Первые полгода нашего брака с Вадимом казались мне затянувшимся медовым месяцем. У нас было всё: уютная квартира в сталинке с высокими потолками, общие планы на отпуск в Италии и то редкое взаимопонимание, когда фразы заканчиваешь за партнера. Единственным «но» в этой идиллии была его мать, Тамара Петровна.
Она не была классической злобной свекровью из анекдотов. Напротив, она была слишком... заботливой. «Алиночка, деточка, ты совсем бледная, я сварила тебе бульон», «Вадим, я заскочила погладить твои рубашки, пока вы были в кино». Она не стучала — она возникала. У неё был свой ключ, и отобрать его казалось равносильным объявлению войны.
Но по-настоящему странное началось в ноябре.
В ту ночь я проснулась от странного ощущения. Знаете, когда кажется, что на тебя кто-то смотрит? В спальне было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене причудливые ветки деревьев. Я повернулась на бок, ожидая увидеть спящего Вадима, но взгляд упал на дверной проем.
Дверь, которую мы всегда закрывали на защелку, была приоткрыта. В узкой полоске света из коридора стояла фигура.
Сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Фигура не шевелилась. Она просто стояла там, высокая, сутулая, в длинном ночном халате. Это была Тамара Петровна.
Она не заходила внутрь. Просто смотрела. Пять минут, десять... Мне казалось, что время застыло в густом киселе. В какой-то момент она сделала едва заметное движение головой, словно кивнула своим мыслям, и бесшумно отступила назад. Дверь мягко закрылась. Щелчка защелки не последовало.
Утром я чувствовала себя разбитой. Вадим весело пил кофе, обсуждая новый проект.
— Вадим, — осторожно начала я, помешивая остывшую кашу. — Твоя мама заходила к нам ночью?
Он замер с чашкой у губ. В его глазах промелькнуло что-то странное — смесь испуга и раздражения.
— Алина, ну что за глупости? Мама спит у себя, в другом конце квартиры. Тебе, наверное, приснилось. Ты в последнее время много работаешь, переутомилась.
— Я не переутомилась, Вадим. Я видела её. В дверях. Она просто стояла и смотрела.
Вадим поставил чашку на стол слишком резко.
— Слушай, давай не будем начинать. Мама — пожилой человек, у неё бессонница. Даже если она вышла попить воды и случайно толкнула дверь — что в этом криминального? Она нас любит.
Я промолчала, но внутри поселился холод. Я точно знала, что закрывала дверь на замок. Вечером я проверила механизм: защелка работала исправно. Чтобы открыть её снаружи, нужен был либо ключ, либо специальное приспособление.
Вторую ночь я не спала. Я лежала, уставившись в потолок, вслушиваясь в каждый шорох. Вадим сопел рядом, его спокойствие казалось мне почти кощунственным. И снова, около трех часов ночи, это произошло.
Едва слышный скрежет. Замок поддался. Дверь медленно, с достоинством, открылась. На этот раз Тамара Петровна не осталась в дверях. Она вошла.
Её шаги по паркету были абсолютно бесшумными — казалось, она плывет. Она подошла к кровати со стороны Вадима. Я зажмурилась, оставив лишь крохотную щелочку между ресницами. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, оно подбрасывает одеяло.
Свекровь наклонилась над сыном. Она протянула руку и начала медленно, почти гипнотически, водить ладонью над его лицом, не касаясь кожи. При этом она что-то шептала. Это не были слова любви или колыбельная. Это был монотонный, ритмичный речитатив на языке, который я не узнавала.
Затем она перевела взгляд на меня. Я перестала дышать. Её глаза в темноте казались двумя черными провалами. Она стояла так бесконечно долго, а потом... она улыбнулась. Это была не добрая улыбка бабушки, а торжествующий оскал человека, который знает тайну, способную разрушить твой мир.
Она достала из кармана халата маленький мешочек, расшитый странными символами, и положила его под матрас со стороны Вадима. После чего так же тихо удалилась.
Как только дверь закрылась, я вскочила и включила ночник.
— Вадим! Вставай! Вставай немедленно! — я трясла его за плечи.
— М-м-м? Алина? Пожар? — он с трудом разлепил глаза.
— Твоя мать только что была здесь! Она что-то положила под твой матрас!
Я сорвала простыню, перевернула тяжелый матрас. Там, на реечном дне кровати, лежал тот самый мешочек. Он пах полынью и чем-то приторно-сладким, напоминающим запах формалина.
Вадим побледнел. Его сонливость как рукой сняло.
— Что это? — прошептала я, указывая на находку.
Вадим молчал. Он смотрел на мешочек с таким выражением лица, будто увидел ядовитую змею.
— Вадим, ответь мне! Что происходит в этом доме? Почему твоя мать ходит по нашей спальне как привидение?
Он закрыл лицо руками и глухо произнес:
— Она не просто ходит, Алина. Она нас «охраняет». Вернее, она так думает.
— Охраняет от чего? Или от кого?
Он поднял на меня глаза, и в них я увидела неподдельный ужас.
— От того, что случилось с моей первой женой. О чем я тебе никогда не рассказывал.
В этот момент в коридоре раздался мягкий голос Тамары Петровны:
— Деточки, почему вы не спите? Вам завтра рано вставать. Я как раз заварила успокоительный чай...
Дверь спальни медленно открылась. На пороге стояла она, с подносом в руках и той же самой леденящей душу улыбкой.
Тамара Петровна стояла в дверях, и свет от кухонного коридора создавал вокруг её силуэта зловещий ореол. В руках она держала поднос с двумя чашками, от которых поднимался густой, тяжелый пар. Запах полыни, только что исходивший от мешочка, мгновенно смешался с ароматом мелиссы и чего-то еще — острого, аптечного.
— Мама, зачем ты заходила? — голос Вадима дрогнул, он быстро прикрыл мешочек краем одеяла, но я видела: она заметила это движение.
— Я почувствовала, что вам не спится, — мягко, почти нараспев произнесла она, проходя вглубь комнаты. — Тревога в доме, Алиночка. Ты мечешься, стонешь во сне. Я принесла травки, они сердце уймут.
Она поставила поднос на прикроватную тумбочку и посмотрела мне прямо в глаза. В этом взгляде не было ни капли старческого маразма — только холодный, бритвенно-острый расчет. Она знала, что я всё видела. И она не боялась.
— Мы сами разберемся со сном, мама. Иди спать, пожалуйста, — Вадим попытался придать голосу твердость, но у него получилось жалко.
— Конечно, сынок. Конечно. Главное — покой. В этом доме всегда должен быть покой.
Она развернулась и вышла, прикрыв дверь. Но на этот раз я не услышала звука удаляющихся шагов. Казалось, она замерла прямо за дверью, приникнув ухом к тонкому дереву.
Я схватила Вадима за руку. Его ладонь была ледяной и влажной.
— Вадим, хватит. Рассказывай. Кто была твоя первая жена? Ты говорил, что ты вдовец, что она погибла в аварии...
— Алина, я не лгал... формально, — он ссутулился, став похожим на побитого ребенка. — Катя... она действительно попала под машину. Но это случилось, когда она бежала из этого дома в три часа ночи. Босая, в одной сорочке, с безумными глазами.
Я похолодела. Мои пальцы непроизвольно сжали край одеяла, под которым лежал странный подклад.
— Почему она бежала?
— Она начала бредить, — прошептал Вадим, глядя в пустоту. — Сначала говорила, что мама заходит к нам ночью. Что она стоит над ней и забирает дыхание. Я не верил. Я смеялся, говорил, что это стресс на работе. Потом Катя стала находить странные вещи: иголки в косяках, рассыпанную землю под порогом. А потом... она нашла такой же мешочек.
Он медленно вытащил находку из-под одеяла. Развязал тугую нитку. На ладонь высыпалось содержимое: пучок седых волос, перемешанных с землей, осколок зеркала и высушенное сердце какой-то мелкой птицы.
Меня чуть не стошнило.
— Зачем она это делает? — мой голос сорвался на крик.
— Мама считает, что так она «привязывает» душу к дому. Что это оберег от измен и ухода. Катя нашла такой мешочек и в ту же ночь сошла с ума. Она кричала, что мама хочет её заменить, что она крадет её молодость, чтобы я всегда оставался с ней, с матерью. В ту ночь они сильно поссорились. Катя выбежала в подъезд, я не успел её поймать. Она вылетела на дорогу прямо перед грузовиком...
Вадим закрыл лицо руками. Я смотрела на него и не узнавала человека, за которого вышла замуж. Где был тот уверенный в себе мужчина? Передо мной сидел сломленный, запуганный мальчик, который жил в тени материнского безумия.
— И ты позволил мне войти в этот дом? Зная всё это?
— Я думал, она изменилась! — он сорвался на шепот, полный отчаяния. — Пять лет она была тише воды, ниже травы. Она клялась, что лечилась, что те «ритуалы» были лишь помутнением от горя после смерти отца. А когда появилась ты... она так тебя полюбила, Алина. Я верил, что всё будет иначе.
Я встала с кровати. Ноги дрожали, но в голове прояснилось.
— Мы уезжаем. Прямо сейчас. Собирай вещи, Вадим. Мы снимем номер в гостинице, а завтра найдем квартиру.
— В три часа ночи? Она не пустит...
— Что значит «не пустит»? Это взрослая женщина, а не тюремщик!
Я решительно подошла к шкафу и вытащила чемодан. Грохот упавших вешалок показался в ночной тишине выстрелом. Я начала кидать внутрь первое, что попалось под руку: джинсы, свитеры, документы. Вадим сидел неподвижно, глядя на мешочек на ладони.
Внезапно в замке спальни послышался поворот ключа. С той стороны.
Щелк.
Я бросилась к двери и дернула за ручку. Заперто.
— Тамара Петровна! Откройте! Что за шутки? — я забарабанила по дереву.
Тишина. А потом из-за двери раздался её голос — спокойный, размеренный, лишенный всяких эмоций:
— Куда же ты собралась, деточка? На улице мороз, темно. Ночь — время для семьи. Вадику нужно отдохнуть, у него завтра важный день. А ты... ты просто переутомилась. Ложись в постель, Алина. Выпей чаю. Он уже не такой горячий.
— Откройте дверь, или я вызову полицию! — закричала я, нашаривая телефон на тумбочке.
Телефона не было. Я точно помнила, что клала его рядом с часами.
— Вадим, где твой телефон?
Он похлопал по карманам, обыскал кровать. Пусто.
— Мама забрала их, — тускло произнес он. — Она всегда так делает, когда «заботится». Она считает, что излучение от телефонов мешает правильному сну.
Я почувствовала, как по спине пополз липкий страх. Мы были заперты в спальне на четвертом этаже сталинского дома. Окна выходили во двор, где в такой час не было ни души. Высокие потолки, толстые стены... Кричать бесполезно — соседи привыкли к тому, что в этой квартире «тихая интеллигентная семья».
Я обернулась к Вадиму.
— Сделай что-нибудь! Выбей дверь! Ты же мужчина!
— Алина... ты не понимаешь. Если я её разозлю, будет хуже. Катя тоже пыталась бороться.
Он поднял на меня взгляд, и в нем я увидела то, от чего мне стало по-настоящему жутко. В его глазах не было сопротивления. Только покорность. Он взял чашку с подноса, который принесла мать, и поднес её к губам.
— Нет! Не пей! — я выбила чашку из его рук. Фарфор разлетелся вдребезги, коричневая жидкость залила светлый ковер.
— Зачем? — вяло спросил он. — Так было бы проще. Просто уснуть. Она ведь желает нам добра, Алина. Она просто хочет, чтобы мы были вместе. Всегда.
Я поняла: Вадим уже «обработан». Эти ночные визиты, эти шепотки над его головой... Она не просто стояла. Она ломала его волю месяц за месяцем, пока я спала рядом, ничего не подозревая.
Я подошла к окну. Внизу, в свете фонаря, стояла чья-то машина. Если я смогу подать сигнал...
Но тут я заметила кое-что на подоконнике. Маленькая рамка с фотографией, которой здесь не было вечером. На фото была красивая девушка с грустными глазами. Катя. Под стеклом рамки лежала прядь волос — черных, как у меня.
И тут я услышала, как за дверью что-то заскрежетало. Это не был ключ. Это был звук металла о металл, словно кто-то точил нож.
— Вадик, — раздался голос свекрови, на этот раз совсем близко, будто она прижалась губами к замочной скважине. — Алина разбила чашку. Она плохая хозяйка. Она не бережет твой покой. Помнишь, что мы делаем с теми, кто приносит в дом шум?
Вадим медленно встал с кровати. Его движения стали странными, дергаными. Он посмотрел на меня, и его лицо исказилось в гримасе, которую я никогда не видела.
— Она права, — прохрипел он. — Ты слишком много шумишь, Алина.
В этот момент я поняла: мой враг не только за дверью. Мой враг стоит в двух шагах от меня, и у него в руках тяжелая бронзовая статуэтка, которую мы купили вместе в наш первый отпуск.
В спальне повисла удушливая тишина. Бронзовая статуэтка в руках Вадима блеснула в лунном свете. Его взгляд был пустым, расфокусированным, словно он смотрел не на меня, а сквозь меня — туда, где за дверью шептала его мать.
— Вадим, приди в себя! Это я, Алина! — я попятилась к окну, нащупывая рукой ручку шпингалета.
— Мама сказала, что ты приносишь раздор, — монотонно произнес он. — Катя тоже кричала. Шум мешает любви. Любовь — это тишина.
Он сделал шаг вперед. Я поняла, что он находится в глубоком трансе. Годы психологического давления и, возможно, те самые «травки», которые она подмешивала ему в чай месяцами, превратили его в послушное орудие.
Скрежет металла за дверью прекратился. — Вадик, сынок, — донесся вкрадчивый голос Тамары Петровны. — Помоги ей успокоиться. Как мы успокоили Катеньку. Помнишь, как стало тихо, когда она перестала бежать? Птичка в клетке не поет, когда ей накрывают голову черным платком.
Я рванула створку окна. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, ударив мне в лицо колючим снегом. Четвертый этаж. Внизу — обледенелый асфальт и острые пики декоративного забора. Прыгать — верная смерть. Но оставаться здесь...
— Вадим, посмотри на мешочек! — я указала на кровать. — Там кости птиц и волосы! Твоя мать — безумица, она убила твою жену! Она сделает это и со мной, а потом найдет тебе новую, и так будет до тех пор, пока ты не останешься совсем один в этом склепе!
Вадим на мгновение замер. Его рука со статуэткой дрогнула. В глубине его зрачков промелькнула искра прежнего Вадима — того, кто дарил мне цветы и обещал защищать от всего мира.
— Катя... — прохрипел он. — Катя не хотела... уходить.
— Она хотела жить! — закричала я, понимая, что это мой единственный шанс. — Она любила тебя, а твоя мать превратила её жизнь в ад! Посмотри на фотографию на подоконнике! Она здесь не просто так! Она напоминает тебе о твоей вине!
Вадим перевел взгляд на рамку с фото Кати. В этот момент за дверью раздался яростный вскрик.
— Не слушай её! Она лжет! Она хочет забрать тебя у меня! Открой дверь, Вадим! Сейчас же открой дверь!
Вадим подошел к двери. Его пальцы легли на замок.
— Нет! — я бросилась к нему, пытаясь перехватить руку. — Если ты откроешь, она закончит то, что начала!
Но было поздно. Щелчок ключа с той стороны совпал с движением Вадима. Дверь распахнулась.
Тамара Петровна стояла на пороге. В её правой руке был длинный кухонный нож для мяса, который она, видимо, и точила о точильный брусок. Её лицо больше не было маской заботы. Это была маска ярости, искаженная морщинами и безумием.
— Глупая девчонка, — прошипела она, заходя в комнату. — Ты думала, что сможешь разрушить то, что я строила десятилетиями? Мой сын принадлежит этому дому. Он — моё продолжение. Ты — всего лишь временный сосуд, который оказался бракованным.
Она замахнулась ножом, но не на меня. Она полоснула по воздуху перед лицом Вадима, словно разрезая невидимую нить.
— Отойди, сын. Мама всё исправит.
Вадим стоял как вкопанный, его глаза закатились. Он начал медленно оседать на пол. Я поняла: она не просто травила его, она использовала глубокое внушение.
Я схватила тяжелый торшер и выставила его перед собой, как копье.
— Не подходите! Я вызову полицию, я закричу так, что весь дом проснется!
— Кричи, — усмехнулась она. — Стены здесь толстые, а соседи знают, что у тебя бывают истерики. Я уже подготовила почву. Все скажут: «Бедная Алина, не выдержала семейной жизни, как и предыдущая».
Она бросилась на меня с неожиданной для её возраста скоростью. Я отмахнулась торшером, сбивая её с ног, но она вцепилась мне в ногу мертвой хваткой. Её пальцы были похожи на железные когти.
— Вадим! Помоги! — закричала я, отбиваясь.
И тут случилось то, чего Тамара Петровна не учла. Разбитая чашка с чаем на полу. Вадим, оседая, коснулся рукой разлитой жидкости и осколков. Острая боль от пореза, видимо, подействовала как холодный душ, пробивая пелену транса.
Он вскрикнул, глядя на свою окровавленную ладонь, и его взгляд внезапно стал ясным. Он увидел мать, прижавшую меня к полу с ножом в руке.
— Мама? — его голос прозвучал тихо, но в нем была сталь. — Что ты делаешь?
Тамара Петровна замерла. Она медленно повернула голову к сыну.
— Я спасаю тебя, Вадичка. Она плохая. Она как Катя. Она хочет увести тебя в чужой мир.
— Положи нож, — Вадим поднялся, пошатываясь. — Положи нож сейчас же.
— Ты не понимаешь... — её голос задрожал. — Я всё это ради тебя... Твой отец бросил нас, он ушел к другой, и я поклялась, что ты никогда не познаешь этой боли. Ты всегда будешь со мной. В безопасности. Тишина, Вадик. Тишина — это залог счастья.
— Это не счастье, мама. Это кладбище, — Вадим сделал шаг к ней.
В этот момент Тамара Петровна, осознав, что контроль потерян, издала нечеловеческий вопль. Она вскочила и замахнулась ножом уже на сына. Я, не помня себя, схватила ту самую бронзовую статуэтку с пола и с силой ударила её по руке. Нож со звоном отлетел под кровать.
Вадим подхватил мать, скручивая её руки. Она билась в его объятиях, выкрикивая проклятия на том самом непонятном языке, который я слышала ночью. Это были не слова, а лай раненого зверя.
Спустя три месяца я стояла на перроне вокзала. У моих ног стоял тот самый чемодан, который я пыталась собрать в ту роковую ночь.
Тамару Петровну забрали в психиатрическую лечебницу закрытого типа. Экспертиза признала её невменяемой — тяжелая форма параноидной шизофрении, осложненная оккультным бредом. В её комнате нашли тайник с вещами Кати: её паспортом, украшениями и целым архивом дневников, в которых свекровь подробно описывала, как она «очищала» разум сына.
Вадим стоял передо мной. Он сильно похудел, под глазами залегли тени, которые, казалось, не исчезнут никогда.
— Ты уверена, что хочешь уехать? — спросил он, не смея поднять глаз. — Врачи говорят, что я иду на поправку. Внушение почти снято.
— Я знаю, Вадим. И я прощаю тебя. Но я не могу оставаться в этой квартире. И в этом городе. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её фигуру в дверном проеме.
Он кивнул. Он понимал.
— Я продам квартиру. Часть денег переведу тебе — это твоя доля. Я... я попытаюсь начать сначала. Без неё.
Поезд тронулся. Я смотрела в окно, как фигура Вадима становится всё меньше, пока не превратилась в крохотную точку на сером фоне города.
Я засунула руку в карман пальто и наткнулась на что-то твердое. Моё сердце пропустило удар. Я вытащила руку. Это была маленькая пуговица от ночного халата Тамары Петровны. Я не знала, как она там оказалась — зацепилась во время борьбы или...
Я открыла окно купе и выбросила пуговицу в налетающий ветер. Больше никакой тишины. Больше никакой лаванды. Только стук колес, уносящий меня в жизнь, где двери закрываются только тогда, когда я этого хочу.
