Запах ударил в нос ещё на лестничной клетке. Резкий, едкий, вызывающий мгновенную резь в глазах — так пахнет либо операционная перед сложной хирургией, либо прачечная в глубокой советской провинции.
Марина замерла у двери, судорожно копаясь в сумочке в поисках ключей. Сердце кольнуло дурным предчувствием. В их с Игорем квартире всегда пахло ванильным диффузором и дорогим кондиционером для белья «Миндальный цвет». Хлорка в этот натюрморт не вписывалась.
— Я дома! — крикнула она, переступая порог.
Тишина. Только из ванной доносился мерный плеск воды и бодрое напевание какой-то народной мелодии. Из кухни вышла Анна Павловна — мать Игоря, женщина с осанкой завуча и непробиваемой уверенностью в собственной святости. На её руках были ярко-жёлтые резиновые перчатки, а на лице — выражение кроткого триумфа.
— Мариночка, деточка, пришла? А я вот... решила подсобить. А то у вас в шкафах такая антисанитария, прости Господи. Вещи несвежие, микробы везде, — Анна Павловна лучезарно улыбнулась, поправляя выбившийся седой локон.
Марина, не разуваясь, прошла в гостиную. Её взгляд упал на сушилку. И в этот момент мир на мгновение потерял краски, чтобы смениться одной-единственной: ослепительно-белой с жёлтыми пятнами.
На рейках висело то, что ещё утром было коллекцией её любимых вещей. Шелковая блузка от итальянского бренда, на которую Марина копила три месяца, теперь напоминала обрывок марли. Любимое изумрудное платье для свиданий превратилось в нечто серо-бурое, покрытое белёсыми разводами. Но самым страшным было нижнее бельё. Тончайшее кружево, купленное в Париже, буквально рассыпалось под весом воды, разъеденное беспощадным химикатом.
— Что это... — прошептала Марина. Голос сорвался.
— Это гигиена, дорогая! — бодро отозвалась свекровь, проходя мимо с тазом. — Я всё замочила в «Белизне». И прокипятила немножко. Знаешь, сейчас такие вирусы ходят, просто стирка при сорока градусах — это баловство. А теперь — чистота! Стерильность! Как в аптеке.
Марина подошла к сушилке и коснулась ткани блузки. Шёлк хрустнул и остался у неё в пальцах. Это была не просто одежда. Это была её независимость, её маленькие радости, её право на личное пространство. Всё это сейчас воняло хлоркой и доживало последние минуты.
— Вы... вы хоть понимаете, сколько это стоит? — Марина медленно повернулась к свекрови. — Тут вещей на две мои зарплаты. На пять ваших пенсий, Анна Павловна.
Свекровь поджала губы, и её лицо мгновенно приняло скорбное выражение «непризнанной мученицы».
— Ах, вот как? Я, значит, спину гнула, кастрюли с кипятком таскала, о здоровье вашем пеклась, чтобы вы в заразе не жили, а ты мне — рублём тыкать? Игорь говорил, что ты меркантильная, но я не верила...
— Игорь такого не говорил, — отрезала Марина.
— Значит, думал! — парировала Анна Павловна. — Вещи — это тлен. Сегодня они есть, завтра нет. А чистота в доме — это залог крепкой семьи. Я вот отцу Игоря всегда рубашки кипятила, и ничего, тридцать лет прожили!
Марина смотрела на неё и видела не заботливую бабушку, а стихийное бедствие в жёлтых перчатках. Это была не первая «помощь». До этого были пересаженные в «правильную» землю орхидеи (все завяли через неделю), выброшенные «вредные» специи из Индии и переставленная по фэншую мебель, о которую Марина в первую же ночь разбила колено. Но сегодня Анна Павловна перешла Рубикон.
— Идите домой, Анна Павловна, — тихо сказала Марина.
— Что? — Свекровь картинно приложила руку к груди. — Выставляешь? Мать мужа, которая пришла с добром?
— Идите. Домой. Сейчас. Пока я не начала считать вслух, во сколько мне обойдётся этот ваш «визит милосердия».
Когда дверь за свекровью захлопнулась, Марина не расплакалась. Напротив, в голове воцарилась ледяная, звенящая ясность. Она достала из кладовки огромный чёрный пакет для мусора. Сняла с сушилки всё: истлевшее кружево, «убитый» шёлк, испорченный кашемировый свитер Игоря (свекровь не пощадила и сына в своём порыве к стерильности).
Она аккуратно сложила пакет. Затем достала ноутбук и открыла сайты магазинов, где покупала эти вещи. Она составляла список методично, с артикулами и ценами.
- Блузка шелковая — 18 000 руб.
- Комплект белья (3 шт.) — 24 000 руб.
- Платье миди — 12 500 руб.
- ...
Итоговая сумма внизу страницы выглядела внушительно. Настолько, что Марина даже усмехнулась. Это была цена её молчания. И она больше не собиралась его хранить.
Вечером вернулся Игорь. Запах хлорки всё ещё висел в воздухе, несмотря на открытые настежь окна.
— Ого, у нас что, санобработка была? — весело спросил он, бросая ключи. — Мама заходила?
— Заходила, — Марина вышла в коридор, держа в руках чёрный пакет и распечатанный лист бумаги. — Она решила, что нам не нужны микробы. И вещи нам тоже больше не нужны.
Игорь заглянул в пакет, выудил оттуда то, что осталось от его любимого джемпера, и его лицо вытянулось.
— Марин... ну она же как лучше хотела. Старая закалка, ты же знаешь. Она помешана на чистоте.
— Игорь, — Марина посмотрела ему прямо в глаза. — «Как лучше» — это когда спрашивают. А это — вандализм под соусом заботы. В этом пакете — сто двадцать тысяч рублей. И я не собираюсь делать вид, что всё в порядке.
— И что ты собираешься делать? — Игорь заметно занервничал. Он ненавидел конфликты между двумя главными женщинами в его жизни.
— Я еду к ней.
— Марин, не надо, она же расплачется, давление поднимется...
— Пусть пьёт таблетки. Я везу ей «подарок».
Марина подхватила пакет, папку со счетами и вышла из квартиры. В её сумке лежал флакончик с очень простым, но эффективным средством, а в голове созрел план, который Анна Павловна запомнит надолго.
Она знала: свекровь больше всего на свете дорожит двумя вещами — своим авторитетом «идеальной хозяйки» и своей роскошной шубой из канадской норки, которую она выгуливала три раза в год в театр.
«Ну что же, — подумала Марина, заводя машину. — Пора и мне проявить немного "заботы"».
Дорога к дому свекрови пролетела как в тумане, подгоняемая едким запахом хлорки, который, казалось, въелся Марине под ногти. Город мерцал огнями, люди спешили по своим делам, не подозревая, что в маленьком белом хэтчбеке зреет тихая, холодная революция.
Анна Павловна жила в «сталинке» с высокими потолками, где каждый сантиметр пространства был выверен по линейке. У неё дома всегда царил культ стерильности, возведённый в степень мании. Марина знала: если на паркете останется хоть одна пылинка, свекровь воспримет это как личное оскорбление.
Звонок в дверь. Долгий, требовательный.
— Кто там? — голос за дверью был бодрым и слегка капризным.
— Это я, Анна Павловна. Марина. Открывайте.
Замки щелкнули. Свекровь предстала на пороге в своём неизменном шёлковом халате с драконами, лицо её выражало крайнюю степень недоумения, смешанного с готовностью к обороне.
— Мариночка? Так поздно? Что-то случилось с Игорем? — она картинно прижала ладонь к щеке, уже готовясь разыграть сцену «тревожная мать».
— С Игорем всё в порядке. А вот с моими вещами — нет, — Марина вошла в прихожую, не дожидаясь приглашения, и с тяжёлым звуком опустила на идеальный коврик огромный чёрный пакет. — Я привезла вам ваш улов.
— Какой улов? Ты о чём? — Анна Павловна брезгливо посмотрела на пакет. — И почему от тебя так пахнет... дезинфекцией?
— От меня пахнет вашей «заботой», — Марина расстегнула пакет, и из него, как призраки из склепа, повалились изуродованные вещи.
Белое кружево, превратившееся в серую труху. Шёлк, ставший ломким пергаментом. Кашемир, свалявшийся в неопрятные комки. В прихожей, освещённой дорогой люстрой с хрустальными подвесками, эта гора тряпок выглядела как свалка посреди музея.
— Посмотрите внимательно, — голос Марины был тихим, но в нём звенела сталь. — Это платье я купила в Милане на свою первую премию. Эту блузку мне подарил Игорь на годовщину — вы её буквально растворили. А это... это бельё, которое теперь годится только на ветошь для мытья ваших унитазов.
Анна Павловна на секунду растерялась. Она посмотрела на гору тряпок, потом на невестку. Но чувство вины было ей неведомо — его место давно заняла броня непогрешимости.
— Ну и что ты мне это показываешь? — Свекровь вскинула подбородок. — Ткань оказалась некачественная, синтетика какая-то китайская. Натуральное волокно хлорку выдержит! Я хотела как лучше, я хотела убить бактерии! Ты хоть знаешь, сколько заразы ты на себе из офиса приносишь? Я спасала твою кожу от грибка, глупая ты девчонка!
— Спасали? — Марина усмехнулась и достала из сумки папку. — Тогда пришло время оплатить услуги спасателя.
Она протянула свекрови распечатку.
— Здесь подробный список. С ценами, ссылками на магазины и текущим курсом валют. Общая сумма — сто тридцать две тысячи четыреста рублей. Я округлила в вашу пользу, не стала считать стоимость такси до химчистки, где мне сказали, что это восстановлению не подлежит.
Анна Павловна взяла лист двумя пальцами, словно это была грязная салфетка. Когда её взгляд дошёл до итоговой цифры, её лицо сменило три оттенка: от бледно-зелёного до пунцового.
— Ты... ты в своём уме? Сто тридцать тысяч за эти тряпки?! Да за такие деньги можно корову купить! Или полкомнаты в области! Ты решила меня обобрать? Родную мать своего мужа?
— Вы мне не мать, Анна Павловна. Вы — женщина, которая совершила акт вандализма в моей квартире. И я требую компенсации.
— Игорь! Я сейчас же позвоню Игорю! — свекровь заметалась по прихожей в поисках телефона. — Он тебе покажет! Он выбьет из тебя эту дурь! Чтобы жена у мужа за материнскую помощь деньги требовала... О времена, о нравы!
— Звоните, — спокойно разрешила Марина. — Игорь уже видел пакет. Он расстроен, что его любимый свитер теперь выглядит как половая тряпка. И знаете, что он сказал? Он сказал, что я имею право злиться.
На самом деле Игорь промямлил что-то неопределённое и спрятался в кабинете, но Марине сейчас было важно нанести сокрушительный удар по единственному авторитету, который признавала эта женщина.
— Врёшь! — выкрикнула Анна Павловна. — Ты всё врёшь! Ты его настроила против меня! Я всю жизнь ему отдала, я его в чистоте растила, я... я... — она начала хвататься за сердце, привычно заходя на вираж «сердечного приступа». — Ой, душно... Давление... Скорую...
Марина даже не шелохнулась. Она знала этот репертуар наизусть.
— Скорую я вызову, если вы не успокоитесь. Но сначала дослушайте. У вас есть неделя, чтобы перевести эти деньги на мою карту. Или я начну «помогать» вам в ответ.
Анна Павловна замерла, приоткрыв один глаз.
— Что ты несёшь? Как ты мне поможешь?
Марина медленно повернула голову в сторону большого шкафа-купе с зеркальными дверцами, где, она точно знала, в специальном чехле с кедровыми шариками хранилась гордость семьи — норковая шуба «в пол».
— Я сегодня много читала о дезинфекции, — вкрадчиво произнесла Марина, делая шаг к шкафу. — И выяснила, что в натуральном мехе микробы размножаются в геометрической прогрессии. Пылевые клещи, личинки моли... Это же биологическая бомба, Анна Павловна!
Свекровь побледнела по-настоящему.
— Отойди от шкафа... — прошептала она.
— А я ведь заботливая невестка, — продолжала Марина, поглаживая ручку двери. — Я не могу допустить, чтобы вы дышали этой гадостью. В следующий раз, когда вы уедете в санаторий или просто пойдёте в театр, я приду со своим ключом. И я устрою вашей шубе настоящую, качественную дезинфекцию. В кипятке. С хозяйственным мылом. Знаете, как здорово мех сваривается в тугой, стерильный комок? Будет как валенок. Зато — ни одного микроба. Чистота, как вы любите.
— Ты не посмеешь... — голос свекрови дрожал. — Это частная собственность! Это подарок моего покойного мужа!
— А мои вещи — результат моего труда. Десяти часов работы в сутки без выходных.
Марина поправила волосы и направилась к выходу, оставив пакет с испорченным бельём лежать горой посреди прихожей.
— Неделя, Анна Павловна. Семь дней. Иначе я приду «кипятить» ваше имущество. И поверьте, я буду очень стараться. Я ведь так хочу, чтобы вы были здоровы.
Марина вышла, плотно закрыв дверь. На лестничной клетке она прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки мелко дрожали от адреналина. Она понимала, что эта война только началась. Свекровь никогда не отдаст деньги просто так. Она пойдёт к Игорю, она обзвонит всех родственников, она превратит жизнь Марины в ад.
Но был один нюанс.
Марина знала секрет Анны Павловны. Маленький, постыдный секрет, связанный с той самой квартирой и документами, которые свекровь так тщательно прятала в ящике с постельным бельём. Документами, которые Марина случайно увидела, когда в прошлый раз искала чистую скатерть.
«Ну что же, — подумала Марина, спускаясь к машине. — Раз уж мы заговорили о чистоте, пора вытащить на свет всё грязное бельё этой семьи».
Она достала телефон и набрала номер.
— Алло, Катя? Ты всё ещё работаешь в государственном реестре? Мне нужна одна справка по объекту недвижимости...
Неделя прошла в атмосфере странного, звенящего затишья. Игорь, загнанный между молотом и наковальней, старался не дышать в присутствии жены. Он стал удивительно покладистым: выносил мусор без напоминаний, готовил ужины и подозрительно часто задерживался в гараже, лишь бы не присутствовать при телефонных баталиях, которые, как он ожидал, вот-вот разразятся.
Но Марина молчала. Она не звонила свекрови, не требовала денег и даже не напоминала о «кипячении шубы». Она ждала.
На шестой день, ровно в семь вечера, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Анна Павловна. Она выглядела так, будто собралась на похороны своего злейшего врага: чёрное строгое пальто, жемчужная нить на шее и лицо, застывшее в маске скорбного достоинства. В руках она сжимала старомодный ридикюль.
— Игорь дома? — осведомилась она, проходя вглубь квартиры.
— В душе, — коротко ответила Марина, закрывая дверь. — Проходите на кухню, Анна Павловна. Чай? Кофе? Или сразу перейдём к финансовым вопросам?
Свекровь села на край стула, демонстративно не снимая пальто. Она выложила на стол пачку купюр, перетянутую резинкой.
— Здесь пятьдесят тысяч. Больше у меня нет. Это всё, что я отложила на памятник отцу Игоря. Ты забираешь деньги у мёртвого, Марина. Надеюсь, тебе будет тепло в твоих новых шёлковых тряпках, — голос её дрожал от тщательно отрепетированного пафоса.
Марина даже не взглянула на деньги. Она поставила перед свекровью кружку с чаем и села напротив, положив на стол распечатку из Росреестра.
— Пятьдесят тысяч — это хороший первый взнос, Анна Павловна. Но нам нужно обсудить остаток. И нет, я не про деньги за одежду. Я про квартиру, в которой мы сейчас сидим.
Анна Павловна замерла. Её рука, тянувшаяся к чашке, мелко задрожала.
— О чём ты... о чём ты шепчешь? — она попыталась изобразить недоумение, но глаза выдали её — в них вспыхнул первобытный страх.
— О том, что эта трёхкомнатная квартира, которую вы всегда называли «наследством Игоря от дедушки», на самом деле на три четверти принадлежит... государству и фонду социальной защиты. А та четверть, что числится за вами, была получена путём весьма сомнительной приватизации, в которой подпись покойного дедушки выглядит, мягко говоря, странно. Особенно учитывая, что в день подписания документов он находился в реанимации без сознания.
Кухня погрузилась в мертвую тишину. Было слышно, как в ванной шумит вода — Игорь смывал с себя дневную усталость, не подозревая, что его мир только что дал трещину.
— Ты... ты лазила в моих бумагах? — прошипела свекровь. — Ты, мерзкая змея! Я пустила тебя в семью!
— Я не лазила. Я просто искала скатерть, когда вы попросили накрыть стол на Рождество. Папка лежала сверху. А остальное — дело техники и пары звонков старым знакомым в реестр. Знаете, Анна Павловна, вы так пеклись о чистоте моих вещей, так боялись микробов... А у самой в шкафу скелет такой величины, что никакой хлоркой не отмоешь.
Марина пододвинула к ней пятьдесят тысяч обратно.
— Оставьте себе. На памятник или на адвокатов — решите сами.
— Чего ты хочешь? — Свекровь сжалась, она вдруг стала выглядеть на десять лет старше. Весь её апломб «завуча всея Руси» осыпался, как дешёвая штукатурка.
— Во-первых, вы прямо сейчас признаётесь Игорю, что эта квартира — не его «крепость», а юридическая пороховая бочка. Мы будем её продавать, закрывать долги перед фондом и покупать жильё, которое будет оформлено честно. На меня и на Игоря в равных долях.
— Никогда! — вскрикнула Анна Павловна.
— Тогда завтра эта справка ляжет на стол в прокуратуре. Я узнавала — срок давности по таким делам ещё позволяет инициировать проверку. Хотите на старости лет сменить свою стерильную спальню на казённую койку? Там, кстати, бельё тоже хлоркой стирают. Вам понравится.
В этот момент из ванной вышел Игорь, вытирая голову полотенцем. Он замер в дверях кухни, переводя взгляд с бледной матери на спокойную жену.
— О, мам, ты пришла? Что за шум? О чём вы спорите?
Марина посмотрела на свекровь. Та сидела, вцепившись в ридикюль, и её губы беззвучно шевелились.
— Анна Павловна пришла извиниться за испорченные вещи, Игорь, — мягко сказала Марина. — И у неё есть для тебя одна очень важная новость. Про наше будущее. Про наследство. Правда, Анна Павловна?
Свекровь медленно подняла голову. В её взгляде не было любви, но там появилось нечто более важное для семейного мира — уважение, смешанное с ужасом. Она поняла: девочка, которая молча сносила её придирки два года, выросла. И теперь она диктует правила дезинфекции.
— Да, Игорёк... — выдавила из себя Анна Павловна, бросив на Марину испепеляющий взгляд. — Мы тут с Мариночкой решили... что пора всё привести в порядок. И в шкафах, и в документах. Чтобы всё было... по совести. Чисто.
Игорь радостно улыбнулся, не заметив подтекста.
— Ну вот и отлично! Мам, я всегда знал, что вы поладите. А вещи — да бог с ними, новые купим. Главное же мир в семье, да?
— Абсолютно, — кивнула Марина, наливая себе чай. — Мир, честность и никакой «Белизны» без предварительного согласия сторон.
Через полгода они переехали. Квартира была продана, юридические хвосты подчищены (чего это стоило Анне Павловне — отдельная история), и Марина с Игорем въехали в светлую новостройку с панорамными окнами.
Анна Павловна теперь заходила редко. Она всегда звонила заранее, трижды спрашивала разрешения и больше никогда не притрагивалась к стиральной машине. Она сидела на диване, чинно пила чай и с опаской поглядывала на Марину, которая теперь точно знала: в каждой семье есть грязное бельё, но только от тебя зависит, превратишь ты его в чистый холст или в выжженную пустыню.
А ту самую норковую шубу Анна Павловна в итоге подарила Марине на день рождения. Сказала: «Тебе она нужнее, ты молодая».
Марина приняла подарок с вежливой улыбкой. Но первым делом, как только за свекровью закрылась дверь, она отвезла шубу в самую дорогую и профессиональную химчистку города.
На всякий случай. Чтобы ни одного микроба из прошлого не осталось в её новой, по-настоящему чистой жизни.
