слово, — просто нашла старые сплетни в интернете и попыталась состряпать из них шантаж.
Паша быстро пролистал страницу. Его лицо из бледного стало пунцовым.
— Мам… ты что, серьезно? Ты следила за ней? Ты выдумала эту грязь?
— Я… я хотела как лучше! — Маргарита Сергеевна начала судорожно хватать ртом воздух. — Я защищала тебя!
— Нет, — отрезала я. — Вы защищали свой комфорт. Вы хотели сломать меня, чтобы распоряжаться моим имуществом. Но вы забыли одну деталь. Ту самую, ради которой я освободила вторую комнату.
Я прошла к дверям мастерской и распахнула их. Из коридора послышался звук открывающегося замка. В квартиру вошли двое крепких мужчин в форме охранной фирмы и женщина с папкой.
— Знакомьтесь, — сказала я, указывая на вошедших. — Это представители частного фонда помощи жертвам домашнего насилия «Ника». С завтрашнего дня эта комната передается им в безвозмездное пользование под временный приют для женщин с детьми, оказавшихся в трудной ситуации. Документы подписаны и заверены.
Свекровь и Паша замерли с открытыми ртами.
— Что? — выдавил Паша. — В нашей квартире… приют?
— В моей квартире, Паша. Ты ведь сам говорил, что семья — это про общее и про помощь людям. Вот я и помогаю. Маргарита Сергеевна, поскольку вы так рвались помогать и сопереживать, думаю, вам будет полезно соседство с теми, кому действительно некуда идти. Хотя… боюсь, правила фонда запрещают нахождение в помещении посторонних лиц после десяти вечера. А вы здесь — именно постороннее лицо.
Я повернулась к сотруднице фонда:
— Марина, познакомьтесь, это Маргарита Сергеевна. Она как раз собиралась съезжать в отель, так как её жильцы в её собственной квартире очень ценят покой.
Свекровь поняла всё мгновенно. Её план по захвату территории обернулся полным крахом. Вместо того чтобы стать владычицей «общей» квартиры, она оказалась перед перспективой жить в одной комнате с напуганными женщинами и плачущими детьми под присмотром охраны — или уйти с позором.
— Паша! Сделай что-нибудь! — закричала она.
Паша посмотрел на мать, потом на меня, потом на суровых парней из охраны. Он впервые увидел во мне не просто удобную жену, а женщину, которая способна стереть в порошок любого, кто посягнет на её достоинство.
— Мам, — тихо сказал он. — Я думаю, тебе лучше пожить в гостинице. А завтра… завтра мы поищем тебе вариант для съема. Или договаривайся со своими жильцами.
— Ты выгоняешь мать ради этих… нищебродок?! — взвизгнула она, окончательно теряя человеческий облик.
— Я не выгоняю, — ответила я вместо Паши. — Я просто возвращаю себе свою жизнь. У вас есть десять минут, чтобы собрать чемоданы. Охрана поможет вам вынести их к такси.
Через полчаса дверь за Маргаритой Сергеевной закрылась. В квартире воцарилась тишина — настоящая, глубокая, исцеляющая.
Паша сидел на кухне, обхватив голову руками.
— Лен… про приют… это правда?
— Правда, Паш. На ближайшие три месяца. Пока ты не поймешь, чью сторону ты занимаешь в этой жизни. Я люблю тебя, но я не буду делить свою постель с мужчиной, который позволяет матери рыться в моем грязном белье и требовать мою собственность.
— Я дурак, — глухо сказал он. — Я думал, так будет проще. Всем угодить.
— Всем не получится. Придется выбирать.
Я прошла в свою мастерскую. Персиковые шторы валялись на полу, как сброшенная змеиная кожа. Я подошла к окну и увидела, как внизу Маргарита Сергеевна яростно жестикулирует перед таксистом, пытаясь запихнуть огромный чемодан в багажник. Она выглядела маленькой и совсем не властной.
Я знала, что впереди у нас с Пашей долгий разговор. Возможно, наш брак этого не переживет. Но, глядя на пустую, чистую комнату, где завтра начнется совсем другая, созидательная жизнь, я впервые за долгое время почувствовала себя дома.
Моя квартира снова была только моей. И это было прекрасное чувство.
