Граф часто закивал, не в силах вымолвить ни слова от парализующего ужаса. Он видел перед собой не человека. Он видел саму смерть, одетую в старую армейскую куртку.
— Пошёл вон!
Михаил оттолкнул его. Граф бросился к машине, едва не сбивая своих стонущих охранников, которые начали приходить в себя. Взревел мотор, и внедорожники, буксуя на льду, позорно скрылись в темноте переулка.
Михаил подошёл к бабе Вале. Его лицо мгновенно изменилось. Жёсткие складки у рта разгладились. Взгляд потеплел. Он поднял помятый бидончик и протянул его ей.
— Простите, Валентина Петровна, напугали они вас. Идите домой, я сейчас занесу вам молока. Магазин ещё открыт.
Старушка посмотрела на него и в её глазах, затуманенных возрастом, промелькнуло узнавание.
— Миша, ты ведь всегда был таким. Защитником, даже когда в школе дрался за слабых. Спасибо тебе, сынок, но будь осторожен, такие, как они, не прощают унижения.
Михаил лишь горько усмехнулся.
— Они не унижены, Валентина Петровна. Они просто получили предупреждение. Первое и последнее.
Он проводил её до двери и дождался, пока щёлкнет замок. Затем он обернулся и посмотрел на пустой тёмный двор. Снег продолжал падать, медленно скрывая следы недавней схватки, заметая кровь и грязь. Но Михаил знал, что это затишье временное. Он понимал, что Граф не из тех, кто уходит просто так. За ним стоят люди посерьёзнее, те, кто привык ворочать миллионами и не прощать обид. Но это не пугало Михаила. Напротив, он чувствовал странное облегчение.
Годы в тюрьме, годы несправедливого забвения словно смылись этим морозным воздухом. Он вернулся в свою пустую квартиру. Сел на табурет в кухне, не зажигая света. Руки слегка подрагивали. Не от страха, а от избытка адреналина, который всё ещё бурлил в венах. Он достал из ящика стола старую, затёртую фотографию своей группы. Ребята улыбались, стоя на фоне вертолёта где-то в Кандагаре. Почти никого из них уже не было в живых.
— Ну что, мужики? — тихо прошептал он, глядя на фото. — Кажется, война сама меня нашла. Придётся вспомнить, как мы это делали в лучшие годы.
Он знал, что следующая атака будет другой, не будет криков и наглости. Будут профессионалы, будут снайперы или взрывчатка. Граф обратится к тем, кто умеет убивать, но Михаил не собирался ждать их дома. Он привык воевать на территории врага.
Он встал, подошёл к стене и нащупал едва заметную щель в плинтусе. Отодвинув доску, он достал небольшой свёрток в промасленной бумаге. Это был его личный запас, который он спрятал здесь ещё до ареста, надеясь, что он никогда не понадобится. Внутри лежал старый, надёжный ПБ — пистолет бесшумный — и несколько запасных магазинов. Оружие холодно блеснуло в свете луны, пробивавшейся сквозь окно.
— Вы хотели войны? — Михаил привычным движением проверил затвор. — Вы её получите, но по моим правилам.
Он знал, что сегодня он нарушил закон, который формально должен был его защищать. Но он также знал, что в этой стране, в это время, настоящий закон живёт только в сердце тех, кто не предал свою присягу. Ночь за окном становилась всё холоднее. Город спал, не подозревая, что в одном из обычных дворов старый солдат только что объявил войну целой системе. И эта война обещала быть беспощадной.
Михаил подошёл к окну и посмотрел вниз. Там, в тени деревьев, он заметил едва уловимый отблеск оптики. Они уже здесь, быстрее, чем он ожидал. Значит, времени на раздумья больше нет. Михаил погасил последнюю искру надежды на мирную жизнь и шагнул в темноту коридора. Охота началась по-настоящему. И теперь уже не было важно, кто прав, а кто виноват. Важно было только то, кто останется стоять, когда взойдёт солнце.
Он чувствовал, как холод металла в руке придаёт ему уверенности. Это была его стихия, его природа, его справедливость. И в эту ночь снег в старом московском дворе обещал стать по-настоящему красным.
Михаил стоял в глубине коридора, там, где тьма была плотнее всего. В этот момент он перестал быть стариком, вернувшимся из мест заключения. Он перестал быть соседом, которого можно было толкнуть или оскорбить. Внутри него, под слоями прожитых лет и несправедливости, зашевелилось нечто холодное и расчётливое. Это был не гнев. Гнев — это слабость, это лишний шум и дрожь в руках. То, что проснулось в нём, называлось боевой эффективностью.
Старая школа ГРУ, где учили, что эмоции — это лишь химическая реакция, мешающая точному выстрелу. Он чувствовал, как по венам разливается знакомый ледяной покой. Тело, казавшееся ещё час назад тяжёлым и уставшим, вдруг обрело пугающую лёгкость. Мышцы помнили всё. Каждое движение было выверено до миллиметра.
Михаил не дышал, он пропускал воздух сквозь себя, делая короткие бесшумные вдохи, как учили в учебке под Чирчиком. Блик оптики в окне дома напротив повторился. Снайпер. Дилетант. Настоящий профи никогда не допустит зайчика, если только не хочет напугать жертву. Но Граф и его люди не искали профессионализма, они искали подчинения через страх. Они думали, что против них сломленный зэк, ошибка, которая станет для них последней.
Михаил медленно опустился на колено, не сводя глаз с окна. Пистолет ПБ лежал в руке, как влитой. Тяжёлый интегрированный глушитель делал его похожим на какой-то футуристический инструмент хирурга. По сути, так оно и было. Михаил собирался провести операцию по удалению раковой опухоли в этом районе.
Он не стал подходить к окну. Он знал, что снайпер ждёт движения шторы. Вместо этого Михаил достал из кухонного шкафа старую алюминиевую кастрюлю и швабру. Нехитрая обманка, старая как сама война. Он аккуратно выставил край кастрюли в проём окна, едва коснувшись занавески.
Хлоп. Едва слышный звук удара пули о металл. Кастрюлю выбило из импровизированного крепления. Снайпер выстрелил. Теперь у Михаила было ровно четыре секунды, пока тот перезарядится или скорректирует прицел, решив, что попал.
Михаил перекатился к другому окну, которое выходило на пожарную лестницу. Он не собирался играть в перестрелку через двор. Это было бы долго и неэффективно. Его учили работать вплотную. Он выскользнул в форточку с грацией тени, зацепился за обледенелый металл лестницы и бесшумно заскользил вниз. Морозный воздух обжёг лёгкие, но он этого не заметил. В его голове уже строилась тактическая карта двора.
Снайпер сидел на чердаке заброшенного детского сада напротив. Позиция хорошая, но предсказуемая. Михаил приземлился в глубокий снег, который поглотил звук его падения. Он двигался вдоль стены, сливаясь с темнотой. Его старая куртка, невзрачная и серая, была идеальным камуфляжем для этих бетонных джунглей.
Внезапно впереди послышался хруст снега и приглушённые голоса.
— Где он там? Леший сказал, что снял его.
— Иди проверь. Граф велел принести его голову, если надо. Старик слишком много на себя взял.
Двое. Молодые, дерзкие, в кожаных куртках, которые совершенно не грели в такой мороз. В руках укороченные «Сайги». Михаил замер за выступом мусоросборника. Его сердце билось ровно, сорок пять ударов в минуту. Боевой режим.
Когда первый бандит поравнялся с углом, Михаил не стал стрелять. ПБ — оружие тихое, но звук затвора всё равно слышен в ночной тишине. Он сработал руками — резкий выпад, захват за горло, ломая хрящи, и точный удар в точку, которую он отточил ещё в камере, в основание черепа. Тело обмякло мгновенно. Михаил подхватил его, не давая упасть со шумом.
Второй обернулся, почувствовав неладное.
— Серый, ты чего застрял?
Он увидел лишь тень, отделившуюся от стены. Михаил не дал ему вскрикнуть. Короткий, сухой удар в челюсть снизу вверх отправил бандита в глубокий нокаут, а затем Михаил профессиональным движением свернул ему шею. Чисто. Быстро. Без ненависти. Просто устранение препятствий.
Он забрал у них рацию. Из динамика доносилось шипение и голос Графа.
— Пятый, что там у вас? Почему молчите? Леший, ты видишь движение в квартире?
Михаил нажал кнопку передачи, но промолчал. Он просто тяжело подышал в эфир, давая им понять: охотник здесь, и он идёт за ними. Это был психологический приём — посеять зерно сомнения в их самоуверенности.
Он начал подъём на чердак детского сада. Снайпер, которого называли Лешим, нервничал. Он постоянно приникал к прицелу, пытаясь рассмотреть что-то в пустой квартире Михаила. Он не заметил, как за его спиной открылась тяжёлая люковая дверь. Михаил стоял в дверном проёме, глядя на спину стрелка. В свете далёких фонарей было видно, как от Лешего идёт пар. Тот дрожал. То ли от холода, то ли от предчувствия.
— Плохая позиция, — тихо сказал Михаил.
Леший дернулся, пытаясь развернуть винтовку, но ствол ПБ уже упирался ему в затылок.
— Не дергайся. Если я нажму на спуск, твои мозги разлетятся по всему чердаку раньше, чем ты поймёшь, что произошло.
Снайпер замер. Его дыхание стало частым и прерывистым.
— Ты… ты кто такой, дед? — прохрипел он.
— Я тот, о ком тебе должны были рассказать в учебке, если бы ты там вообще был, — голос Михаила звучал, как скрежет металла по льду. — Кто дал приказ на ликвидацию? Граф?
— Граф. Он сказал, что ты просто борзый старик. Что тебя надо проучить.
— Проучить? — Михаил усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Вы пришли в дом солдата с оружием. Вы угрожали людям, которые здесь живут. Вы забыли, что такое честь, и решили, что сила — это право распоряжаться чужими жизнями.
Михаил медленно отвёл ствол от головы снайпера.
— У тебя есть один шанс. Передай своему хозяину, что я иду за ним. Скажи ему, что время сборов закончилось. Начинается время жатвы.
— Он убьёт меня, если я так скажу, — взвизгнул Леший.
— Тогда выбери, от чьей руки ты хочешь умереть. Моя рука сейчас ближе.
Снайпер схватил рацию дрожащими пальцами.
— Граф, Граф, это Леший. Он… он здесь. Он уложил пятого и шестого. Он… он не человек, Граф. Это призрак. Он говорит, что идёт за тобой.
Из рации донёсся поток отборного мата и приказы всем группам стягиваться к детскому саду. Михаил ожидал этого. Ему нужно было, чтобы они все были в одном месте, чтобы крысы вылезли из своих нор на свет.
— Уходи! — бросил Михаил снайперу. — И больше никогда не бери в руки оружие. Если я увижу тебя ещё раз, я не буду разговаривать.
Леший, не веря своему счастью, бросил винтовку и бросился к выходу, спотыкаясь о строительный мусор. Михаил проводил его взглядом. Он знал, что этот парень больше не боец. Страх, который он посеял в его душе, будет преследовать его до конца дней.
Михаил подошёл к брошенной винтовке. Это была СВД, старая добрая «Драгуновка». Он проверил магазин, поправил прицел. Он не собирался отсиживаться. Внизу, у ворот детского сада, уже взвизгнули тормоза нескольких машин. Свет фар разрезал ночную мглу. Из внедорожников высыпали люди. Человек десять. Все вооружены.
Среди них выделялся один, высокий, в длинном кашемировом пальто, которое выглядело нелепо на фоне этих бетонных руин. Граф. Он стоял, окружённый телохранителями, и что-то яростно кричал, размахивая пистолетом.
Михаил прильнул к окуляру прицела ПСО-1. Сетка прицела привычно легла на грудь Графа. Один выстрел, и всё закончится. Справедливость восторжествует. Но Михаил знал: если он убьёт вожака сейчас, остальные разбегутся, и через месяц на его место придёт другой, ещё более жестокий. Нужно было уничтожить саму систему страха. Нужно было показать им, что они — ничто перед лицом истинной силы.
Он перевёл прицел ниже. Выстрел — и колесо переднего внедорожника лопнуло с громким хлопком. Ещё выстрел — и фара второй машины разлетелась в дребезги. Бандиты начали беспорядочно палить по чердаку. Пули свистели над головой Михаила, выбивая кирпичную крошку. Он спокойно откатился в сторону, сменил позицию и снова выстрелил. На этот раз пуля прошла в сантиметре от уха Графа, выбив кусок бетона из столба за его спиной.
— Он там! Окружайте его! — орал Граф, прячась за машину. — Живым не брать! Я хочу видеть его труп!
Михаил почувствовал, как внутри него просыпается азарт охотника. Это было похоже на те ночи в горах, когда их группа выходила на перехват караванов. Тот же запах пороха, тот же холод, то же ощущение абсолютной ясности.
Он спустился на второй этаж по пролому в перекрытии. Здание детского сада было для него лабиринтом, в котором он был Минотавром. Он знал каждый угол, каждую тень. Бандиты вошли внутрь шумно, светя мощными фонарями. Они совершали классическую ошибку — шли кучно, полагаясь на численное превосходство.
Михаил замер под потолком, уцепившись за арматуру. Когда первая тройка прошла под ним, он бесшумно спрыгнул на последнего. Удар ножом в шею, перехват оружия, и прежде чем остальные успели обернуться, Михаил выпустил короткую очередь из трофейного автомата по их ногам. Крики боли разорвали тишину.
— Первый пошёл, — прошептал он сам себе.
Он не добивал раненых. Он оставлял их кричать. В этом был расчёт. Крики раненых товарищей деморализуют врага лучше, чем гора трупов. Страх начал расползаться среди людей Графа, как липкий туман. Они больше не были самоуверенными хищниками. Теперь они были дичью.
Михаил двигался как призрак. Он использовал акустику пустого здания, бросая камни в одну сторону и атакуя из другой. Он использовал их же фонари против них, ослепляя и дезориентируя. Один за другим бандиты выбывали из строя. Кто-то со сломанными конечностями, кто-то без сознания, кто-то просто в ужасе бросал оружие и пытался бежать, натыкаясь в темноте на железные двери.
Граф остался внизу с двумя самыми верными телохранителями. Он уже не кричал, он тяжело дышал, озираясь по сторонам. Его холёное лицо было бледным, в глазах метался первобытный ужас.
— Выходи, старик! — закричал он, но голос его сорвался на фальцет. — Я дам тебе денег, сколько хочешь, уезжай из города, забудь про этот дом!
Михаил вышел из тени колонны в десяти метрах от него. Он не целился, он просто стоял, опустив автомат. Его фигура в лунном свете казалась монументальной, высеченной из того же серого бетона, что и стены этого здания.
— Деньги? — негромко произнёс Михаил. Его голос эхом разнёсся по холлу. — Ты думаешь, чекистская пенсия или лагерная пайка научили меня ценить твои грязные бумажки? Ты пришёл в мой двор, ты обидел людей, которые помнят, что такое труд и совесть. Ты решил, что ты здесь закон.
Один из телохранителей, нервничая, вскинул пистолет. Михаил среагировал мгновенно. Выстрел из ПБ, и пуля попала бандиту точно в плечо, заставив его выронить оружие. Второй телохранитель просто поднял руки вверх и отошёл в сторону. Он был умнее своего хозяина.
— Ты… ты не можешь меня убить! — пролепетал Граф, пятясь к выходу. — У меня связи. В полиции, в администрации… тебя сгноят в тюрьме.
Михаил подошёл ближе. Его взгляд, тот самый «взгляд стали», от которого в своё время содрогались мятежники и боевики, теперь был направлен прямо в душу Графа.
— Тюрьма меня уже не пугает. Я там был. А вот ты — нет. Но ты туда не пойдёшь. — Михаил взял Графа за шиворот дорогого пальто и рывком подтянул к себе. — Ты сейчас уберёшь своих псов из этого района. Ты вернёшь всё, что отобрал у стариков, и ты исчезнешь. Если завтра я увижу хоть одну твою машину в этом дворе, я не буду играть в прятки. Я приду к тебе домой, и тогда никакие связи тебе не помогут. Ты понял меня, ваше сиятельство?
Граф часто закивал, не в силах вымолвить ни слова. Михаил брезгливо оттолкнул его. Бандиты, те, кто мог ходить, подхватили раненых и потащили их к машинам. Скрежет шин по обледенелому асфальту, рёв моторов, и через минуту во дворе снова воцарилась тишина. Лишь снег продолжал медленно падать на землю, заметая следы недавнего боя.
Михаил стоял посреди пустого холла заброшенного детского сада. Адреналин медленно уходил, оставляя после себя привычную ломоту в костях и глубокую бесконечную усталость. Он посмотрел на свои руки, они не дрожали, но на них снова была кровь. Он надеялся, что этот период его жизни остался далеко в прошлом, в горах Гиндукуша или в подвалах Грозного. Но реальность оказалась иной.
Он поднял с пола свою старую шапку, отряхнул её от пыли.
— Ну вот и всё, мужики, — подумал он, обращаясь к товарищам с той старой фотографии. — Первый раунд за нами.
Он знал, что это ещё не конец. Такие, как Граф, не прощают унижения. Он вернётся. Приведёт больше людей, наймёт настоящих наёмников, возможно, задействует свои связи в органах, чтобы объявить Михаила в розыск. Но Михаилу было всё равно. Он уже не был тем стариком, который смиренно ждал своей участи. Он вернул себе своё имя, своё достоинство, свою войну.
Михаил вышел на улицу. Воздух стал ещё холоднее, небо на востоке начало едва заметно светлеть. Скоро утро, город проснётся, люди пойдут на работу, не зная, что этой ночью здесь решалась судьба их маленького мира. Он шёл к своему дому, и каждый его шаг был твёрдым, он больше не сутулился. Его взгляд сканировал окрестности по привычке, отмечая возможные точки засады и пути отхода. Он был готов к продолжению.
Подойдя к своему подъезду, он увидел на скамейке бабу Зину. Она сидела, укутавшись в три платка, и тревожно смотрела в сторону детского сада. Увидев Михаила, она вскочила.
— Мишенька! Живой! Мы тут слышали! Хлопки какие-то, крики! Ой, Господи, что ж это творится-то?
Михаил подошёл к ней и мягко положил руку на плечо. В его глазах на мгновение промелькнула теплота, которую он так тщательно скрывал.
— Всё хорошо, Зинаида Петровна. Просто ветер шумел. Идите домой. Замёрзнете ведь. Больше вас никто не потревожит. Обещаю.
Она посмотрела в его лицо и вдруг осеклась. Она увидела в нём не соседа, зэка, а того самого молодого офицера, который когда-то уходил на фронт с гордо поднятой головой. Она увидела в нём силу, которая была выше любого бандитского беспредела.
— Спасибо тебе, сынок, — тихо сказала она.
Михаил кивнул и вошёл в тёмный подъезд. Он знал, что впереди самая трудная часть. Граф — лишь пешка в большой игре. За ним стоят люди посерьёзнее, те, кто приватизировал не только заводы, но и саму справедливость. Но Михаил был готов. У него был его ПБ, его опыт и его правда. А правда, как известно, в этой стране имеет свойство возвращаться тихо, по-военному и в самый неподходящий для врага момент.
Он поднялся в свою квартиру, закрыл дверь на засов и сел у окна, не зажигая света. В руках он сжимал старый армейский жетон. Охота не закончилась. Она только переходила в новую фазу. И теперь враг будет знать: в этом старом доме живёт не старик. В этом доме живёт справедливость, у которой нет срока давности.
Михаил закрыл глаза на мгновение, вслушиваясь в тишину. В этой тишине он слышал шаги будущего. Оно пахло порохом и снегом, и он был к нему готов.
Рассвет над городом поднимался неохотно, словно сама природа стыдилась того, что ей предстояло осветить. Серое, тяжёлое небо нависло над хрущёвками, как грязный брезент. Михаил сидел в кресле, не включая света. В руке он сжимал стакан остывшего кефира — привычка, вынесенная из тех мест, куда он попал по ложному обвинению, но которая странным образом перекликалась с его ещё более ранним прошлым. Прошлым, где сон был роскошью, а бдительность — единственным залогом выживания.
Он слышал, как город начинает ворочаться. Скрип тормозов первого автобуса, далёкий лай бродячей собаки, тяжёлые шаги соседа сверху. Но его слух, отточенный годами службы в ГРУ и закалённый в камерах, выделял другой звук. Низкий, утробный рокот мощных двигателей.
Две чёрные машины, «Гелендвагены», медленно вкатились во двор, разрезая утренний туман ксеноновым светом, как хирургическим скальпелем. Они не прятались. Они приехали как хозяева. Михаил не шевельнулся. Он знал, кто это. Граф был всего лишь цепным псом, мелким надзирателем над этим районом. Те, кто приехали сейчас, были архитекторами этого хаоса. Люди в дорогих пальто, чьи руки пахли недешёвым табаком и кровью, которую они проливали чужими руками.
Двери машин захлопнулись с характерным глухим звуком. Четверо. Двое остались у подъезда. Классическая схема. Быки в кожаных куртках с короткими стрижками и пустыми глазами. Двое других вошли внутрь. Один из них — высокий, сухощавый, с лицом, которое казалось высеченным из серого гранита. Это был Воронов. Бывший полковник милиции, ныне решала самого высокого уровня, человек, который когда-то подписал документы, отправившие Михаила в ад.
Михаил поставил стакан на стол. Его движения были плавными, почти ленивыми. Он проверил ПБ — бесшумный пистолет лежал в кобуре под мышкой, став продолжением его собственного тела. В кармане куртки — старый складной нож «Белка», с которым он прошёл не одну горячую точку. Но сегодня главным его оружием была не сталь. Главным оружием была правда, за которую он уже заплатил сполна.
Шаги в коридоре были уверенными. Стук в дверь — коротким и властным. Михаил не ответил. Он ждал. Дверь, старая и рассохшаяся, не выдержала бы сильного удара, но Воронов не стал ломать. Он просто открыл её своим ключом. Видимо, дубликат остался от тех, кто присматривал за квартирой.
— Здравствуй, Миша! — голос Воронова прозвучал в тишине комнаты, как шелест сухой травы. — Нехорошо ты поступил с моими ребятами! Граф в реанимации, двое других и вовсе не в форме. Ты ведь понимаешь, что за это полагается?
Михаил медленно повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом Воронова. В комнате повисла тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было потрогать рукой.
— Полагается орден, — тихо сказал Михаил. Его голос был низким, лишённым каких-либо эмоций. — За очистку города от мусора. Но в вашем мире, Воронов, за это дают срок. Вы ведь это любите — сажать тех, кто мешает вам воровать.
Воронов усмехнулся, присаживаясь на край обшарпанного стола. Его напарник, молодой и дерзкий парень с золотой цепью на шее, остался у двери, поигрывая рукояткой пистолета, торчащего из-за пояса.
— Ты всё ещё живёшь категориями чести, майор. — Воронов выделил слово «майор» с явной издёвкой. — Проснись. Страна давно сменила флаги и ценности. Сейчас честь — это то, сколько у тебя на счету. А у тебя на счету только пыль и десять лет вычеркнутой жизни. Ты — призрак. А призраки должны вести себя тихо.
— Призраки приходят, чтобы напомнить о долгах, — Михаил медленно встал. Молодой у двери дернулся, рука легла на пистолет. Михаил даже не посмотрел в его сторону, но в воздухе что-то изменилось. Атмосфера в комнате стала наэлектризованной. Это был тот самый взгляд стали, который заставлял врагов цепенеть в окопах под Кандагаром.
— Ты думаешь, ты здесь судья? — Воронов сузил глаза. — Ты тот сломленный старик. Ты провёл в зоне лучшие годы, твои навыки заржавели. Ты просто мусор, который забыли вывести на свалку. Я пришёл сюда, чтобы исправить эту ошибку. Тихо, без шума. Твоё тело найдут в лесу, — скажут. — Не выдержало сердце после освобождения. Грустно, но ожидаемо.
— Ошибка была совершена десять лет назад, полковник, — Михаил сделал шаг вперёд. — Когда вы решили, что спецназ ГРУ можно просто так списать в утиль. Мы не ржавеем, мы консервируемся.
В этот момент молодой бандит совершил ошибку. Он решил, что Михаил слишком медленный. Он выхватил пистолет, намереваясь ударить рукояткой по голове старика. То, что произошло дальше, не заняло и трёх секунд. Михаил не просто двигался, он исчез из одной точки и появился в другой. Рефлексы, вбитые на уровне спинного мозга, сработали безупречно. Перехват запястья, хруст кости, короткий удар локтем в челюсть. Бандит даже не успел вскрикнуть, как его пистолет оказался в руке Михаила, а сам он мешком осел на пол, захлёбываясь собственной кровью.
Воронов вскочил, потянувшись к внутреннему карману пальто, но замер. Ствол его собственного охранника теперь смотрел ему прямо в переносицу.
— Сидеть! — скомандовал Михаил. Это был не голос соседа. Это был голос командира группы, отдающего приказ в зоне боевых действий. Голос, которому невозможно было не подчиниться.
Воронов медленно опустился обратно на край стола. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Он впервые за много лет почувствовал то, что чувствовали его жертвы — первобытный, леденящий ужас перед силой, которую нельзя купить или запугать.
— Ты… ты не посмеешь, — прохрипел Воронов. — На улице мои люди. Весь город под моим контролем. Тебя сотрут в порошок.
— Город под контролем? — Михаил усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Вы построили свой замок на песке и чужих слезах. Вы думали, что если у вас есть деньги и связи, то законы физики и чести на вас не распространяются. Но есть один закон, который работает всегда. Закон возмездия.
Михаил подошёл к окну, не сводя глаз с Воронова.
— Твои люди внизу? — Он бросил взгляд во двор. — Те двое, что курят у машины, они уже мертвы. Просто ещё не знают об этом. Мои старые друзья, они не любят, когда обижают своих. Вы ведь думали, что я один, что у меня никого не осталось.
Воронов сглотнул. В его глазах промелькнуло осознание. Он вспомнил, что ГРУ — это не просто аббревиатура, это братство, которое не забывает и не прощает.
— Что ты хочешь? — голос полковника дрожал. — Деньги? У меня есть доступ к счетам. Я дам тебе столько, что ты уедешь в любую точку мира. Ты будешь жить как король.
Михаил посмотрел на него с искренним сожалением.
— Ты так ничего и не понял, Воронов. Ты меряешь всё деньгами. Но сколько стоят слёзы матери того парня, которого вы подставили вместо себя? Сколько стоят десять лет моей жизни? Сколько стоит страх бабы Зины, которая боится выйти в собственный двор?
Михаил подошёл вплотную к Воронову. Тот вжался в стол, пытаясь отстраниться от холодной стали пистолета.
— Сегодня не будет суда присяжных, — тихо произнёс Михаил. — Сегодня будет приговор. По законам военного времени. Ты пришёл в мой дом с намерением убить. Ты принёс сюда свою грязь. Теперь ты в ней и утонешь.
Михаил достал из кармана старую кассету.
— Здесь записи ваших разговоров. Граф был болтлив, когда я ломал ему пальцы. Он рассказал всё. О схемах, об убийствах, о том, кто и сколько получал за крышу. Это копия. Оригинал уже на пути в Москву, в Управление собственной безопасности. Но они приедут завтра.
— А сегодня? — Воронов задрожал. Он понял, что его империя рушится. Всё, что он строил годами на лжи и насилии, рассыпалось от одного прикосновения человека, которого он считал вешью.
— Сегодня у нас с тобой личный счёт, — отрезал Михаил.
— Пожалуйста, Михаил Сергеевич, — он перешёл на официальный тон, пытаясь воззвать к человечности. — Мы ведь офицеры.
— Офицер здесь только один, — отрезал Михаил. — А ты, крыса в погонах.
Михаил схватил Воронова за воротник и потащил к двери. Тот пытался сопротивляться, но хватка Михаила была как стальной капкан. Они вышли на лестничную клетку. В подъезде пахло сыростью и безнадёжностью. Но для Михаила этот запах сейчас был запахом очищения.
Они спустились вниз. У подъезда действительно стояли те двое, но они не шевелились. Они лежали лицом в снегу, а над ними стояли две тени в камуфляже без опознавательных знаков. Старые сослуживцы Михаила, те, кто не побоялся прийти на зов своего командира.
— Командир, всё чисто, — коротко доложил один из них, поправляя маску.
Михаил кивнул. Он вывел Воронова на середину двора. Жильцы дома начали приникать к окнам. Баба Зина, кутаясь в платок, смотрела с балкона третьего этажа. Люди видели, как тот, кого они боялись, теперь стоял на коленях в грязи перед тем, кого они презирали.
— Смотри, Воронов! — Михаил указал на окна дома. — Это те, кого ты грабил. Те, чью жизнь ты превратил в кошмар. Видишь их глаза? В них нет жалости, в них только ожидание справедливости.
Михаил поднял пистолет. Воронов зажмурился, из его горла вырвался жалкий всхлип. Он ждал пули, он ждал конца. Но выстрела не последовало. Михаил убрал оружие и посмотрел на своих бойцов.
— Свяжите их, отвезите к зданию прокуратуры, примотайте скотчем к столбу и кассету приклейте на грудь Воронову. Пусть страна посмотрит на своего героя до того, как его заберут те, кто приедет из Москвы. Это будет похуже пули. Это будет позор, который он не смоет до конца своих дней.
Бойцы молча принялись за работу. Воронова и его уцелевших подручных потащили к машинам. Во дворе снова воцарилась тишина, но теперь это была другая тишина. Прозрачная, лёгкая, предвещающая очищение.
Михаил остался стоять один посреди двора. Снег медленно падал на его седые волосы, на его старую куртку. Он чувствовал невероятную усталость. Десять лет тюрьмы и одна ночь войны выжали из него все силы. Он поднял голову и посмотрел на окна своего дома. Баба Зина помахала ему рукой, в других окнах тоже начали зажигаться огни. Люди больше не прятались. Они открывали форточки, впуская свежий утренний воздух.
Михаил знал, что это ещё не конец, что система будет сопротивляться, что у Воронова найдутся защитники. Но он также знал, что сегодня он вернул себе не просто квартиру, он вернул себе право называться человеком. Он вернул достоинство целому району.
Он медленно пошёл к своему подъезду. Каждый шаг давался с трудом, раны прошлого ныли, напоминая о себе. Но его спина была прямой. Подойдя к своей двери, он увидел на коврике маленький букетик засохших цветов и записку, написанную неровным почерком: «Спасибо, сынок. Мы знали, что ты вернёшься».
Михаил прислонился лбом к холодной стене. Слеза, первая за многие годы, скатилась по его щеке, исчезая в густой щетине. Он был дома. По-настоящему дома.
Город просыпался. Начинался новый день. День, в котором больше не было места Графу и Воронову, но в котором навсегда останется легенда о старом майоре, который вышел из тени, чтобы принести свет.
Михаил закрыл дверь, щёлкнул засов. В квартире было тихо, но эта тишина больше не давила, она баюкала. Он лёг на старый диван, не раздеваясь, и впервые за десять лет уснул спокойным, глубоким сном человека, который выполнил свой последний приказ. Приказ собственной совести.
А на улице продолжал падать снег, укрывая город белым саваном, смывая следы ночной битвы, оставляя лишь чистоту и надежду. Суд состоялся. Приговор был приведён в исполнение. И небо над Россией, казалось, стало чуточку выше.