Произошло это событие лет десять назад, но запомнила я его на всю жизнь. Меня и сейчас бросает в дрожь, как только вспомню ту августовскую ночь. Хотя, если честно, я о ней и не забывала ни на день.
Мы с мужем и младшим сыном живём в большом селе. Место у нас красивое, привольное, но жизнь тут течёт размеренно, без городской суеты. Старший сын давно в городе, женился, хорошую работу нашёл, приезжает только на большие праздники. А младшенький, Олежка, пока с нами. Школу заканчивает, последний класс. Хотелось бы, чтобы и дальше с нами жил, поступал бы в наш сельскохозяйственный техникум, но там уж как получится. В селе сейчас молодёжь не задерживается, всё в город норовят, за огнями.
Однажды, в середине августа, Олег решил съездить к другу в гости. У Сергея был день рождения, семнадцать лет, но он его не отмечал, родители уехали по делам, и парень должен был сидеть дома один. Вот мой сын и решил преподнести товарищу сюрприз, как-то скрасить для него этот день. Купил в нашем маленьком магазинчике блокнот с крутой машинкой на обложке и большую шоколадку, завернул всё в пакет и закинул в рюкзак.
Село, где жил именинник, находится в семи километрах от нашего. Не так и далеко, каких-то пятнадцать-двадцать минут на машине, но часть дороги пролегает через густой старый лес. Там редко кого можно увидеть – место глухое и безлюдное. Мы туда часто ходили по грибы, всей семьёй, и днём там вполне спокойно, даже красиво: сосны высокие, воздух смолистый. Но в одиночку, да ещё в сумерках, никто туда не отправлялся. Как-то страшновато было, не по себе. Говорили старики, что в войну там партизаны от немцев прятались и много народу погибло, но кто ж теперь разберёт, что там было на самом деле.
Утром сын вскочил рано, хотя мог бы и поспать. Быстро перекусил, сел на велосипед, закинул на спину рюкзак и, бросив мне: «Мама, я уехал! К вечеру буду!», собрался было быстро закрутить педалями.
Я вышла за ним на крыльцо. Утро было тёплое, ласковое, солнце только поднималось. Олег уже открывал калитку, такой родной, долговязый, в своей любимой синей футболке. И вдруг что-то во мне ёкнуло. Не больно, а так, тревожно, будто птица забилась внутри.
– Олежка, – окликнула я его. – Пожалуйста, будь осторожнее на дороге. И до темна не задерживайся, слышишь?
Он обернулся, усмехнулся той беззаботной усмешкой, от которой у матери всегда щемит сердце.
– Мам, ну не волнуйся ты так, – сказал он снисходительно, как говорят с маленькими детьми, которые не понимают очевидных вещей. – Я же не маленький, шестнадцать уже! Всё будет хорошо! Пока-пока!
– Я серьёзно! – крикнула я вдогонку. – В лесу будь внимательней!
– Да ладно, мам! – донеслось уже издалека. – Я этот лес как свои пять пальцев знаю!
Его фигура на железном коне удалялась от меня всё дальше и дальше, запылила по просёлочной дороге. Солнце играло в спицах колёс. Не знаю почему, но моё сердце вдруг забилось так тревожно, так гулко, что я, не отдавая себе отчёта, спешно подняла руку и трижды перекрестила удаляющегося сына. Шептала одними губами: «Господи, спаси и сохрани его. Сохрани и помилуй».
И тут же самой себе стало неловко. Глупости какие, подумала я. День вон какой ясный, дорога прямая, нечего себя накручивать. А внутри голос шептал другое: «Сколько бы тебе ни было лет, сынок, хоть шестнадцать, хоть сорок, для меня ты навсегда останешься ребёнком. И всегда я буду за тебя переживать».
Я вздохнула, постояла ещё немного, глядя на пустую дорогу, и пошла в дом доделывать свои дела.
День тянулся медленно, как всегда бывает, когда ждёшь вечера. Я перестирала бельё, навела порядок в комнатах, сварила мужу обед, который он должен был взять с собой на ночную смену. Муж у меня работает на местной ферме, график у него тяжёлый: день отработал, потом ночь, потом два выходных. Сегодня как раз выпадала ночная смена.
После обеда я выглянула в окно и обратила внимание на небо. Утром оно было чистым, без единого облачка. А теперь, ближе к трём часам, на нём стали появляться редкие тучи. Сначала лёгкие, будто перья, потом всё тяжелее, темнее. К пяти часам вечера небо будто затянуло тёмным серо-фиолетовым одеялом. Воздух стал каким-то плотным, душным, даже птицы притихли.
Я забеспокоилась. Подошла к телефону, набрала Олега. Он ответил не сразу.
– Олег, ты как там? – спросила я. – Поздравил Серёжу?
– Ага, мам, всё отлично, – голос у него был весёлый, довольный. – Сидим, в приставку рубимся. А что?
– Погода портится, – сказала я. – Гроза собирается. Ты это... может, не рискуй ехать домой в такую погоду? Переночуй лучше у товарища. Серёжины родители не против?
В трубке повисла пауза. Я слышала, как Олег о чём-то тихо переговаривается с другом.
– Мам, слушай, – вернулся он. – Серега говорит, ночуй, конечно. Но мне завтра нужно в город, у нас соревнования, ты что, забыла? Мы же говорили. А отсюда я не успею, рано утром автобуса нет, а на велике пилить долго. Да и собраться ещё нужно, форма дома осталась.
– Олеж, ну может, успеешь утром? – почти умоляла я.
– Мам, да ты не переживай! – бодро отрезал он. – От Сереги уеду, когда всё утихнет. Обычно гроза долго не бывает. Прогремит и уйдёт. Я как стемнеет, так сразу выдвинусь. Не маленький.
Скрепя сердце, я согласилась. Он прав, взрослый уже. И логика в его словах была. Обычно такие летние грозы и правда быстро проходят.
Я села у окна и стала ждать. И гроза не заставила себя долго ждать. Сначала вверху что-то глухо дрогнуло, прокатилось по небу. Потом блеснуло, ярко, ослепительно, на миг сделав всё вокруг белым. А следом грянуло так, что стёкла задрожали. И тут же на землю прозрачной стеной обрушился ливень. Он не просто лил, он хлестал, заливая окна, барабаня по крыше, заглушая все звуки.
Я смотрела на эту стену воды и молилась про себя, чтобы гроза поскорее кончилась и чтобы Олег не вздумал ехать, пока она не утихнет. Муж уже ушёл на смену, переждав самый пик, надев плащ и резиновые сапоги. В доме стало тихо и пусто, только дождь колотил по стёклам.
Минут через сорок дождь стал стихать. Сначала перестало греметь, потом молнии засверкали где-то далеко-далеко. Ливень превратился в мелкую морось. Небо на западе посветлело.
И сразу зазвонил мой мобильный.
– Мам, всё, я выезжаю! – голос Олега звучал так, будто он совершает подвиг. – Серега дал мне плащ, резиновые сапоги, они мне великоваты, но ничего, и фонарик свой карманный сунул. Так что я в полной экипировке. Скоро буду дома!
– Осторожнее только, – сказала я. – На дорогах грязно, скользко. Не гони.
– Всё будет чики-пуки, мамуль! Жди! – и он отключился.
Я вышла на крыльцо. После обильного дождя на землю опустилась ощутимая прохлада. Пахло мокрой травой и землёй. Где-то далеко, на краю неба, ещё ворчал гром. Дождь едва моросил, мелкий, как пыль. Но тьма навалилась на землю такая, что хоть глаз выколи. Ни огонька, ни звёздочки. Тучи затянули всё небо плотным слоем.
Я поёжилась, обхватила себя руками. Тревога, которая отпустила было на время разговора с сыном, вернулась с новой силой. Я вернулась в комнату, включила свет, взяла книгу с полки. Хотела почитать, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Да где там! Строчки прыгали перед глазами, смысл ускользал. В голове было только одно: «Как он там? Совершенно один, в этой непроглядной темноте... Велосипед, наверное, буксует в грязи... Не заблудился бы!.. Не дай бог, снова ливень начнётся...»
Время, казалось, стало резиновым и тянулось бесконечно долго. Я смотрела на часы. Прошло двадцать минут. Тридцать. Сорок. Он должен был уже быть на полпути, лесом. Я подходила к окну, всматривалась в темноту, прислушивалась к каждому шороху. Где-то залаяла собака, проехала машина, стихло. Тишина. Только капает с крыши.
Нервы были натянуты, как струны. Я не выдержала, схватила телефон и набрала Олега. Гудок, второй, третий... Сброс. Ещё раз. Долгие гудки. Сердце ухнуло вниз.
Наконец, щелчок, шум, далёкий голос:
– Мама...
Это был его голос, но чужой, какой-то погасший, испуганный. Я даже не узнала его сначала.
– Олежка, сынок, ты где?! – закричала я в трубку, чувствуя, как страх ледяными пальцами сжимает горло. – Ты почему так долго не отвечал?
– Мама, я в лесу, – услышала я тихий, растерянный голос. – Ничего не понимаю... Удивительно всё как-то... Этот лес должен был давно закончиться. Я еду, еду, уже больше часа плутаю. Сначала всё нормально было, а потом... потом я словно в какой-то круг попал. Выезжаю на поляну, где большой поваленный дуб, объезжаю его, еду дальше. И через какое-то время снова на эту же поляну выезжаю. И так уже третий раз. Похоже, кружу и кружу по замкнутому кругу.
– Олеженька... – прошептала я.
– Чертовщина какая-то, – продолжил он, и в голосе его послышались панические нотки. – Поляна эта – словно зачарованная. Я думал, показалось, фонариком светил – нет, точно тот же дуб. Уже ни зги не видно, только фара от велосипеда и Серегин фонарик дают немного света, но я экономлю заряд, боюсь, что сядут. Мама, я не знаю, что делать...
Я слушала его и чувствовала, как ноги мои становятся ватными, а в голове шумит. Я готова была бежать, лететь к нему, но на чем и куда? В этой непроглядной тьме я даже за огород не выйду, не то что в лес. Муж на смене, машина у нас старая, в такую грязь она и не заведётся, да и какая машина, когда дорогу развезло.
Я смотрела на икону «Вседержитель», что висела в углу нашей спальни, смотрела на строгий лик и молилась про себя так, как не молилась уже много лет: «Господи, помоги! Помоги, милосердный! Ты всё можешь! Спаси моего мальчика, выведи его из этого страшного места!»
И тут меня осенило. «Отче наш». Самая главная молитва. Та, которую даже неверующие знают. Олежка знал её с четырёх лет, я сама учила. По праздникам, бывало, в церковь водила, хоть и редко. Дети в Бога не особо верят, но слова эти в памяти остались.
Я снова набрала сына.
– Сынок, – заговорила я как можно спокойнее, хотя голос дрожал. – Слушай меня внимательно. Ты помнишь молитву «Отче наш»? Ту, которой я тебя учила?
В трубке повисла тишина. Потом тихое:
– Помню, мам. А зачем?
– Сынок, прочитай её. Пожалуйста. Вслух прочитай. Или про себя, как хочешь. Просто прочитай.
– Мам, ну какая молитва... – начал было он, но голос его сорвался. Он молчал несколько секунд, потом я услышала тяжёлый вздох. – Хорошо, мама... Давай. А то я уже не знаю, что мне делать...
Я прикрыла глаза, вцепилась свободной рукой в край стола и начала говорить в трубку, медленно, раздельно:
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё...
Он подхватил. Тихо, неуверенно сначала, потом твёрже. Мы говорили с ним в унисон, разделённые многими километрами и непроглядной лесной тьмой. Я – у иконы в тёплом доме, он – на холодной, размытой дороге, окружённый чёрными деревьями.
– Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе...
Мы прочитали молитву один раз. Потом я сказала: «Ещё раз». И мы начали снова. На втором круге я услышала, как голос сына изменился. В нём появилось удивление, какое-то замешательство, но не испуганное, а скорее изумлённое.
– Мама... – перебил он меня вдруг.
– Что? – я замерла.
– Ой, мама... Ты не поверишь... Я посветил фонариком, просто так, перед собой, и увидел... Мотылёк. Ко мне мотылёк подлетел. Маленький такой, с белыми крылышками. Они блестят под светом фонарика, прямо светятся... Красивый. Летает рядом со мной, вокруг фонаря кружит. И меня совсем не боится. Странно, ночью же мотыльки не летают, спят они... А этот летает.
У меня перехватило дыхание. Мотылёк. Ночью, после дождя.
– Олежка, – выдохнула я, повинуясь какому-то внутреннему толчку, чувству, которое невозможно объяснить. – Иди за ним. Слышишь? Иди за этим мотыльком. И ничего не бойся.
– Что? – не понял он. – Идти за мотыльком? Мам, он же маленький, куда он...
– Иди, сынок! – закричала я почти. – Иди за ним, прошу тебя!
Он помолчал, потом сказал удивлённо:
– Он... он правда полетел куда-то. Не улетает, а как будто зовёт. Ладно, мам, я иду. Я иду за...
– Олег! Олег! – закричала я.
В трубке было тихо. Потом раздались короткие гудки. Связь оборвалась.
Я нажимала вызов снова и снова. Телефон равнодушно сообщал, что абонент недоступен. Я поняла: у него сел телефон. Или Серегин фонарик, и он не может зарядить? Не важно. Он остался один. В лесу. С мотыльком.
Я опустилась в кресло, не отводя взгляда от иконы. Сжимала в руках замолчавший телефон и ждала. Время перестало существовать. Я не знала, прошло пять минут или пять часов. Тишина давила на уши. Ночь за окном была непроглядной. И только тусклый свет лампадки перед иконой теплился в углу, как маленький маяк в бескрайнем море тьмы.
Я не помню, сколько просидела в кресле, вцепившись в замолчавший телефон. Может, минуту, может, час. В голове было пусто и одновременно оглушительно шумно от собственных мыслей. Я смотрела на тёмный экран и уговаривала его загореться. Но он молчал.
Я встала, подошла к окну. За ним была непроглядная чернота. Ни фонарей, ни огоньков в домах соседей – все уже спали. Только наша лампадка теплилась за моей спиной, да где-то далеко, на краю села, мигала одинокая лампочка на столбе. Я прижалась лбом к холодному стеклу и вслушалась в тишину. Ни звука. Даже собаки не лаяли. Будто всё живое затаилось в ожидании.
Я снова набрала Олега. Длинные гудки, потом щелчок и механический голос, говоривший, что абонент временно недоступен. Я сбрасывала и набирала снова. Десять раз, двадцать. Один раз показалось, что пошли гудки, но потом опять обрыв. Я готова была разбить телефон об стену от бессилия.
Господи, думала я, ну почему я не настояла, чтобы он остался? Почему отпустила? Какие соревнования, какая разница? Живой бы был, вот что главное. А теперь сиди тут и гадай, где он, что с ним.
Я отошла от окна, снова опустилась в кресло. Посмотрела на икону. Лик Христа был строг и печален. Я сложила руки и зашептала, уже не подбирая слов, просто мольбу, которая сама лилась из сердца:
– Господи, помоги ему. Выведи его. Ты видишь, он же хороший мальчик, не злой, не глупый. Просто молодой ещё, просто жизни не знает. Сохрани его, спаси. Я всё сделаю, я свечку поставлю, я в церковь схожу, только пусть живой будет. Пожалуйста...
Я говорила и говорила, а сама краем уха слушала тишину за окном. Ни шагов, ни шороха шин. Только ветер иногда пробегал по крыше, и тогда мне казалось, что кто-то ходит вокруг дома.
Телефон на коленях вдруг завибрировал. Я подскочила, едва не уронив его на пол. Экран светился. Номер Олега.
– Алло! Олег! – закричала я, прижимая трубку к уху так сильно, что заболело.
– Мама... – голос был тихий, прерывистый, как будто он задыхался. – Мама, я не знаю, что делать. Я совсем запутался.
– Сынок, ты где? Ты выбрался? – я затаила дыхание.
– Нет, мам. Я всё там же. В лесу. – он говорил с остановками, будто собирался с мыслями. – Я пошёл за мотыльком, как ты сказала. Он летел, я за ним. Светил фонариком, чтобы не потерять его из виду. И знаешь... Он вывел меня с той поляны. Я правда ушёл от того поваленного дуба.
– Ну слава тебе Господи! – выдохнула я. – Так ты езжай дальше, выезжай на дорогу...
– Мама, я не могу, – перебил он меня. В голосе его послышались слёзы. Он не плакал, но был близок к этому. – Я ушёл от той поляны, попал на другую дорогу, вроде знакомая, я обрадовался, поехал быстрее. И через десять минут... снова этот дуб. Я опять на ту же поляну вернулся. Тот же дуб, та же куча веток рядом. Понимаешь? Я по кругу хожу. Мотылёк улетел. Когда я на поляну выехал, его уже не было. Я светил везде – нету. И теперь я даже не знаю, в какую сторону ехать. Везде одинаково.
У меня сердце оборвалось. Я представила его там, одного, в темноте, среди мокрых деревьев. Велосипед, наверное, вязнет в грязи, сам он устал, замёрз, напуган до смерти.
– Олеженька, ты только не паникуй, – сказала я как можно спокойнее, хотя у самой голос дрожал. – Ты стой на месте. Не надо никуда ехать, если не уверен. Просто постой, отдышись.
– Я стою, – ответил он. – Я уже давно стою. Фонарик я выключил, чтобы заряд беречь. Включу, только если поеду. Мам, тут темно так... Я никогда не думал, что в лесу может быть так темно. Даже неба не видно, тучи. И тихо. Очень тихо. Только сердце стучит.
Я слушала его и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Сын мой, кровиночка моя, стоит один в ночном лесу, в этой жуткой тишине, и не знает, куда идти.
– А ты попробуй... – начала я, но он перебил.
– Мам, тут ещё вот что, – голос его стал тише, почти шёпотом. – Мне кажется, тут кто-то есть. Не рядом, а так... за деревьями. Я чувствую взгляд. Всё время, пока я здесь кружу, мне кажется, что за мной кто-то смотрит. Я сначала думал, показалось, нервы. А теперь... Я сейчас фонарик выключил и стою в темноте, и я чувствую это очень сильно. Кто-то смотрит. Не двигается, не дышит, просто смотрит. Мам, мне страшно.
У меня кровь застыла в жилах. Я сама всегда чувствовала что-то неладное в этом лесу. Никогда не могла объяснить, но когда мы ходили туда семьёй, я всё время оглядывалась. Будто за нами кто-то наблюдает из глубины. Мы с мужем даже смеялись над этим, говорили, что у меня воображение разыгралось. А теперь Олег говорит то же самое.
– Сынок, не бойся, – зашептала я в трубку. – Это тебе кажется от страха. В лесу всегда так, когда темно, кажется, что за тобой следят. Это деревья, ветки. Ты просто не обращай внимания. Ты лучше молитву читай. Помнишь, мы с тобой читали? Ты читай её про себя, не останавливайся.
– Я читал, – ответил он. – Когда за мотыльком шёл, читал всё время. А потом он улетел, и я перестал. Наверное, зря перестал. Мам, а может, это... может, это леший? Бабка Марфа вон говорила, что в этом лесу леший водится, что он людей кружит. Может, это он меня водит?
– Глупости, – твёрдо сказала я. – Никаких леших нет. Это ты от страха глупости говоришь. Ты читай молитву, она от всего защищает. Читай не переставая. И не думай ни о чём плохом.
– Хорошо, – тихо ответил он. – Я буду читать. А ты... ты не отключайся, ладно? Просто молчи, но будь на линии. Мне так спокойнее.
– Я буду, сынок, я буду, – пообещала я. – Я никуда не уйду. Я здесь, с тобой.
Мы замолчали. Я слышала в трубке его дыхание, иногда шорох – наверное, он переминался с ноги на ногу. Где-то вдалеке, на фоне, мне послышался скрип – то ли дерево, то ли велосипед.
– Мам, – вдруг снова заговорил он. – А который час?
Я глянула на настенные часы. Половина первого ночи.
– Полпервого, – ответила я. – А что?
– Да я просто... Мне кажется, я тут уже целую вечность. А оказывается, всего несколько часов. Как будто время здесь по-другому идёт. Или вообще остановилось.
Я не знала, что ему сказать. В голове лихорадочно работало: что делать, как помочь? Вызвать спасателей? Но что я скажу? Сын в лесу заблудился? А где именно, в каком квадрате? Он сам не знает. В нашем лесу связи почти нет, только на отдельных участках ловит. Искать его вслепую? Да кто поедет ночью в такую грязь? Даже если мужа с работы выдернуть, что он один сделает в этом тёмном лесу?
Я понимала, что помочь может только чудо. Или молитва. И я молилась. Молилась так, как никогда в жизни. Слова сами лились, я даже не задумывалась, что говорю. Просила, умоляла, требовала у Бога спасти моего ребёнка.
– Мам, – голос Олега стал другим. В нём появилось какое-то напряжение. – Мам, мне кажется, или ветер поднимается?
Я прислушалась. За окном было тихо.
– Нет, у нас тихо, – сказала я. – А у тебя?
– Вроде тихо, но деревья будто шевелятся. Или мне кажется. Я сейчас фонарик включу, посмотрю вокруг.
Я услышала щелчок, потом шорох. Олег молчал, видимо, осматривался.
– Нет, ничего, – сказал он наконец. – Всё так же. Деревья, кусты, дорога эта проклятая. Мам, я, наверное, поеду. Не могу больше стоять. Хоть куда-нибудь, лишь бы двигаться. А то замёрзну совсем.
– Не езди, – взмолилась я. – Пожалуйста, не езди. Ты опять на тот же круг попадёшь. Просто стой и молись. Я тебя умоляю, стой на месте.
– Мам, я не могу, – в голосе его слышалась такая тоска, что у меня сердце разрывалось. – Я если буду стоять, с ума сойду. Мне кажется, что этот лес меня сейчас сожрёт. Я лучше поеду. Может, выеду куда-нибудь.
– Олег, не смей! – закричала я. – Стой, я сказала!
Но было поздно. Я услышала, как он завозился, как щёлкнул велосипед – наверное, садился.
– Мам, я поехал, – сказал он. – Куда-нибудь да выеду. Не может же лес быть бесконечным.
– Олег! Олег! – закричала я. – Вернись!
Но он уже не слышал. Или не хотел слышать. В трубке слышался только шорох шин по мокрой земле, его тяжёлое дыхание и звук, похожий на треск сучьев.
– Тут тропка какая-то, – донёсся его голос, будто он говорил сам с собой. – Раньше я её не видел. Попробую поехать. Деревья расступаются... Вроде не та поляна. Дорога шире становится.
Я замерла, боясь дышать, чтобы не пропустить ни звука.
– Мам, – вдруг громко позвал он. – Мам, я вижу свет! Там, впереди, сквозь деревья! Точно свет! Наверное, дорога или дом! Я поехал туда!
У меня сердце подпрыгнуло от радости.
– Сынок, осторожнее! – только и успела крикнуть я.
И тут же раздался звук. Странный, тяжёлый звук, похожий на удар. Потом треск, звон – будто упало что-то металлическое. И тишина.
– Олег! – заорала я в трубку. – Олег! Что случилось? Олег!
Тишина. Ни дыхания, ни шороха.
– Олег, сыночек, ответь! – кричала я, не помня себя.
Прошло несколько секунд, которые показались мне вечностью. Потом я услышала слабый стон.
– Мама... – голос был еле слышный, какой-то угасающий. – Я упал... Корень... не увидел корень... Велосипед... кажется, сломал...
– Ты цел? Ты не ушибся? – затараторила я. – Олег, ты слышишь меня?
– Слышу... – он говорил с трудом. – Ударился сильно... нога... и рука... Голова кружится. Фонарик... где фонарик? Я его уронил... Не вижу ничего...
– Найди фонарик, найди, – умоляла я. – Осторожно, потихоньку пошарь вокруг.
Я слышала шорох, тяжёлое дыхание, потом всхлип.
– Не могу найти... – голос его сорвался на плач. – Мама, я ничего не вижу. Темно. И дождь опять начинается. Мама, мне страшно. Я не хочу тут умирать. Мамочка...
– Не смей так говорить! – закричала я. – Ты не умрёшь, слышишь? Ты будешь жить! Ты сейчас встанешь, найдёшь фонарик и будешь молиться. Читай «Отче наш», читай, не останавливайся. Я с тобой, я здесь, я тоже читаю. Мы вместе. Слышишь? Мы вместе.
– Слышу, – прошептал он. – Мама... Я попробую... Отче наш, Иже еси на небесех... Да святится имя Твое...
Я начала читать вместе с ним. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь ужас, сжимавший горло. Мы читали снова и снова, слова накладывались друг на друга, сливались в одну непрерывную молитву.
– Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...
– Олег, ты слышишь меня? – спрашивала я между словами.
– Слышу... – отвечал он слабо. – Читаю... Дождь сильнее... Холодно...
– Хлеб наш насущный даждь нам днесь... – продолжала я, – и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...
Я не знала, сколько прошло времени. Минуты, часы. Мы читали, и его голос то становился громче, то совсем затихал, так что я боялась, что он теряет сознание.
– И не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго...
– Мама, – вдруг перебил он меня. – Мама, я вижу.
– Что ты видишь? – замерла я.
– Свет. Опять свет. Только он не впереди, а сбоку. Маленький такой, светится. – голос его стал удивлённым, почти спокойным. – Это не фонарик. Это... Это мотылёк. Тот самый. Белый. Он опять прилетел. Сидит на моей руке, крылышками шевелит. И светится. Мама, он правда светится в темноте.
У меня перехватило дыхание. Мотылёк. Тот самый. Вернулся.
– Сынок, – сказала я твёрдо. – Вставай. Бери велосипед, если можешь. И иди за ним. Только за ним. Не сворачивай, не думай, просто иди. Он выведет.
– Я попробую, – ответил он. – Он взлетел... летит не быстро, будто ждёт меня. Мам, я встаю... Велосипед... руль погнулся, но колёса крутятся. Пойду пешком, поведу его. Он летит, я вижу его. Мам, я пошёл.
– Иди, сынок. И молись. Не переставай молиться.
– Молюсь, – ответил он. И я снова услышала тихое: – Отче наш, Иже еси на небесех...
Я прижала трубку к уху и слушала. Слушала его дыхание, шорох его шагов по мокрой земле, его тихую молитву. И свою собственную молитву, которую шептала в такт ему.
– Яко Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.
Вдруг в трубке что-то изменилось. Фон стал другим. Ветер? Нет, не ветер. Какой-то гул. Или шум. Я не могла понять.
– Олег, что там? – спросила я.
Он не ответил. Только дыхание, и шаги, и этот странный шум.
– Олег! – позвала я громче.
– Мама... – голос его звучал растерянно. – Я, кажется, слышу машину. Или мне кажется?
– Какую машину? В лесу? – не поняла я.
– Не знаю. Но шум какой-то. Как будто далеко-далеко мотор гудит. Или это ветер? Мам, а мотылёк... он быстрее полетел. Прямо туда, где шум. Я за ним, я бегом!
– Осторожно, не упади!
Я слышала, как он побежал. Тяжёлое дыхание, хлюпанье грязи под ногами, скрип велосипеда, который он тащил за собой. Шум в трубке нарастал.
– Мама! – закричал он вдруг. – Мама, я вижу дорогу! Настоящую дорогу! Асфальт! И фары! Там машина едет! Я на дороге!
Я зажмурилась от нахлынувшего чувства. Слёзы хлынули из глаз.
– Сынок... – только и могла прошептать я.
– Мам, я вышел! Я на трассе! Тут столб стоит, я его вижу! И номер трассы! Я знаю это место! Это же совсем рядом с нашим поворотом! Мам, я сейчас буду! Я быстро, по асфальту быстро доеду!
– Олег, ты велосипедом сможешь? Может, остановишь машину, попросишь подвезти?
– Не надо, мам, я сам! Я уже еду! Мам, я быстро, я сейчас!
Он говорил, и голос его становился всё бодрее, всё живее. А потом вдруг связь опять оборвалась. Но теперь я не испугалась. Я знала: он выбрался. Он жив. Он едет домой.
Я опустилась в кресло и разрыдалась. Плакала громко, навзрыд, не стесняясь. Плакала от страха, который только что отпустил, от облегчения, от благодарности. Смотрела на икону сквозь слёзы и шептала:
– Спасибо, Господи. Спасибо. Услышал. Спасибо.
В комнате было тихо. Лампадка горела ровным, спокойным светом. За окном всё так же моросил дождь. А я сидела и ждала. Знала, что теперь дождусь. Знала, что через полчаса, через час, но он войдёт в эту дверь. Живой. Мой мальчик.
Я встала, подошла к окну, отодвинула занавеску. На улице было всё так же темно, но мне уже не казалось, что эта тьма враждебна. Я смотрела в ту сторону, откуда должна была показаться дорога, и ждала. И сердце моё билось ровно и спокойно, впервые за эту долгую, бесконечную ночь.
Я сидела в кресле и смотрела на часы. Стрелки ползли медленно, как в тягучем сне. Прошло десять минут после того, как оборвалась связь. Пятнадцать. Двадцать. Я считала минуты, но они тянулись бесконечно. За окном по-прежнему моросил дождь, и этот тихий шелест успокаивал и тревожил одновременно.
Телефон молчал. Я положила его на колени, боясь даже пошевелиться, чтобы ненароком не пропустить звонок. В голове прокручивались последние слова Олега: «Я на дороге! Я сейчас буду!» Я верила им и не верила. Слишком часто за эту ночь надежда сменялась отчаянием.
Я закрыла глаза и вдруг явственно, будто наяву, увидела эту картину: Олег стоит на краю леса, сжимая в руке погнутый велосипед, и смотрит на убегающую вдаль асфальтовую ленту. А рядом с ним кружит тот самый мотылёк. Белый, светящийся в темноте, похожий на маленький живой огонёк. И от этого видения стало тепло и спокойно, как будто кто-то невидимый накрыл меня тёплым одеялом.
Я не знаю, сколько просидела с закрытыми глазами. Может, минуту, может, полчаса. Очнулась оттого, что затекла шея. Открыла глаза – в комнате всё так же горела лампадка, за окном серел рассвет. И тишина. Телефон на коленях молчал.
Я посмотрела на часы. Половина пятого утра. Олега нет уже почти три часа с того момента, как он сказал, что выехал на трассу. Три часа. От нашего поворота до дома на велосипеде по асфальту – двадцать минут, от силы полчаса, если не спешить. Где же он?
Сердце снова забилось тревожно. Я вскочила, подошла к окну, вгляделась в серую утреннюю муть. Дорога была пуста. Только мокрые кусты вдоль забора и лужи на асфальте.
Я набрала Олега. Длинные гудки, потом механический голос: абонент недоступен. Снова и снова – одно и то же. Я заметалась по комнате, не зная, что делать. Мысли лезли в голову одна страшнее другой: может, он упал, разбился, лежит где-нибудь в кювете? Может, его машина сбила? Может, он потерял сознание от удара?
Я схватила телефон, чтобы звонить мужу, вытаскивать его с работы, пусть ищет, пусть едет по трассе, пусть поднимает всех на ноги. И в этот момент за окном тихо скрипнула калитка.
Я замерла. Прислушалась. Тишина. Показалось? Нет, снова скрип, и звук шагов по мокрой дорожке. Тяжёлых, шаркающих шагов.
Я бросилась к двери, рванула её на себя и выскочила на крыльцо.
Рассвет только начинался. Серое небо, серая земля, серые дома вдалеке. И на фоне этой серости – фигура. Олег стоял посреди двора, держась за руль велосипеда, и смотрел на меня. Велосипед был погнут, переднее колесо кривое, багажник оторван и болтается на одной тяге. Сам Олег – бледный, грязный, с разбитой губой и огромной ссадиной на скуле. Одежда мокрая, в грязи, на лбу запёкшаяся кровь.
Но он стоял. Стоял на ногах. Живой.
– Олежка! – закричала я и бросилась к нему, чуть не упав на мокрых ступеньках.
Я обхватила его, прижала к себе, чувствуя, как дрожит его худое тело, как колотится сердце. Он был холодный, как лёд, и мокрый насквозь. Я целовала его грязные волосы, его щёки, его разбитую губу и плакала. Плакала навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь.
– Сыночек, родной мой, живой, живой, слава тебе Господи, – бормотала я сквозь слёзы. – Какое счастье, какое счастье...
– Мам, ну ты чего... – попытался он улыбнуться разбитыми губами. – Я же сказал, что буду. Вот он я.
– Три часа, – всхлипывала я. – Три часа прошло, как ты сказал, что на трассе. Я уже думала... думала...
– Три часа? – переспросил он удивлённо. – Не может быть. Я же быстро ехал. Минут двадцать, не больше.
Я отстранилась, посмотрела на него. Глаза у него были странные – расширенные зрачки, растерянный взгляд.
– Пойдём в дом, – сказала я решительно. – Быстро в дом. Ты весь мокрый, замёрзший, тебя отогревать надо.
Я подхватила велосипед, прислонила его к стене сарая, и мы пошли в дом. Олег шёл медленно, прихрамывая на правую ногу. В сенях он остановился, опёрся рукой о косяк.
– Мам, я сейчас упаду, – сказал он тихо. – Ноги не держат.
Я подхватила его под руку, помогла дойти до комнаты, усадила в кресло, то самое, в котором просидела всю ночь. Он откинулся на спинку и закрыл глаза. Я бросилась в ванную, включила горячую воду, схватила полотенце, чистое бельё.
– Раздевайся, – скомандовала я, вернувшись. – Всё мокрое снимай, давай.
Олег послушно стянул с себя куртку, футболку. Я ахнула – всё плечо и рука были в огромных кровоподтёках, ссадинах. Я смачивала полотенце тёплой водой, осторожно промывала грязь с лица, с рук. Он сидел молча, только вздрагивал, когда я касалась больных мест.
– Где ещё болит? – спросила я.
– Нога, – ответил он. – Лодыжку, кажется, подвернул, когда упал. И голова гудит.
Я осмотрела ногу. Лодыжка опухла, покраснела, но вроде цела. Перелома нет, наверное, просто сильный ушиб.
– Надо ко врачу, – сказала я. – Утром поедем в больницу, пусть посмотрят.
– Не надо, мам, – отозвался он слабо. – Пройдёт. Я просто посплю немного.
Я накинула на него плед, принесла тёплого чая с мёдом. Он взял кружку обеими руками, грел о неё пальцы и смотрел куда-то в одну точку. Молчал.
Я села рядом на стул, взяла его руку в свои. Рука была холодная, но уже не ледяная.
– Олеж, – тихо спросила я. – Что там было? Как ты выбрался?
Он молчал долго, будто не слышал вопроса. Потом перевёл на меня взгляд – странный, отсутствующий.
– Я не знаю, мам, – сказал он тихо. – Я правда не знаю. Всё как в тумане.
– Расскажи, – попросила я. – С самого начала расскажи. Как ты упал, как потом выбрался.
Он отхлебнул чай, поморщился – видно, губа болела. И начал говорить. Говорил медленно, с остановками, будто вспоминал то, что память прятала в туман.
– Я поехал туда, где свет увидел, – начал он. – Думал, там дорога или дом. А там корень был, толстый, из земли торчал, я его не заметил. Велосипед влетел в него, я кубарем через руль. Ударился сильно, головой обо что-то, наверное, о камень. На минуту даже сознание потерял, кажется. Очнулся – темно, фонарик потерял, велосипед рядом валяется, руль погнут. Я руками шарил по земле, фонарик искал. Нашёл, включил – а он еле светит, батарейка садится. И дождь пошёл. Холодно, больно, темно. Я сел на землю и, наверное, заплакал. Стыдно, а заплакал. Думал, всё, не выберусь.
Он замолчал, глотнул чай. Я сидела тихо, боясь спугнуть его рассказ.
– И тут я увидел его, – продолжил Олег. – Сначала подумал, показалось. Светящаяся точка в темноте. Маленькая, белая. Она приближалась. Я даже испугался сначала, думал, может, глаза от удара двоят. А это мотылёк. Тот самый, белый. Подлетел ко мне, сел на руку. Я смотрю на него, а он крылышками шевелит и светится. Правда светится, мам. Не как фонарик, а так... будто изнутри.
Он посмотрел на меня, проверяя, верю ли я. Я кивнула.
– Я сразу вспомнил, что ты говорила, – продолжал он. – Что надо за ним идти. И молиться. Я встал, поднял велосипед. Колесо переднее кривое, но крутится. Мотылёк взлетел и полетел не быстро, так, чтобы я успевал. Я пошёл за ним. Сначала по лесу, потом по какой-то тропинке. Я молился всё время, шептал про себя «Отче наш», как мы с тобой читали. И смотрел на него. Боялся потерять из виду. А он летел и летел, иногда садился на ветку передохнуть, будто ждал меня.
– И долго ты так шёл? – спросила я.
– Не знаю, – ответил он. – Времени не чувствовал совсем. Может, полчаса, может, час. Я только на мотылька смотрел и молился. А потом вдруг деревья расступились, и я увидел дорогу. Асфальт. И столб с номером трассы. Я так обрадовался, что закричал что-то. Обернулся, чтобы мотыльку сказать спасибо, а его уже не было. Просто исчез. Растворился в воздухе. Я даже не заметил, когда он улетел.
Олег допил чай, поставил кружку на пол.
– И всё, – сказал он. – Я сел на велосипед и поехал. Думал, быстро доеду. А доехал только сейчас. Не знаю, почему так долго.
Я смотрела на него и думала о том, что он говорит. Три часа. Он ехал три часа от поворота, который в двадцати минутах от дома. И не мог этого объяснить.
– А когда ты ехал по трассе, – спросила я осторожно. – Ты ничего странного не замечал?
Олег задумался.
– Не знаю, – сказал он медленно. – Трасса как трасса. Пустая, мокрая. Только... только я, кажется, очень долго ехал. И устал невероятно. Будто не двадцать минут, а несколько часов крутил педали. И ещё странно: я не помню, как мимо нашего поворота проезжал. Помню, что увидел столб с номером, обрадовался, поехал. А как до самого села добрался – не помню. Очнулся уже когда во двор заходил.
Он потёр лоб рукой, поморщился от боли.
– Мам, я спать хочу, – сказал он. – Глаза слипаются.
– Ложись, сынок, – я поднялась, помогла ему встать. – Иди в свою комнату, ложись. Я разбужу, если что.
Я проводила его до кровати, укрыла одеялом. Он закрыл глаза и почти сразу уснул – дыхание стало ровным, глубоким. Я постояла над ним, глядя на его бледное лицо с разбитой губой и ссадинами, перекрестила и вышла, прикрыв дверь.
В комнате было тихо. Рассвет разгорался за окном, серые тени становились светлее. Я подошла к иконе, опустилась на колени. Слова благодарности лились сами, без усилий, из самой глубины души.
– Господи, спасибо Тебе. Спасибо, что сохранил, что уберёг, что послал ему этого мотылька. Не знаю, кто это был – Твой посланник или просто чудо, но спасибо. Спасибо, что услышал.
Я стояла на коленях и плакала, но это были уже не слёзы страха, а слёзы облегчения и благодарности. Лампадка теплилась ровным огоньком, и в её свете лик на иконе казался не строгим, а милосердным и печальным.
Я поднялась, прошла на кухню, поставила чайник. Руки дрожали от пережитого, но внутри было спокойно. Олег дома, он жив, он спит в своей кровати. Остальное неважно. Остальное потом.
Я налила себе чаю, села у окна и стала смотреть на улицу. Дождь кончился, небо светлело, где-то запела первая птица. День начинался обычный, серый, августовский. А мне казалось, что я прожила целую жизнь за эту ночь.
Я сидела и думала о мотыльке. Кто он был? Откуда взялся в лесу ночью, после ливня, когда все насекомые прячутся? Почему светился? Почему вёл Олега, словно знал дорогу? И почему исчез, как только сын вышел к трассе?
Я не находила ответов. И понимала, что, наверное, и не найду никогда. Некоторые вещи не нужно объяснять. В них нужно просто верить.
За окном залаяла собака, где-то хлопнула калитка. Село просыпалось. Скоро вернётся с работы муж, надо будет ему всё рассказать. Но не сейчас. Сейчас пусть Олег спит. А я буду сидеть и охранять его сон, как сидела и охраняла всю эту долгую ночь.
Я допила чай, подошла к двери Олеговой комнаты, приоткрыла её. Он спал, отвернувшись к стене, укрытый одеялом с головой. Только тёмные волосы торчали наружу. Я улыбнулась, прикрыла дверь и пошла в свою комнату. Прилечь хотя бы на час, пока он спит. Силы совсем кончились.
Я легла на кровать, поверх покрывала, и закрыла глаза. В голове проплывали обрывки ночных разговоров, голос Олега в трубке, его испуганное дыхание, а потом – радостный крик: «Я на дороге!» И белый мотылёк, светящийся в темноте, как маленькое чудо.
Я засыпала с мыслью о том, что чудеса всё-таки бывают. Просто не всегда мы их замечаем. А иногда они приходят к нам в самую тёмную ночь, когда надежды уже почти нет, и ведут за собой, как тот легкокрылый посланник, которого послало нам небо.
Я не помню, как уснула. Кажется, только прилегла на кровать, чтобы закрыть глаза на минуту, а провалилась в глубокую черноту без сновидений. Тело требовало отдыха после бессонной ночи, и я отключилась, как выключатель.
Проснулась оттого, что затекло плечо. Открыла глаза – в комнате было светло, солнце пробивалось сквозь занавески. Я взглянула на часы: половина девятого утра. Проспала почти три часа.
Первая мысль была об Олеге. Я вскочила с кровати, чуть не упав от резкости, и бросилась в его комнату. Дверь была приоткрыта, я заглянула внутрь. Олег лежал на кровати в той же позе, свернувшись калачиком и укрывшись одеялом с головой. Только тёмные волосы торчали наружу. Я прислушалась к дыханию – ровное, спокойное. Спит.
Я прикрыла дверь и пошла на кухню. На столе стояла недопитая кружка чая, которую я оставила ночью. Я налила свежего, села у окна и стала смотреть на улицу. День выдался серый, но без дождя. Где-то лаяли собаки, проехала машина. Обычное утро в нашем селе. И только ноющая боль в спине и тяжесть в голове напоминали о том, что этой ночью случилось что-то страшное и одновременно чудесное.
Я допила чай и решила заняться делами. Муж должен был прийти с работы через час, надо было приготовить завтрак. Но сначала я пошла посмотреть на Олегову одежду, которую вчера бросила в таз в ванной. Её надо было отстирать от грязи.
Я зашла в ванную и замерла. Таз стоял на полу, но он был пуст. Совершенно пустой. Чистый, сухой, без единой тряпки внутри. Я огляделась. Мокрой одежды не было ни на батарее, ни на верёвке, где я обычно сушила бельё. Нигде.
Я вышла из ванной и прошла в комнату Олега. Осторожно приоткрыла дверь, заглянула. На стуле возле кровати аккуратно висела его куртка. Я подошла, потрогала. Куртка была сухая. Совершенно сухая. Я сняла её со стула, повертела в руках. Никаких следов грязи, никакой влаги. Чистая, будто её только что погладили.
Я положила куртку на место и огляделась. Рядом со стулом стояли его ботинки, те самые, в которых он уезжал. Я наклонилась, потрогала их. Сухие. Подошвы чистые, без налипшей грязи. Будто он и не ходил по мокрой лесной дороге.
У меня похолодело внутри. Этого не могло быть. Я же сама вчера снимала с него мокрую, грязную одежду. Сама отжимала куртку, из которой текла вода. Сама бросала всё в таз, чтобы потом замочить. Я помню, как вода в тазу помутнела от грязи. И сейчас таз пустой и сухой, а одежда чистая и висит на стуле.
Я вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Ноги не слушались. Я прошла на кухню, села за стол и уставилась в одну точку. Мысли путались. Может, мне всё приснилось? Может, не было этой ночи, не было звонков, не было мотылька? Может, я просто уснула в кресле и придумала всё?
Я зажмурилась и попыталась вспомнить. Нет, не могло присниться. Я помню каждую минуту, каждое слово. Помню, как Олег звонил, как кричал, что упал, как мы читали молитву. Помню, как он вернулся под утро – бледный, грязный, с разбитой губой. Я же сама его раздевала, сама укладывала спать.
Я встала и пошла в свою комнату. На тумбочке лежал мой телефон. Я взяла его, открыла журнал вызовов. Список звонков Олегу. Последний входящий в 4:27 утра. Исходящие – каждые несколько минут в течение всей ночи. Значит, не приснилось. Звонки были.
Я вернулась в ванную, снова осмотрела таз. Пустой, сухой. Даже мокрого пятна на полу нет, хотя я точно помню, как расплескала воду, когда кидала туда одежду. Всё чисто.
Я пошла в коридор, к входной двери. Велосипед Олега стоял у сарая, я его вчера туда прислонила. Вышла на крыльцо, посмотрела. Велосипед стоял на том же месте. Переднее колесо было кривое, багажник оторван и болтался на одной тяге – это я помню. Я подошла, потрогала раму. Сухая. И чистая. Ни грязи, ни мокрых разводов. Хотя ночью шёл дождь, и дороги были мокрые.
Я стояла во дворе и смотрела на этот велосипед, и чувствовала, как реальность ускользает из-под ног. Что-то было не так. Что-то было очень не так.
В калитке щёлкнул замок. Я обернулась. Вошёл муж, уставший после ночной смены, с сумкой в руке.
– Привет, – сказал он, подходя. – Ты чего в такую рань во дворе? Олег дома?
Я молчала, не зная, что ответить. Муж подошёл ближе, всмотрелся в моё лицо.
– Ты чего такая бледная? – спросил он встревоженно. – Случилось что?
– Всё нормально, – ответила я на автомате. – Олег дома, спит. Просто не выспалась.
Муж кивнул, прошёл в дом. Я пошла за ним, чувствуя, как внутри всё дрожит. Надо было ему рассказать. Но что? Что наш сын ночью плутал в лесу, кружил по заколдованному кругу, а потом его вывел светящийся мотылёк? Что утром его мокрая одежда исчезла, а сухая появилась на стуле? Муж у меня человек практичный, в такие вещи не верит. Скажет, что я переволновалась, что мне померещилось, что Олег сам разделся и убрал одежду, пока я спала.
Может, так оно и было? Может, Олег проснулся, пока я спала, и всё убрал? Но зачем? И как он мог убрать мокрую одежду, если она высохла? За ночь она бы не высохла, слишком влажно было.
Я зашла на кухню, муж уже сидел за столом, ждал завтрак. Я поставила сковороду на плиту, включила газ, но мысли были далеко. Я всё время оглядывалась на коридор, ведущий в комнату Олега.
– Ты точно в порядке? – спросил муж, глядя на меня. – Руки трясутся.
– Устала просто, – ответила я. – Всю ночь не спала, переживала, как он там, в лесу.
– В каком лесу? – не понял муж. – Олег в лесу был?
Я поняла, что сболтнула лишнее. Муж ничего не знал о ночных событиях, он ушёл на смену до того, как Олег поехал обратно.
– Да он вчера к Серёже ездил, – начала я объяснять. – А когда возвращался, гроза началась, он в лесу заплутал немного. Под утро только приехал.
Муж нахмурился.
– Заплутал? В нашем лесу? Там же одна дорога, негде плутать. Да и не маленький уже, должен ориентироваться.
– Темно было, дождь, – ответила я уклончиво. – Всякое бывает.
– Ну, главное, что дома, – муж отодвинул тарелку. – Пойду посплю до обеда, а ты его разбуди, пусть поест.
Он ушёл в спальню, а я осталась на кухне. Доедать завтрак не хотелось. Я сидела и смотрела в окно, пытаясь найти хоть какое-то объяснение тому, что видела. Или не видела. Может, это бессонная ночь так подействовала? Может, у меня галлюцинации от усталости?
Я встала и снова пошла в комнату Олега. Осторожно приоткрыла дверь. Он спал всё в той же позе. Куртка висела на стуле, ботинки стояли рядом. Я подошла, взяла куртку, поднесла к лицу. От неё пахло домом, чуть-чуть стиральным порошком. Но не лесом, не дождём, не потом. Ничем.
Я положила куртку обратно и вышла. В коридоре столкнулась с мыслью заглянуть под кровать Олега. Может, он засунул туда мокрую одежду? Я вернулась, присела на корточки и заглянула. Под кроватью было чисто, только пара пыльных носков. Никакой мокрой одежды.
Я закрыла дверь и прислонилась к косяку лбом. Голова шла кругом. Я решила подождать, пока Олег проснётся, и спросить его самого. Может, он объяснит.
Я прошла в гостиную, села в кресло – то самое, в котором провела ночь. Теперь, при дневном свете, всё казалось не таким страшным. Но странности оставались странностями. Я смотрела на икону в углу и думала о мотыльке. Белый, светящийся. Кто он был? И куда исчезла мокрая одежда?
Прошло около часа. Я сидела, листая старый журнал, но не видела ни строчки. Всё время прислушивалась к звукам из комнаты Олега. Наконец оттуда донёсся шорох, скрип кровати. Я встала и подошла к двери.
Олег сидел на кровати, взлохмаченный, с заспанным лицом. Увидел меня, попытался улыбнуться.
– Привет, мам, – голос у него был хриплый, сонный.
– Привет, сынок, – я вошла, села рядом на край кровати. – Как ты? Голова не болит? Нога?
Олег потрогал лоб, потом посмотрел на ногу.
– Вроде нормально, – сказал он удивлённо. – Ничего не болит. Только вот губа разбита, но это ерунда.
Он потянулся, зевнул. Я смотрела на его лицо – ссадина на скуле была, губа разбита была. Значит, вчерашнее не приснилось.
– Олеж, – спросила я осторожно. – А ты помнишь, как вчера домой пришёл?
Он задумался, наморщил лоб.
– Помню, – сказал он не очень уверенно. – Вроде помню. Я пришёл, ты меня встретила, мы поговорили. Я чай пил. Потом лёг спать. А что?
– А куда ты свою мокрую одежду дел? – спросила я прямо.
Олег посмотрел на меня непонимающе.
– Какую мокрую? – переспросил он. – Моя одежда не была мокрой. Я же в плаще был, в Серегином. Помнишь, он мне плащ дал? Я в нём и ехал. А когда пришёл, снял его и повесил. Вон он, висит.
Я посмотрела, куда он показывал. На гвоздике у двери висел тёмно-зелёный плащ, который я вчера не заметила. Я подошла, потрогала. Плащ был сырой, прохладный на ощупь, но не мокрый. Как будто его только сняли после прогулки под мелким дождём.
– А куртка? – спросила я. – Твоя куртка, в которой ты уезжал?
– А я в ней и не ехал почти, – ответил Олег. – Надел плащ поверх, а свою куртку в рюкзак убрал, чтобы не намокла. Вон она, на стуле. Сухая.
Он говорил это так спокойно и уверенно, что я на миг усомнилась в своей памяти. Но я же помню! Я помню, как снимала с него мокрую футболку, как отжимала её над тазом. Я помню, как текла вода. Или это был плащ? Плащ был сверху, а под ним футболка могла остаться сухой? Но я же трогала футболку – она была мокрая насквозь.
Я посмотрела на Олега. Он сидел на кровати, тёр глаза и, кажется, не понимал, почему я так настойчиво про одежду спрашиваю.
– Сынок, – сказала я медленно. – А ты помнишь, как ты упал? В лесу, когда за мотыльком шёл?
Олег замер, перестал тереть глаза. Лицо его стало серьёзным.
– Помню, – ответил он тихо. – Я упал. Сильно ударился. Фонарик потерял. Думал, всё, не встану.
– А одежда твоя тогда мокрая была? – спросила я.
Олег задумался.
– Не знаю, – сказал он. – Я не обращал внимания. Дождь шёл, наверное, мокрая. Я только помню, что очень замёрз и хотел домой. А когда на трассу вышел, сел на велосипед и поехал, то уже не мёрз. Будто дождь кончился.
– А плащ? Плащ Серегин всё время на тебе был?
– Не знаю, – повторил он растерянно. – Я, наверное, когда упал, мог и снять его, но не помню. Мам, а что случилось?
Я не знала, что ему ответить. Как объяснить то, чего сама не понимаю?
– Ничего, сынок, – сказала я, погладив его по голове. – Просто показалось. Ты вставай, поешь. Я завтрак согрею.
Я вышла из комнаты и прикрыла дверь. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. В голове была каша. Олег не помнит, что был мокрым. Не помнит, как я его раздевала. Для него всё было по-другому. И плащ висит сырой, но не мокрый, и куртка сухая в рюкзаке лежала, и футболка... а где футболка?
Я вернулась в ванную. Таз по-прежнему был пуст. Я открыла шкафчик, где лежало чистое бельё. Среди стопок я нашла знакомую синюю футболку, ту самую, в которой Олег уезжал. Я достала её, поднесла к лицу. Сухая, чистая, пахнет стиральным порошком. Будто её только что постирали и погладили.
Я стояла и смотрела на эту футболку, и вдруг поняла. Я поняла, что произошло что-то, чему нет объяснения. Что ночью в лесу случилось чудо. И чуду не нужно подтверждение в виде мокрой одежды. Чудо просто случилось. А всё остальное – неважно.
Я аккуратно сложила футболку и убрала обратно в шкаф. Потом пошла на кухню, разогрела завтрак, накрыла на стол. Через несколько минут вышел Олег, умытый, причесанный, хромающий чуть-чуть на правую ногу.
Мы сели завтракать. Ели молча. Я смотрела на него и думала о том, как близко была к тому, чтобы потерять его. И о том, как странно иногда жизнь поворачивается. И о белом мотыльке, который прилетел в самую тёмную ночь и вывел моего мальчика оттуда, откуда нет выхода.
– Мам, – вдруг сказал Олег, отодвигая тарелку. – А мотылёк... тот, белый... он мне не приснился?
– Не приснился, – ответила я твёрдо. – Я тоже его видела.
Олег посмотрел на меня с удивлением.
– Как ты могла его видеть? Ты же дома была.
– Я видела его в трубке, – сказала я. – Я слышала, как ты с ним говорил. И я знаю, что он был настоящий.
Олег помолчал, потом кивнул.
– Я тоже знаю, – сказал он. – Я когда шёл за ним, я не боялся. Даже когда упал и больно было, я не боялся. Потому что он был рядом. И мне казалось, что он меня защищает.
Он допил чай и встал.
– Пойду велосипед посмотрю, – сказал он. – Может, получится починить.
– Иди, – ответила я. – Только осторожно.
Он ушёл. Я осталась одна на кухне, смотрела в окно и думала о том, что чудеса иногда случаются с самыми обычными людьми. И что мы не всегда можем их объяснить. Но это не значит, что их не было.
Прошло десять лет. Целая жизнь, как мне иногда кажется. Старший сын женился, родил двоих, приезжает теперь не только на праздники, но и просто так, на выходные. Дом наш наполняется детскими голосами, шумом, суетой. А я иногда сижу на крыльце и смотрю в сторону леса, который виднеется на горизонте тёмной полосой. Смотрю и думаю о той августовской ночи.
Олег тогда быстро поправился. Нога поболела дня три и прошла, ссадины зажили, разбитая губа затянулась. Только на скуле остался маленький шрам, почти незаметный, но если присмотреться, видно. Я иногда смотрю на этот шрам и вспоминаю ту ночь. А Олег, кажется, забыл. Или делает вид, что забыл.
В первые дни после случившегося он молчал. На мои расспросы отвечал односложно, отводил глаза. Потом как-то раз сам заговорил, когда мы сидели вечером на кухне, пили чай. За окном моросил дождь, похожий на тот, августовский.
– Мам, – сказал он тогда, глядя в кружку. – А тот мотылёк... ты думаешь, кто это был?
Я не знала, что ответить. В церковь я после той ночи сходила, поставила свечку, отслужила молебен. Батюшке рассказала всё, как было. Он выслушал, покачал головой и сказал: «Ангел-хранитель. Кому как не матери знать, что ангелы бывают разными. Иногда они приходят в самом простом облике. Важно не то, как они выглядят, а то, что они делают».
Я тогда эти слова запомнила. И Олегу их пересказала.
– Ангел, – задумчиво повторил он. – А они разве бывают в виде мотыльков?
– А почему нет? – ответила я. – Ангелы – это духи бесплотные. Они могут явиться в любом облике. Главное, что он тебя вывел.
Олег кивнул и больше не спрашивал. Но я знаю, что он тоже запомнил эту ночь навсегда.
Он школу закончил хорошо, поехал в город поступать. Я переживала, конечно, но уже не так, как раньше. Отпустила. В городе он осел, работу нашёл, женился. Теперь приезжает реже, чем хотелось бы, но на каждый большой праздник обязательно. И всегда с подарками, с гостинцами.
И каждый раз, когда он приезжает, я смотрю на него и думаю: а ведь могло бы и не быть всего этого. Не будь той ночи, не будь того мотылька, не будь нашей молитвы. Жизнь могла бы повернуться совсем иначе.
Муж мой, царство ему небесное, три года назад умер. Сердце не выдержало, скорая не успела. Осталась я одна в доме, в нашем большом селе. Старший сын зовёт к себе в город, и Олег зовёт. А я не хочу. Привыкла я тут, к этому воздуху, к этому крыльцу, к этому лесу на горизонте. И потом, кто-то же должен за домом смотреть. Место родовое, дедами строено, бросать нельзя.
Соседки меня навещают, помогают по хозяйству. Я уже не молодая, годы берут своё. Но на крыльцо выхожу каждый день, в любую погоду. Сяду на лавочку, смотрю на дорогу, на лес, и мысли текут медленно, как река.
Иногда я думаю о том, что произошло той ночью. Ищу объяснения, но не нахожу. Наука бы сказала: заблудился, переутомился, галлюцинации от страха. А мотылёк – обычный ночной мотылёк, просто привлёк свет фонарика. И кружение по лесу – типичное явление, когда человек в темноте теряет ориентиры, ходит по кругу.
Но я-то знаю. Я слышала голос сына в ту ночь. Я чувствовала тот ужас, который он переживал. И я видела, как он изменился после этого. Не внешне, а внутри. Стал спокойнее, взрослее, что ли. Перестал бояться темноты, леса. Даже наоборот – полюбил в лес ходить, один, с ружьём, на охоту. Говорит, там хорошо думается.
В прошлом году он приехал на Пасху. Приехал с женой, с детьми. Сидели за столом, разговаривали. Дети наигрались, уснули, мы вышли с ним на крыльцо, посидеть, воздухом вечерним подышать. Олег курил, хотя я его всё время ругаю за это, и смотрел на лес.
– Мам, – сказал он вдруг. – А я ведь ту ночь никогда не забуду. Хотя и не вспоминаю специально. Иногда приснится. Не страшно, а просто... будто напоминание.
– О чём напоминание? – спросила я.
Он помолчал, затянулся, выдохнул дым.
– О том, что мы не одни, – сказал он. – Что есть что-то... ну, не знаю, как сказать. Что нас кто-то бережёт. Я тогда, в лесу, когда уже совсем отчаялся, вдруг почувствовал, что не один. Не тот взгляд, про который я говорил, страшный, а другой. Тёплый, спокойный. Как будто кто-то стоит за спиной и ждёт, когда я перестану бояться и начну слушать.
Он посмотрел на меня.
– Ты знаешь, я когда за мотыльком пошёл, я перестал бояться. Вообще. Даже когда упал, даже когда больно было. Я знал, что он выведет. Просто знал, и всё.
– Это вера, – сказала я тихо. – Вера в чудо.
– Наверное, – ответил он. – Только я тогда не в чудо верил. Я в мотылька верил. В этого маленького светящегося мотылька. А он оказался чудом.
Мы долго сидели молча. Где-то в траве сверчки стрекотали, с реки тянуло прохладой. Хорошо было, спокойно.
– Мам, – сказал Олег уже уходя в дом. – А ты молитву ту помнишь? «Отче наш»?
– Помню, конечно, – ответила я.
– И я помню, – сказал он. – Я её иногда читаю. Не часто, но когда тяжело на душе или страшно за детей. Помогает.
Он улыбнулся и ушёл в дом, а я осталась на крыльце. Смотрела на звёзды, которые зажигались одна за другой на тёмном небе, и думала о том, как странно устроена жизнь. Тогда, десять лет назад, я молилась об одном – чтобы сын остался жив. И Господь услышал. Не просто услышал, а послал ему проводника в самую тёмную ночь. А теперь сын сам молится за своих детей. Круг замкнулся.
На следующий день они уехали. Я махала им вслед, смотрела, как машина пылит по просёлочной дороге, и думала о том, что жизнь продолжается. А воспоминания остаются. И хорошо, что остаются. Потому что без них мы бы забывали, как хрупко всё в этом мире и как важно ценить каждый миг, каждую минуту, проведённую с близкими.
Прошёл ещё год. Олег приезжал на Новый год, на майские, летом на неделю привозил семью. А этой осенью приехал один, неожиданно, среди недели. Я удивилась, конечно.
– Мам, – сказал он, с порога обнимая меня. – Дело есть. Но сначала посидим, поговорим.
Мы сидели на кухне, пили чай с моим вишнёвым вареньем. Олег молчал, будто собирался с мыслями. Я не торопила, ждала.
– Мам, – начал он наконец. – Я тут в церковь недавно зашёл. В нашу, городскую. Просто так зашёл, мимо проходил, дай, думаю, зайду, свечку поставлю. За вас, за детей, за всех.
Он отхлебнул чай, посмотрел на меня.
– И там, в углу, икона висит. Не большая, такая, средняя. Архангел Михаил на ней изображён. Помнишь, я тебе про тот случай рассказывал, когда мы с тобой на крыльце сидели? Про то, что мне казалось, что кто-то стоит за спиной?
Я кивнула, хотя не совсем понимала, к чему он клонит.
– Так вот, – продолжил Олег. – Стою я перед этой иконой, смотрю на Архангела. Красиво написано, крылья большие, меч в руке. И вдруг замечаю: у него на плече, прямо вот здесь, – Олег показал на своё правое плечо, – сидит маленькая белая бабочка. Или мотылёк. Не разобрать толком, мелко написано. Но сидит. И крылышки такие же, как у того, ночного, чуть светятся на тёмном фоне.
У меня сердце ёкнуло. Я смотрела на сына и не верила своим ушам.
– Ты уверен? – спросила я. – Может, показалось?
– Я сначала тоже так подумал, – ответил он. – Подошёл поближе, рассмотрел. Точно бабочка. Маленькая, белая, сидит на плече. Я даже думал, может, это художник так просто нарисовал, для красоты. Подошёл к батюшке, спросил. А батюшка говорит: «Какая бабочка? На иконе Архангела Михаила нет никакой бабочки. Ты, сын мой, пригляделся, может, блики от свечей?»
Олег развёл руками.
– Я потом ещё раз подошёл, – сказал он. – Стою, смотрю. Есть бабочка. Белая, маленькая, на плече сидит. Я даже указательное место запомнил, где эта икона висит. В следующий раз жену взял с собой, показал. Она смотрит и говорит: «Олег, нет там никакой бабочки. Ты чего?»
Он замолчал, допил чай.
– И что ты думаешь? – спросила я тихо.
– Не знаю, мам, – ответил он. – Может, это мне одному дано видеть. Может, это знак. Или напоминание. Я теперь в ту церковь часто хожу. Не каждую неделю, но когда мимо, всегда заглядываю. И каждый раз вижу эту бабочку на плече Архангела. А больше никто не видит.
Мы долго молчали. Я смотрела на сына и думала о том, как много значит иногда одна ночь, одна встреча, одно маленькое чудо. Оно меняет всё. Не сразу, не вдруг, а постепенно, по чуть-чуть, впуская в душу свет, который остаётся там навсегда.
– Может, это и есть твой ангел-хранитель, – сказала я наконец. – Тот самый, что пришёл к тебе в образе мотылька. Теперь он всегда с тобой. На иконе, в церкви. Чтобы ты не забывал.
Олег кивнул. Глаза у него были странные – влажные, блестящие, но он улыбался.
– Я и не забываю, мам, – сказал он. – Никогда не забывал.
Он уехал на следующий день. А я снова сидела на крыльце и смотрела на лес. Осень уже вступила в свои права, деревья стояли жёлтые, красные, багряные. Лес был красивый, спокойный, совсем не страшный. Трудно было поверить, что когда-то в этом лесу мой мальчик боролся за жизнь, кружил по заколдованному кругу и видел светящегося мотылька.
Я смотрела на лес и думала о том, что чудеса не заканчиваются. Они просто меняют форму. Иногда они являются в виде светящегося мотылька в тёмном лесу, иногда – в виде белой бабочки на иконе, которую видит только тот, кому это нужно. А иногда – в виде обычного осеннего дня, тихого и спокойного, когда сидишь на крыльце родного дома и знаешь, что все, кого ты любишь, живы и здоровы.
Я перекрестилась на церковь, что виднелась вдалеке, и подумала: а ведь это и есть самое главное чудо – жизнь. Простая, обычная жизнь с её радостями и горестями, встречами и расставаниями. И если в самую трудную минуту тебе посылают помощь – значит, ты не один. Значит, есть кто-то, кто слышит и видит. И имя этому кому-то – Бог. Или ангел-хранитель. Или просто свет в темноте. Неважно, как назвать. Важно, что он есть.
В небе надо мной что-то мелькнуло. Я подняла голову и увидела белую бабочку. Она пролетела над крыльцом, покружила немного и устремилась в сторону леса. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась среди золотых крон, и улыбалась.
– Спасибо тебе, – сказала я тихо. – За всё спасибо.
В доме зазвонил телефон. Я встала, отряхнула фартук и пошла отвечать. Жизнь продолжалась. И в ней было место всему – и тревогам, и радостям, и чудесам. Главное – верить. Искренне и свято.