Ирина перекладывала котлеты на сковороде, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Она вытерла руки о фартук и выглянула в коридор. Константин стягивал ботинки, рядом на полу стоял его потертый портфель.
— Зарплату принёс? — спросила она без предисловий.
Костя поднял на неё глаза, помедлил секунду, потом кивнул и полез во внутренний карман куртки. Они прошли на кухню. Ирина села за стол, муж положил перед ней пачку купюр, перетянутую резинкой.
— Сорок тысяч, — сказал он и развёл руками. — Сам видишь, сейчас в компании завал. Премии на неопределённый срок сняли.
Ирина взяла деньги, пересчитала, хотя знала — ровно сорок. Она поджала губы, чувствуя, как внутри разрастается глухое раздражение. Опять экономия, опять считать каждую копейку, отказывать себе во всём.
— Да уж, — выдохнула она. — Сейчас как раз не вовремя. У Славы на курсы английского просили до пятницы оплатить, у самой сапоги разношенные, на работу как идти — стыдно.
Костя молчал. Он стоял у плиты, зачем-то перекладывая ложку с места на место.
— Ты слышишь меня? — Ирина повысила голос.
— Слышу, — ответил он, не оборачиваясь. — Что-нибудь придумаем.
— Интересно, что тут придумаешь, — Ирина хотела добавить ещё что-то едкое, но в этот момент в кухню влетела Слава.
Она была в домашних лосинах и длинной футболке, волосы собраны в небрежный пучок. Дочь подбежала к отцу и бесцеремонно дёрнула его за рукав.
— Пап, дай пятьсот рублей. Срочно.
— Зачем? — Ирина вскинула брови. — Ты уроки сделала?
— Мам, отстань, — бросила Слава, даже не повернув головы. Она смотрела только на отца. — Пап, ну.
Константин полез в карман брюк, вытащил новенькую купюру и протянул дочери. Та чмокнула его в щёку и исчезла так же стремительно, как появилась.
Ирина смотрела на мужа. Тот стоял, пряча глаза, и теребил край футболки.
— Подожди, — голос женщины зазвенел. — Премии нет, но ты даёшь ей пятьсот рублей просто так? Даже не спросил, на что?
— Ничего страшного, — Костя попытался улыбнуться. — Я из сигарет вычел. Покурю меньше.
— Ты издеваешься? — Ирина встала из-за стола. — Костя, ты вообще видишь, что происходит? Она с тобой разговаривает, как с банкоматом. В комнате бардак, уроки не сделаны, а ты деньги раздаёшь.
— Ирина, успокойся, — муж поднял руки, словно защищаясь. — Ребёнку же нужно. Погуляет, подышит воздухом.
— Погуляет? — Ирина усмехнулась. — Ты её воспитанием когда последний раз занимался? Раньше ты хоть двойки проверял, а сейчас она тебе на голову села, а ты рад.
Костя отвернулся к окну. Ирина смотрела на его широкую спину и чувствовала, как злость сменяется чем-то другим — тревогой. Что-то было не так. В последние месяцы муж изменился. Раньше они со Славой могли спорить до хрипоты из-за учёбы, из-за времени возвращения домой, из-за телефона. Теперь же Константин будто потерял способность говорить дочери «нет».
Вечером Слава снова вышла на кухню. На ней уже были надеты куртка и шапка.
— Пап, я гулять.
— До десяти, — автоматически ответил Костя.
— До одиннадцати, — поправила дочь, даже не спрашивая — ставя перед фактом.
— Слава, — вмешалась Ирина, — я спросила: уроки сделаны?
Девочка повела плечом, будто скидывая назойливую муху, и вышла в коридор. Через секунду хлопнула дверь.
Ирина перевела взгляд на мужа. Тот сидел, уткнувшись в телефон, но по тому, как быстро он водил пальцем по экрану, было видно — делает вид, что читает.
— Костя, — она подошла ближе. — Ты можешь мне объяснить, что происходит? Ты позволяешь ей управлять тобой. Она меня игнорирует открыто, а ты молчишь.
— Ничего не происходит, — ответил он, не поднимая глаз. — Просто устал я. На работе тяжело. Не хочу дома ещё ругаться.
— А я, по-твоему, хочу? — Ирина села напротив. — Я пытаюсь, чтобы дочь не выросла... не знаю... дурой.
— Не вырастет, — Костя наконец посмотрел на жену. В его взгляде было что-то странное — виноватое и одновременно отстранённое. — Всё нормально будет.
Он поднялся и вышел из кухни, оставив Ирину одну. Она слышала, как в ванной зашумела вода. Посидела ещё немного, потом начала убирать со стола.
Ночью Ирина не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок и прокручивала в голове последние месяцы. Вспомнила, как Слава пришла с новой кофтой — дорогой, из магазина, куда они с ней заходили только посмотреть. «Папа купил», — бросила тогда дочь. Ирина удивилась, но Костя сказал, что была распродажа. Теперь она думала: какая распродажа, если премий нет? Вспомнила, как дочь хвасталась новой термокружкой, которую тоже «папа подарил». И наушники. И чехол для телефона с красивым рисунком — такие в ларьках не продают, заказывать надо.
Она повернулась на бок. Костя спал, отвернувшись к стене. Дышал ровно.
«Что ты скрываешь?» — беззвучно спросила Ирина.
Ответа не было. Только тиканье часов на стене и шум дождя за окном. Женщина закрыла глаза, но сон не шёл. Где-то в глубине души шевельнулось холодное и липкое — подозрение. Она отогнала его, но оно вернулось. Ирина вспомнила, как Костя в последнее время смотрит на дочь. Не как на ребёнка. Как-то иначе. Заискивающе, что ли. Будто боится, что она отвернётся.
«Господи, о чём я думаю», — одёрнула себя Ирина.
Но мысль уже зацепилась, укоренилась. Она лежала и вспоминала каждую мелочь, каждую странность, пока за окном не начало светать.
Прошла неделя. Ирина почти убедила себя, что тревоги той ночи были merely игрой уставшего воображения. Она списала всё на стресс, на нехватку денег, на обычную семейную усталость. Работа отнимала много сил, и к вечеру женщина просто валилась с ног, не оставляя времени на размышления.
В тот день она вернулась домой на два часа позже обычного — начальник попросил задержаться, чтобы сдать отчёт. В маршрутке Ирина задремала под мерный шум мотора, а проснулась от того, что водитель объявил её остановку. Вышла, поправила сумку на плече и медленно побрела к дому, радуясь, что завтра суббота и можно будет выспаться.
Квартира встретила её запахом чего-то сладкого. Ирина удивилась — обычно в это время Слава сидела в своей комнате в наушниках, а Костя смотрел телевизор на кухне. Сейчас же из комнаты дочери доносилась музыка и звонкий смех.
— Я дома, — крикнула Ирина, скидывая сапоги.
Ответа не последовало. Она прошла по коридору и остановилась у приоткрытой двери Славиной комнаты. Дочь стояла перед зеркалом, крутясь и разглядывая себя со всех сторон. На ней было новое платье — Ирина такого не видела. Длинное, с блестящим поясом, оно сидело на девочке как влитое.
— Слава, — позвала Ирина.
Дочь вздрогнула, резко обернулась. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но она быстро взяла себя в руки.
— Мам, ты чего так поздно? — спросила Слава, поправляя волосы.
— Работа, — коротко ответила Ирина. Она вошла в комнату и села на край кровати. — Откуда платье?
— Папа подарил, — Слава снова повернулась к зеркалу, разглядывая себя. — Красивое, да?
Ирина промолчала. Она смотрела на дочь и чувствовала, как внутри снова зашевелился тот самый холодок. На столике перед зеркалом стояла новая косметика. Большая палетка теней с зеркальцем внутри, несколько блесков для губ, флакон духов в синей коробочке. Всё аккуратно разложено, будто в магазине.
— А это? — Ирина кивнула на косметику.
— Тоже папа, — Слава пожала плечами. — Ему на работе дали подарочный сертификат, он мне отдал. Сам же не будет этим пользоваться.
— Сертификат? — Ирина подняла брови. — Папа сказал, что у них премии сняли.
Слава замерла на секунду, но быстро нашлась:
— Это не премия, а просто какой-то партнёрский подарок за сотрудничество. Папа объяснял, я не вникала.
Ирина встала, подошла к столику. Взяла в руки палетку, открыла. Качественная косметика, дорогая. Она видела такую в рекламном буклете, который ей дали в торговом центре. Цена там была указана приличная.
— Знаешь, сколько это стоит? — спросила она.
— Мам, ну какая разница, — Слава попыталась забрать палетку, но Ирина не отдала. — Мне подарили, я рада. Ты вечно всем недовольна.
— Я не недовольна, — Ирина повысила голос. — Я пытаюсь понять. Отец говорит, что денег нет, что премий лишили. При этом дарит тебе дорогие вещи. Ты не находишь это странным?
Слава отвернулась к окну.
— Ничего странного не нахожу. Он меня любит.
— А меня, значит, нет? — вырвалось у Ирины.
— Мам, ты сама себя не любишь, вечно ноющая, — бросила Слава.
Ирина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она сделала шаг к дочери, но в этот момент в коридоре хлопнула дверь — пришёл Костя. Ирина услышала его шаги, потом звук падающего на пол портфеля.
— Я дома, — крикнул он.
Ирина вышла из комнаты, на ходу сжимая в руке палетку. Костя стоял в коридоре и разматывал шарф. Увидев жену, он улыбнулся, но улыбка тут же погасла, когда он заметил её лицо.
— Что случилось? — спросил он.
— Пойдём на кухню, поговорим, — Ирина прошла мимо него, не останавливаясь.
На кухне она положила палетку на стол и села. Костя вошёл следом, встал у порога.
— Откуда это? — Ирина ткнула пальцем в косметику.
— Что? — Костя подошёл ближе, взял палетку, повертел в руках. — А, это... Ну, подарок. Я же говорил, сертификат дали.
— Ты мне ничего не говорил, — Ирина смотрела ему прямо в глаза. — Ты сказал, что премий нет. А тут такие подарки. Сколько это стоит?
Костя молчал. Он перекладывал палетку из руки в руку, не поднимая глаз.
— Костя, я спрашиваю, — голос Ирины дрогнул. — Откуда деньги?
— Ир, не начинай, — муж вздохнул. — Ну купил я ей. Ну порадовал ребёнка. Что в этом такого?
— Того, что мы еле сводим концы с концами! — Ирина вскочила. — Ты сам принёс сорок тысяч и сказал, что это всё. А через неделю дочь ходит в новом платье и с косметикой за несколько тысяч. Я не понимаю.
Костя сел на табуретку, закрыл лицо руками. Ирина ждала. Тишина затягивалась.
— Костя, — она подошла ближе. — Ты должен мне объяснить. Если у тебя есть другие деньги, если ты получаешь что-то сверху, мы должны это обсуждать. Мы же семья.
— Семья, — глухо повторил он. — Конечно.
— Тогда говори.
Костя убрал руки от лица. Он выглядел уставшим, глаза покраснели.
— Всё нормально, Ир. Просто я иногда беру мелкие подработки после работы. Друзья просят помочь, я помогаю. Платят немного, но на подарки дочери хватает. Я не говорил, потому что не хотел тебя обнадёживать. Это нестабильно.
Ирина смотрела на него. Слова звучали правдиво. Но взгляд мужа был каким-то чужим.
— Почему ты сразу не сказал?
— А что говорить? — Костя пожал плечами. — Сказал бы, ты бы начала планировать эти деньги, а их нет, они разовые. Вот и молчал.
Ирина выдохнула. Холодок внутри немного отпустил. Она села рядом, положила руку ему на плечо.
— Тяжело тебе, да? На двух работах.
— Нормально, — Костя улыбнулся, но улыбка не затронула глаз. — Лишь бы вы были довольны.
Вечер прошёл спокойно. Слава вышла к ужину, быстро поела и ушла к себе. Костя смотрел телевизор. Ирина мыла посуду и думала о разговоре. Вроде бы всё объяснилось, но осадок остался.
Ночью она снова не спала. Лежала и вспоминала, как Костя отводил глаза, как мял в руках палетку, как его голос дрожал на некоторых словах. «Может, я просто себя накручиваю?» — думала Ирина. Но где-то глубоко внутри заноза сидела прочно.
Утром субботы она встала рано. Костя ещё спал. Ирина тихо вышла из спальни, прошла на кухню, поставила чайник. Потом, сама не зная зачем, подошла к коридору, где Костя оставлял свой портфель. Портфель лежал на тумбочке. Ирина оглянулась, прислушалась — тихо. Она открыла портфель.
Внутри лежали бумаги, старый ежедневник, ключи. В боковом кармашке она нащупала что-то твёрдое. Достала — небольшая коробочка, обёрнутая в бумагу. Ирина развернула. Внутри лежали золотые серёжки. Красивые, с камешками. Ценник снизу сообщал, что стоят они двенадцать тысяч рублей.
Ирина замерла. Потом аккуратно завернула коробочку обратно, положила на место и закрыла портфель. Руки дрожали.
Она вернулась на кухню, села за стол. Чайник закипел и выключился автоматически, но Ирина не слышала. Она смотрела в одну точку перед собой и пыталась дышать ровно.
Серёжки явно не для неё. Она такие не носит. Для Славы? Может быть. Но зачем прятать? Почему не подарить сразу?
Ответов не было. Было только растущее, как снежный ком, чувство, что правда, которую ей говорят, не совпадает с тем, что происходит на самом деле.
Из спальни послышались шаги. Ирина вздрогнула, схватила чашку и налила кипяток, делая вид, что всё нормально. В кухню вошёл Костя, зевнул, потянулся.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — ответила Ирина, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
Она смотрела, как он наливает себе кофе, и думала о том, что сегодня вечером, когда Слава вернётся от подруги, она поговорит с дочерью начистоту. Без криков, без угроз. Просто спросит прямо.
Потому что молчать дальше было невозможно.
Субботний вечер тянулся бесконечно. Ирина переделала все домашние дела дважды, перегладила бельё, перемыла полы. Костя ушёл к другу помогать с ремонтом, сказал, что вернётся поздно. Слава была у подруги и должна была прийти к девяти.
Ирина сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела в окно. Серёжки из портфеля мужа не выходили из головы. Она уже почти уверила себя, что это подарок для неё, может, на годовщину или просто так. Но внутри сидело сомнение.
В половине девятого хлопнула входная дверь. Слава вернулась раньше. Ирина услышала, как дочь бросила рюкзак в коридоре и прошла в свою комнату. Женщина посидела ещё минуту, собираясь с мыслями, потом встала и направилась к дочери.
Слава сидела за столом и красила губы новым блеском. На ней была та самая кофта, которую Ирина видела впервые пару недель назад — мягкая, с красивым узором. Дочь даже не обернулась.
— Слава, нам надо поговорить, — Ирина закрыла за собой дверь.
— О чём? — девочка лизнула блеск и причмокнула, разглядывая себя в зеркальце.
— О папе. О подарках. Обо всём.
Слава замерла на секунду, потом отложила блеск и медленно повернулась к матери. Лицо её стало настороженным.
— А что говорить? Я уже сказала — папа дарит. Он меня любит.
— Слав, я вчера нашла в его портфеле серёжки. Золотые. Дорогие. Ты что-нибудь знаешь об этом?
В глазах дочери мелькнуло что-то быстрое, неуловимое. Она отвела взгляд.
— Может, тебе подарок. У вас же годовщина скоро.
— У нас годовщина через три месяца, — Ирина сделала шаг ближе. — И я такие серёжки не ношу. Я никогда золото не любила, ты знаешь.
Слава молчала. Она теребила край кофты и смотрела в пол.
— Слава, — голос Ирины дрогнул, — я должна знать правду. Ты же видишь, что происходит. Отец говорит, что денег нет, а сам... Я не понимаю. И вы с ним какие-то странные стали. Будто у вас свои секреты.
— Нет у нас никаких секретов, — буркнула дочь.
— Тогда почему ты врёшь мне?
— Я не вру!
— Врёшь! — Ирина повысила голос. — Я чувствую. Я мать. И я имею право знать, что происходит в моём доме.
Слава вскочила, лицо её покраснело.
— Ничего не происходит! Всё нормально!
— А косметика? А платья? А серёжки? — Ирина почти кричала. — Откуда это всё, если мы едва концы с концами сводим? Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепая?
— Папа дарит! — закричала Слава в ответ. — Что тебе непонятно?
— А почему? Почему он дарит? За какие заслуги? Что ты делаешь, чтобы получать такие подарки?
Слава замерла. В её глазах появилось что-то новое — страх. Настоящий, холодный страх. Ирина увидела это и похолодела сама. Мысли в голове понеслись вскачь, одна страшнее другой.
— Слава, — она подошла вплотную, взяла дочь за плечи. — Скажи мне. Пожалуйста. Он что-то делает с тобой? Он пристаёт?
Дочь отдёрнулась, как от удара. Лицо её исказилось.
— Ты что? Ты с ума сошла? — голос Славы сорвался на визг. — Ты про что вообще? Фу! Господи, мама!
Она засмеялась. Смех был истерический, некрасивый, переходящий в рыдания. Слава закрыла лицо руками и опустилась на кровать.
— Ты думаешь... ты правда думаешь, что он... — всхлипывала она. — Мама, ты больная?
Ирина стояла, не зная, что делать. Руки опустились. Она смотрела на дочь и чувствовала, как стыд заливает щёки жаром.
— Тогда что? — тихо спросила она. — Объясни мне. Потому что я с ума схожу. Я ночи не сплю. Я не понимаю, что в моём доме творится.
Слава подняла голову. Лицо её было мокрым от слёз, тушь потекла чёрными дорожками.
— Ты не понимаешь? Правда не понимаешь? — она вытерла щёки ладонью. — Папа боится тебя. Вот что происходит.
Ирина отшатнулась.
— Что?
— Боится, — повторила Слава громче. — Он всего боится. Что ты будешь пилить, что ты будешь орать, что ты будешь недовольна. Он же тебе сказал — премий нет. А ты что? Ты губы поджала и давай: как мы жить будем, на что, сапоги стоптанные. Он видел это сто раз. Он знает, что будет дальше. Ты будешь каждую копейку считать, каждую его сигарету, каждый поход в магазин.
— При чём здесь подарки тебе? — Ирина села на стул. Ноги не держали.
— А при том, что я — единственная, кто с ним нормально разговаривает, — Слава шмыгнула носом. — Я не пилю его. Я не спрашиваю, где деньги. Я просто радуюсь, когда он что-то дарит. И он это чувствует. Он знает, что я на его стороне.
— На его стороне? — эхом повторила Ирина. — Война у нас, да?
— А ты сама подумай, — Слава встала, подошла к столу, взяла салфетку и промокнула лицо. — Ты вечно им недовольна. То мало зарабатывает, то мало помогает, то не так воспитывает. А он старается. Он с утра до ночи на работе, а домой приходит и видит твоё кислое лицо.
Ирина молчала. Слова дочери били наотмашь, но где-то глубоко внутри она понимала — в них есть правда.
— И подарки, — продолжила Слава тише. — Это не за молчание. Это просто... ну, чтобы я была с ним. Чтобы я его не бросала, как ты. Чтобы у него в этом доме был хоть один человек, который его любит просто так, а не за деньги.
— Я его люблю, — глухо сказала Ирина.
— А он знает? — Слава посмотрела на мать в упор. — Ты ему говорила? Не когда ругаешься, а просто так? Обнимала? Спасибо говорила?
Ирина хотела ответить, но слова застряли в горле. Она перебирала в памяти последние недели, месяцы. Когда она в последний раз говорила Косте что-то хорошее просто так? Когда обнимала без повода?
Слава села рядом. От неё пахло новыми духами, сладкими и приторными.
— Мам, он же не только мне дарит. Он тебе тоже. Помнишь, шарф принёс месяц назад? А ты сказала — зачем, у меня есть. Кружку с твоим именем заказал — ты в неё даже чай не наливала, в шкаф убрала. Он старается, а ты не замечаешь.
Ирина вспомнила. Шарф действительно лежал в шкафу — она считала его непрактичным. Кружка стояла на верхней полке, потому что была слишком большая и не влезала в ряд с остальными.
— А сейчас у него на работе плохо, — голос Славы дрогнул. — Очень плохо. Он не просто премии лишился. Там что-то с проектом случилось, его оштрафовали. Он должен деньги. Большие. И не говорит тебе, потому что боится, что ты уйдёшь.
Ирина вскинула голову.
— Какие деньги?
— Кредит он взял. В какой-то конторе, где дают быстро, но проценты огромные. Чтобы долг на работе покрыть. А теперь не может отдать. Ему звонят, угрожают. Он ночами не спит, всё думает. А я — единственная, кто знает. Потому что он пришёл ко мне ночью, сел на пол и заплакал. Сказал: «Слав, ты только маме не говори, она не переживёт».
Ирина сидела, не в силах пошевелиться. Картинка складывалась — страшная, нелепая, но теперь понятная. Подарки дочери были не взяткой. Они были отчаянной попыткой удержать рядом хоть кого-то, купить хоть каплю тепла, когда всё рушится.
— А ты молчала, — выдохнула Ирина.
— А что мне было делать? — Слава снова заплакала. — Он просил. Он сказал, что сам разберётся. Что это временно. Я думала, разберётся. А ты вчера пришла с этой палеткой, начала орать... Я испугалась. Думала, если ты узнаешь про деньги, ты его убьёшь. Или выгонишь.
Ирина обхватила голову руками. В висках стучало.
— Сколько он должен?
— Не знаю точно. Много. Сто, может, двести тысяч. Я в цифрах не разбираюсь.
— А эти... конторы... они опасные?
— Он говорит, что просто звонят пока. Но вчера он какой-то странный пришёл, бледный. Я спросила, а он отмахнулся.
Ирина встала. Подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. За окном горели фонари, во дворе кто-то гулял с собакой. Обычный субботний вечер. Обычная жизнь, которая вдруг перестала быть обычной.
— Мам, — тихо позвала Слава. — Ты не прогонишь его?
Ирина обернулась. Посмотрела на дочь — испуганную, заплаканную, с размазанной по лицу косметикой. Совсем ещё ребёнок, который тайком от матери носит тяжёлый груз.
— Глупая, — сказала Ирина. — При чём тут прогоню. Он же мой муж. Он отец твой.
— А если он правда денег должен?
— Тогда будем отдавать, — просто ответила Ирина. — Вместе.
Она подошла к дочери, обняла её крепко. Слава уткнулась носом ей в плечо и зарыдала в голос — громко, взахлёб, как в детстве, когда падала и разбивала коленку.
— Тише, тише, — гладила её по голове Ирина. — Всё хорошо. Я разберусь.
— Ты только не ругай его сильно, — всхлипывала Слава. — Он хороший. Он просто боится.
— Знаю, — Ирина сглотнула ком в горле. — Знаю.
Так они и стояли посреди комнаты, заваленной дорогими вещами, купленными на последние деньги отчаявшимся мужчиной. Ирина гладила дочь по спине и думала о том, что будет дальше. О том, как смотреть в глаза мужу, который вместо помощи и поддержки выбрал молчание и долги. О том, как спасать семью, которая чуть не рухнула из-за её собственного языка.
В коридоре щёлкнул замок. Ирина вздрогнула. Слава отстранилась, вытерла слёзы.
— Папа пришёл, — прошептала она.
Ирина кивнула. Выпрямилась, поправила волосы. Посмотрела на себя в зеркало — лицо бледное, глаза красные. Вздохнула глубоко и пошла открывать дверь.
В коридоре щёлкнул замок. Ирина вздрогнула, хотя ждала этого звука. Слава отступила назад, в тень комнаты, и смотрела на мать широкими, всё ещё мокрыми глазами.
— Иди умойся, — тихо сказала Ирина. — Я сама.
Дочь кивнула и скользнула в ванную, прикрыв дверь без щелчка. Ирина выдохнула, поправила волосы, одёрнула кофту и пошла в прихожую.
Костя стоял, согнувшись над развязанным шнурком. Портфель валялся на полу рядом. Он поднял голову, увидел жену и улыбнулся — устало, виновато, как всегда в последнее время.
— Не спишь ещё? — спросил он, разуваясь.
— Жду тебя, — Ирина старалась, чтобы голос звучал ровно, но предательская дрожь пробивалась сквозь каждое слово.
Костя выпрямился, посмотрел внимательнее.
— Что-то случилось? Ты бледная.
— На кухню иди, — Ирина развернулась и пошла первой, не дожидаясь ответа.
На кухне горел только верхний свет. Ирина села за стол, на то же место, где неделю назад Костя клал сорок тысяч. Он вошёл, остановился в дверях, не решаясь пройти.
— Садись, — она кивнула на табурет напротив.
Костя сел. Положил руки на стол, сцепил пальцы. Смотрел на жену и ждал. Тишина висела в воздухе тяжёлая, как перед грозой.
— Я знаю про долги, — сказала Ирина без предисловий.
Костя дёрнулся, будто его ударили. Лицо его на глазах менялось — настороженность сменилась испугом, испуг — отчаянием.
— Что? — переспросил он хрипло. — Какие долги?
— Не надо, Костя. Я всё знаю. Про кредит, про контору, про звонки. И про то, что ты Славу попросил молчать.
Муж закрыл глаза. Длинно выдохнул, и в этом выдохе было столько боли, что Ирина на мгновение пожалела о своей прямоте. Но отступать было нельзя.
— Она рассказала? — тихо спросил Костя.
— Пришлось. Я её трясла, пока она не раскололась. Думала, бог знает что. Думала, ты к ней пристаёшь.
Костя открыл глаза. В них было непонимание, потом ужас.
— Ты с ума сошла? — голос его сорвался. — Ира, ты что? Она же дочь моя!
— А что я должна была думать? — Ирина повысила голос. — Ты мне врёшь, прячешься, даришь ей дорогие вещи, смотришь заискивающе, как побитая собака. Я ночи не спала, Костя. Я себе места не находила.
— Господи, — муж схватился за голову. — Господи, Ира. Как ты могла?
— А как ты мог не сказать мне правду? — она стукнула ладонью по столу. — Мы двадцать лет вместе. У нас дочь. А ты решил, что лучше взять кредит у каких-то бандитов, чем сказать жене, что у тебя проблемы?
Костя молчал. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Ирина видела, как дрожат его пальцы.
— Сколько? — спросила она жёстко.
— Сто пятьдесят, — ответил он глухо. — Уже сто восемьдесят с процентами.
— Где брал?
— Контора в интернете. Микрозаймы называется. Быстро дали, под честное слово. Я думал, на месяц перехвачу, закрою проект и отдам. А проект провалился. Заказчик деньги не заплатил. Меня ещё и оштрафовали.
— И ты молчал.
— А что я должен был сказать? — Костя поднял на неё глаза. — Что я неудачник? Что я не справился? Ты и так каждый день мне напоминала, что денег нет, что всего не хватает, что сапоги стоптались. Я боялся, что ты просто не выдержишь. Соберёшь вещи и уйдёшь.
Ирина хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри она знала — могла бы. В минуты злости, в минуты отчаяния она думала: «Зачем я с ним живу? Толку никакого». Не всерьёз, но думала.
— Дурак, — выдохнула она. — Какой же ты дурак.
— Знаю, — Костя усмехнулся горько. — Самый лучший.
— А подарки? — Ирина кивнула в сторону коридора, где была Славина комната. — Зачем ты её задаривал?
Костя долго молчал. Потом заговорил тихо, будто сам с собой:
— Помнишь, как мы раньше жили? Когда Славка маленькая была. Ты мне в карман записочки клала. «Спасибо, что ты есть». Я их хранил, в книжку складывал. А потом... Потом ты перестала. Я приходил с работы — ты или молчала, или ругалась. Я для тебя стал кошельком. Принеси деньги, сделай, почини. А просто так, просто человек — перестал быть.
— Это неправда, — тихо сказала Ирина.
— Правда, — Костя покачал головой. — Ты меня не видела. А Слава видит. Она со мной разговаривает. Спрашивает, как дела. Смеётся, когда я шучу. Я для неё не кошелёк. И когда я ей дарю что-то, она радуется по-настоящему. Не потому что дорого, а потому что я. Понимаешь?
Ирина понимала. И от этого понимания становилось ещё горше.
— А то, что ты её в свои долги втянул? — спросила она. — Что она ночами не спала, переживала, боялась, что я узнаю? Это нормально?
Костя закрыл лицо руками.
— Я не хотел. Я просто... не знал, к кому пойти. Она подошла сама, увидела, что я плачу. Я не специально.
— Ладно, — Ирина встала. — Хватит рефлексировать. Сколько у нас есть?
Костя поднял голову, не понимая.
— В смысле?
— В прямом. Деньги какие есть? У меня на карте двадцать тысяч отложено. На чёрный день копила. Ещё где-то?
— У меня десять, — растерянно ответил Костя. — И зарплата через неделю.
— Значит, тридцать. А отдать надо сто восемьдесят. — Ирина ходила по кухне, загибая пальцы. — У родителей занять? У твоих, у моих? Стыдно, конечно, но выхода нет.
— Ира, — Костя встал, подошёл к ней, взял за плечи. — Ты что, не прогоняешь меня?
— Куда я тебя прогоню? — она посмотрела ему в глаза. — Ты муж мой. Дурак, конечно, редкостный. Но муж. И Славка тебя любит. Если я тебя выгоню, она мне не простит.
Костя обнял её. Резко, крепко, будто боялся, что она исчезнет. Ирина стояла неподвижно, потом медленно подняла руки и обняла его в ответ.
— Прости меня, — шепнул он куда-то в плечо. — За всё прости.
— И ты меня прости, — ответила она. — За то, что кошельком считала.
Так они и стояли посреди кухни, обнявшись, и впервые за долгие годы между ними не было ни злости, ни претензий. Только усталость и странное, горькое облегчение.
Дверь скрипнула. Ирина обернулась. В проёме стояла Слава — умытая, с красными глазами, в длинной футболке. Смотрела на них и кусала губы.
— Иди сюда, — позвал Костя тихо.
Слава подошла. Он обнял её одной рукой, второй прижимая к себе Ирину. Так они и стояли втроём — маленький тесный круг.
— Что теперь будет? — спросила Слава шёпотом.
— Будем выбираться, — ответила Ирина. — Вместе.
Костя молчал. Но по тому, как он сильнее сжал плечи жены и дочери, было понятно — он согласен.
На часах было половина первого ночи. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака. Обычная ночь в обычной многоэтажке. И обычная семья, которая вдруг поняла, что молчание хуже любой правды.
Ночь кончилась неожиданно быстро. Ирина смотрела в потолок, когда за окном начало светать. Костя спал рядом — впервые за долгое время не отвернувшись к стене, а лицом к ней, положив руку ей под голову. Слава ушла к себе за полночь, и из её комнаты больше не доносилось ни звука.
Утром Ирина встала раньше всех. Сварила кофе, пожарила яичницу, нарезала хлеб. Завтрак стоял на столе, когда на кухню выползла Слава — заспанная, взлохмаченная, в огромной футболке.
— Доброе утро, — сказала Ирина.
— Доброе, — Слава села за стол, взяла бутерброд и уставилась в окно.
Через несколько минут пришёл Костя. Он остановился в дверях, оглядел кухню, жену, дочь. Лицо его было напряжённым.
— Садись есть, — Ирина кивнула на свободный стул.
— Не хочется, — Костя сел, но к еде не притронулся. — Я ночью думал. Надо идти в эту контору. Говорить с ними.
— С ума сошёл? — Ирина отложила вилку. — Сами пойдём к ним? Там же бандиты.
— Какие бандиты, — Костя поморщился. — Обычная контора. Юристы, коллекторы. Просто проценты бешеные. Может, договориться можно.
— О чём договориться? Ты должен сто восемьдесят, отдать нечем.
— А сидеть ждать, пока накопится ещё больше?
Слава молчала, переводя взгляд с отца на мать. Ирина чувствовала, как внутри поднимается привычное раздражение, но усилием воли заставила себя дышать ровно.
— Давай спокойно, — сказала она. — Посчитаем всё.
Она принесла блокнот, ручку, села рядом с мужем.
— Сколько точно ты брал?
— Сто пятьдесят, — Костя смотрел в стол. — Три месяца назад. На тридцать дней брал, думал, быстро закрою. Не закрыл. Продлил. Там проценты капают каждый день.
— Сколько сейчас?
— Я звонил на той неделе. Сто семьдесят шесть сказали. Но это на тот момент.
Ирина записала цифру. Потом открыла приложение банка на телефоне.
— У меня здесь двадцать три тысячи. Плюс наличка дома, пять тысяч. У тебя?
Костя полез в карман, вытащил мятые купюры, пересчитал.
— Двенадцать.
— Это сорок, — Ирина записала. — В долг у родителей?
— Стыдно, — тихо сказал Костя.
— А не стыдно было кредит брать? — Ирина прикусила язык, но слово вылетело.
Костя дёрнулся, будто от удара. Слава посмотрела на мать с укором.
— Извини, — Ирина вздохнула. — Просто так. Не думала. Давай без претензий.
— У моих нет, — Костя покачал головой. — Мама болеет, сами еле тянут. Твои? Твой отец не даст. Он меня недолюбливает.
Ирина знала, что это правда. Отец считал, что дочь могла найти партию лучше.
— Значит, сами, — подвела итог Ирина. — Сто семьдесят шесть минус сорок — сто тридцать шесть. Это если на сегодня заморозить. А проценты дальше идут.
— Может, вещи продать? — робко предложила Слава.
Все посмотрели на неё.
— Какие вещи? — спросил Костя.
— Ну, мои, — Слава покраснела. — Косметика там, платья. Я же не знала, что на последние деньги. Я думала, у тебя есть. Если продать, может, сколько-то получится.
Ирина смотрела на дочь и чувствовала, как щиплет в носу. Ещё вчера она готова была драться за эту косметику, а сегодня Слава сама предлагает от неё отказаться.
— Глупости, — сказал Костя твёрдо. — Это твоё. Я дарил — значит, твоё. Не смей.
— А что тогда делать? — Слава шмыгнула носом.
— Работать, — ответила Ирина. — Я могу дополнительные смены брать. Выходные. Костя, у тебя есть варианты?
— Спрошу у друзей. Может, шабашка какая. Но это копейки.
— А я, — Слава запнулась, — я могу репетиторство. По английскому. Я же хорошо знаю. Соседка спрашивала, не могу ли я с её первоклашкой заниматься. Я отказывалась, лень было. А сейчас соглашусь.
Ирина и Костя переглянулись.
— Ты серьёзно? — спросил Костя.
— А что? — Слава выпрямилась. — Мне почти шестнадцать. Почему нет? Буду сама себе на карманные зарабатывать. И вам помогу.
Ирина встала, подошла к дочери, обняла её прямо за столом.
— Умница ты моя, — сказала она в макушку.
Костя сидел, смотрел на них и улыбался — впервые за долгое время улыбался по-настоящему.
День пролетел в делах. Ирина созвонилась с начальником, договорилась о дополнительных сменах. Костя обзвонил знакомых, нашёл какую-то работу на стройке на выходные. Слава сходила к соседке и вернулась с известием, что будет заниматься с первоклассником два раза в неделю по пятьсот рублей за занятие.
Вечером они снова сидели на кухне. Уставшие, но какие-то другие. Будто воздух в квартире стал чище.
— Знаете, — сказала Ирина, — я вот что думаю. Мы столько лет прожили, а по-настоящему вместе только сейчас стали.
— В каком смысле? — не понял Костя.
— В прямом. Раньше каждый сам за себя был. Ты на работе, я на работе. Слава в школе. Вечером встретились — пожрали, по телевизору посидели, спать. А поговорить? А проблемы обсудить? Ты свои прятал, я свои. Вот и доигрались.
Костя молчал, но по лицу было видно — согласен.
— Давай договор, — предложила Ирина. — Никаких тайн. Никаких секретов. Даже если плохо. Даже если страшно. Вместе будем решать.
— Договор, — кивнул Костя.
— И я, — подала голос Слава. — Я тоже буду говорить, если что. А то вы меня за маленькую считаете, а я уже вон какая.
— Большая, — улыбнулась Ирина. — Совсем большая.
Ночью, когда все легли, Ирина долго лежала с открытыми глазами. Потом тихо встала, прошла на кухню, открыла шкаф. На верхней полке, за кастрюлями, стояла та самая кружка, которую Костя подарил — с её именем. Ирина достала её, помыла, налила чай. Села за стол, грея руки о тёплые бока.
Кружка была удобная. Большая, вместительная. Ирина пила чай и думала о том, сколько всего хорошего она не замечала. Шарф, который лежал в шкафу. Записки, которые перестала писать. Слова, которые перестала говорить.
Утром она встала раньше всех. Сварила кофе, сделала бутерброды. Когда Костя вышел на кухню, на столе его ждал завтрак и маленький листок бумаги, прижатый чашкой.
На листке было написано: «Спасибо, что ты есть. Я тебя люблю».
Костя прочитал, поднял глаза на жену. Ирина смотрела на него и улыбалась.
— Я всё помню, — сказала она. — И про записки помню. Буду теперь каждый день писать.
Костя подошёл, обнял её, уткнулся лицом в плечо. Ирина гладила его по голове и чувствовала, как на глазах выступают слёзы — но уже не горькие, а какие-то светлые.
В комнате скрипнула дверь, и на пороге появилась Слава. Она увидела родителей, обнимающихся у окна, улыбнулась и тихо прикрыла дверь обратно.
Через полгода.
Всё изменилось. Не сразу, не быстро, но изменилось.
Костя нашёл другую работу — с меньшей зарплатой, но стабильную и без нервотрёпки. Кредит они выплатили за четыре месяца. Помогли все: Ирина брала дополнительные смены, Костя шабашил на стройках по выходным, Слава два раза в неделю ходила к соседскому первокласснику. Когда не хватило, Ирина продала свои золотые серёжки — те самые, что лежали в портфеле. Оказалось, они достались Косте от бабушки и он хранил их на чёрный день. Чёрный день настал.
В тот вечер, когда они отдали последний взнос, Костя принёс домой торт. Сидели на кухне втроём, пили чай, и Слава вдруг сказала:
— А знаете, я, наверное, косметику ту продам. Она мне уже не нужна.
— Почему? — удивилась Ирина.
— Повзрослела, — пожала плечами дочь. — Другая теперь.
Она действительно повзрослела. Не по годам. Исчезла куда-то та наглая девчонка, которая игнорировала мать и командовала отцом. Появилась другая — спокойная, задумчивая, серьёзная. Ирина иногда смотрела на дочь и не верила, что это та же Слава.
А ещё она каждый день писала записки. Клала Косте в карман куртки, в портфель, под подушку. Иногда просто «спасибо», иногда «скучаю», иногда длинные письма о том, как прошёл день. Костя хранил их в обувной коробке под кроватью. Показывал Славе, и они вместе смеялись над самыми смешными.
В то воскресенье Ирина зашла в Славину комнату — убраться, проветрить. На столике перед зеркалом стояла та самая палетка теней. Ирина взяла её в руки, открыла. Тени были почти нетронуты.
Она вспомнила тот вечер, когда чуть не разбила эту палетку об пол. Когда трясла дочь, требуя признаний. Когда думала самое страшное.
— Мам, ты чего? — Слава заглянула в комнату.
— Да так, — Ирина поставила палетку на место. — Вспомнила кое-что.
Слава подошла, встала рядом.
— Я тогда испугалась, — тихо сказала она. — Когда ты орала. Думала, всё, конец.
— Я тоже думала, — Ирина обняла дочь за плечи. — Хорошо, что всё обошлось.
— Хорошо, что ты не разбила, — Слава кивнула на палетку. — Я её теперь как память храню.
— О чём?
— О том, что нельзя молчать. И о том, что папа нас любит. По-настоящему.
Ирина прижала дочь к себе. За окном светило солнце, во дворе кричали дети, и жизнь была обычной — со своими проблемами, радостями, заботами.
Вечером, когда Костя вернулся с работы, на кухне его ждал ужин. Ирина хлопотала у плиты, Слава накрывала на стол.
— Садись, — сказала Ирина. — Сегодня твоё любимое.
Костя сел, оглядел кухню, жену, дочь. Улыбнулся.
— Хорошо-то как, — сказал он просто.
— Хорошо, — согласилась Ирина.
И это была правда. Потому что семья — это не те, кто молчит. А те, кто говорит. Даже когда страшно. Даже когда стыдно. Даже когда кажется, что выхода нет.
Они нашли выход. Вместе.