Я смотрела, как Валентина Петровна, моя бывшая свекровь, плачет в приёмной нотариуса. Настоящие слёзы — не те крокодильи, которыми она манипулировала сыном двадцать лет назад. В руках у неё дрожало завещание её покойной сестры. Всё имущество — трёхкомнатная квартира в центре Москвы и счёт в швейцарском банке — переходило Ольге Сергеевне Мироновой. То есть мне. Той самой нищенке, которую она не пустила в семью.
— Это подделка! — всхлипывала она. — Оля что-то подстроила! Тётя Рая не могла...
Нотариус устало поправил очки:
— Все документы в порядке. Завещание составлено два года назад, при свидетелях.
А началось всё двадцать лет назад...
— Избавься от ребёнка и забудь мой номер. Мать сказала — нищенку в семью не пустит, — бросил он Оле, глядя мимо её живота.
Я стояла в коридоре женской консультации, прижимая к себе обменную карту. Восьмая неделя. Токсикоз выворачивал наизнанку каждое утро, но я была счастлива. Мы с Андреем встречались три года, жили вместе последний год в съёмной однушке на окраине. Я работала медсестрой в районной поликлинике, он — менеджером в фирме своей матери.
— Андрюш, но мы же... ты сам говорил, что хочешь детей...
— Это было до того, как мать проверила твою родню, — он наконец посмотрел мне в глаза. Холодно, как на незнакомку. — Отец-алкоголик, мать уборщица. Бабка твоя в психушке померла. Какие гены ты моему ребёнку передашь?
Меня качнуло. Пришлось опереться о стену.
— Папа выпивал после того, как потерял работу... А бабушка просто была старенькая, у неё деменция началась...
— Оля, не усложняй. Мать уже невесту присмотрела. Дочка их партнёров по бизнесу. МГУ закончила, три языка. Свадьба через два месяца.
— Но я беременна от тебя!
— Докажи, — усмехнулся он. — Мы не расписаны. Совместного имущества нет. Ты в квартире не прописана. Кто поверит медсестре с зарплатой в двадцать тысяч?
Валентина Петровна появилась через неделю. Я как раз собирала вещи из андреевской квартиры — хозяйка дала три дня на выезд.
— Сколько? — спросила она с порога, брезгливо оглядывая мои коробки.
— Что?
— Не прикидывайся дурочкой. Сколько ты хочешь за аборт и молчание?
Я выпрямилась, отложив в сторону стопку книг:
— А если я рожу и подам на алименты?
Она рассмеялась:
— Милочка, у меня лучшие адвокаты города. Мы докажем, что ты спала с кем попало. Что ребёнок не от Андрея. Что ты шантажистка, решившая нажиться на успешной семье. У тебя даже на адвоката денег не хватит.
— У меня есть наши фото, переписка...
— Фотошоп. Поддельные аккаунты. Девочка, я двадцать лет бизнесом занимаюсь. Думаешь, ты первая такая умная?
Я молчала, обнимая себя за плечи. В животе уже жил мой малыш. Размером с фасолинку, но уже с бьющимся сердечком.
— Сто тысяч, — сказала Валентина Петровна. — Наличными. Справку об аборте покажешь — получишь деньги.
— А если откажусь?
— Тогда я сделаю так, что тебя уволят из поликлиники. Слух пущу, что ты наркотики пациентам воровала. У меня там главврач — хороший друг. И квартиру ты больше в этом городе не снимешь. И работу не найдёшь. Я везде дотянусь, поняла? Выбирай: или деньги и нормальная жизнь, или нищета с выблядком на руках.
Она достала из сумочки конверт, положила на стол:
— Даю неделю на размышления. Потом предложение теряет силу.
Я не стала делать аб.орт. Уехала к маминой двоюродной сестре в Тверь, устроилась в местную больницу. Родила дочку — Машеньку. Светлые андреевские волосы и мои зелёные глаза. Первые годы было адски тяжело. Детский сад, подработки, бессонные ночи. Но я справлялась.
А потом случилось чудо. В больницу привезли пожилую женщину после инсульта. Раиса Петровна Климова. Родная сестра Валентины Петровны, о которой та предпочитала не распространяться.
— Оленька, миленькая, водички, — просила она слабым голосом.
Я ухаживала за ней три месяца. Кормила с ложечки, делала массаж, читала вслух. Другие медсёстры удивлялись — родственники к ней почти не ходили. Только племянница из Москвы раз в месяц заглядывала на пятнадцать минут.
— Валюша стесняется меня, — грустно улыбалась Раиса Петровна. — Я же простая учительница была. Всю жизнь в провинции. А она теперь бизнес-леди, в высшем обществе вращается. Срамота я для неё.
Постепенно она восстановилась, начала ходить. И однажды, когда я привела Машу в больницу — некуда было деть, садик закрыли на карантин — Раиса Петровна вдруг спросила:
— Это твоя дочка? Какая красавица! На кого похожа?
Маша залезла к ней на кровать, начала показывать рисунки из садика. Раиса Петровна гладила её по светлым кудряшкам и вдруг замерла:
— Господи... Она же вылитый Андрюша в детстве!
Я похолодела.
— Вы знаете Андрея Романова?
— Это мой внучатый племянник. Сын Валюши. Оля, это... это его дочь?
Я не стала врать. Рассказала всё. Про ультиматум, про угрозы, про побег в Тверь. Раиса Петровна слушала и плакала.
— Валюшка всегда такой была. Жёсткой, расчётливой. Отца своего в дом престарелых сдала, когда он невыгодным стал. Меня стыдится. А ведь я её на ноги поставила после того, как родители погибли. Свою молодость на неё потратила... — она взяла меня за руку. — Оленька, а ты знаешь, что у меня квартира в Москве есть? И счёт в Швейцарии от покойного мужа?
— Валентина Петровна говорила, что вы в коммуналке живёте...
Раиса Петровна горько усмехнулась:
— Конечно. Так ей выгоднее. Бедная тётка, которой можно копейки кидать и чувствовать себя благодетельницей. Она даже не знает, что муж мой был швейцарским подданным. И что я миллионы унаследовала.
Следующие два года мы с Раисой Петровной стали настоящей семьёй. Она переехала жить ко мне, помогала с Машей. А потом тихо ушла во сне. За неделю до смерти вызвала нотариуса.
— Я хочу, чтобы моя правнучка ни в чём не нуждалась, — сказала она. — И чтобы Валюша узнала, каково это — быть нищенкой.
— Это не может быть правдой! — Валентина Петровна трясла завещанием перед нотариусом. — Какая-то медсестра из Твери не может получить наследство моей тёти!
— Почему же? — спокойно ответил нотариус. — Раиса Петровна была в здравом уме. Все медицинские справки есть. Она имела право распоряжаться своим имуществом.
— Но я же единственная родственница!
— В завещании указана причина. Цитирую: "Племяннице моей Валентине Романовой не оставляю ничего, так как она имеет достаточно средств и всегда подчёркивала, что не нуждается в наследстве нищей родственницы".
Я встала, застегнула пальто:
— Кстати, Валентина Петровна. Моя дочь Мария — единственная правнучка Раисы Петровны. Если хотите видеть продолжение рода, знаете мой телефон. Хотя... — я посмотрела ей прямо в глаза, — вряд ли я пущу в семью женщину, которая называла мою дочь выблядком.
Выходя из конторы, я услышала, как она кричит:
— Андрей! Андрей должен подать на установление отцовства! Тогда ребёнок будет нашей наследницей!
Нотариус устало вздохнул:
— Мадам, девочка носит фамилию матери. Отцовство не установлено. А для генетической экспертизы нужно согласие матери. Которая, как я понимаю, его не даст.
— Но она же шантажирует нас ребёнком!
— Простите, но это вы двадцать лет назад заставили её уехать из города, угрожая лишить работы.
Я улыбнулась, выходя на улицу. Где-то там, наверху, Раиса Петровна наверняка тоже улыбалась. Справедливость восторжествовала самым неожиданным образом. Нищенка унаследовала всё, а бизнес-леди осталась ни с чем. Вернее, с тем, что сама когда-то предлагала — со стотысячным конвертом, который я отправила ей почтой с запиской: "На похороны тёти. От нищенки".
Маша ждала меня в машине — не в старой девятке, а в новеньком кроссовере. У неё теперь будет всё: лучшее образование, возможности, о которых я не смела мечтать. А главное — она будет знать, что её мама не продалась. Не сдалась. И в конце концов победила.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Оля? Это Андрей. Мама сказала... Может, встретимся? Поговорим о дочери?
Я нажала отбой и заблокировала номер. Двадцать лет назад он велел мне забыть его телефон. Что ж, иногда жизнь возвращает нам наши же слова. С процентами.