Меня зовут Раиса Павловна. Мне шестьдесят два года, но выгляжу я на все семьдесят. Последние шесть лет вообще не считаются за жизнь, так, существование одно. Раньше я думала, что я – королева. У меня был трёхэтажный дом в коттеджном посёлке, хотя сейчас это смешно звучит – «трёхэтажный», но тогда я на каждую ступеньку смотрела как на ступеньку к небу. Муж, Николай, занимался поставками стройматериалов, дело шло хорошо, машин во дворе стояло две – ему и мне. Копейки тогда ещё не считали, я в магазин ходила как на праздник, брала что хотела, не глядя на ценники. Домработница убиралась, я только командовала.
Сын Дима был моей гордостью и моей болью одновременно. Гордость – потому что красивый, умный, выучился на инженера, хотя я хотела, чтоб он в бизнес шёл. Боль – потому что слишком мягкий. Весь в отца. Слова поперёк сказать не умел, особенно мне. Я его одну воспитывала в этом смысле: цыкну – и он уже шелковый. А внутри, видать, копилось. Я это потом поняла, когда уже поздно было.
Жили мы в Покровском, это под Москвой, место тихое, но престижное. Я любила, когда соседи смотрят на наш дом и завидуют. И чтоб порядок был во всём. Чтоб чай пили из одного сервиза, чтоб полотенца висели ровно, чтоб невестка – если появится – была под стать дому, а не чёрт-те что.
Дима долго не женился, я уж думать начала, что с ним не так. А он в двадцать семь лет привёл эту. Алину. Привёл весной, в апреле, я как сейчас помню – снег уже сошёл, но грязь везде, а она в каких-то дурацких кедах притопала, курточка дешёвая, мытая-перемытая.
Я чай налила, смотрю на неё. Худющая, бледная, глаза испуганные, сидит на краешке стула, ложку держит как первый раз в жизни. Волосы жиденькие, в хвостик собраны, ручки тонкие, в синяках. Я потом узнала – она на раздаче в столовой работала, тяжести таскала. Сирота, из детдома, жила в общежитии от завода. Ни кола ни двора. Зачем такая нужна?
– Чай пейте, – говорю, а сама на Диму смотрю. Он сидит, счастливый, глаз с неё не сводит. Меня аж перекосило.
– Мам, – говорит, – мы с Алиной подали заявление. Через месяц свадьба.
Я ложку на блюдце положила. Медленно так. Чтоб он понял.
– Поздравляю, – говорю. – Только вы, надеюсь, понимаете, что жить будете отдельно. Я не нанималась нянькой при взрослых детях. Снимете квартиру, будете платить. И смотри, – это я уже Диме, – чтоб она у тебя до свадьбы не залетела. Мне эти фокусы не нужны.
Алина побледнела ещё сильней, ложку выронила, та об пол – дзынь. Я аж подскочила.
– Это что за неуклюжесть? Сервиз между прочим, кость слоновая, мне его мама отдала. Аккуратней надо быть, девушка, если в дом пришла.
– Извините, – шепчет, – я случайно. Я соберу.
И полезла под стол. Дима за ней. А я смотрю на них и думаю: ну что за тряпка, что за нищебродство. Мой сын достоин лучшего. Дочку чью-то из хорошей семьи, с приданым, с образованием, чтоб на рояле играла или языками владела. А эта – тьфу.
Муж мой, Николай, вечером, когда они ушли, сказал тихо:
– Рая, ты бы помягче. Видишь, парень влюблён.
– А ты молчи, – я на него цыкнула. – Твоя задача деньги зарабатывать, а не в воспитание лезть. Что она, содержать нас будет? Я двадцать лет этот дом строила, чтоб какая-то шваль сюда въехала?
Николай вздохнул и ушёл в кабинет. Он всегда вздыхал и уходил. Я даже не замечала тогда, что он уходит всё чаще и дальше.
Свадьбу они сыграли тихую, в загсе, я не поехала – голова болела. Дима обиделся, но вида не подал. Они сняли однокомнатную квартиру в Люберцах, я там ни разу не была – чего мне там делать, в этой клетушке? Пусть сами крутятся. Я думала, оно само рассосётся. Пройдёт месяц-другой, и он поймёт, что ошибся, вернётся домой. А она пусть катится куда подальше.
Но шли месяцы, а он не возвращался. Звонил реже, приезжал раз в две недели, отчитывался дежурно: всё хорошо, работа, Алина передавала привет. Алина передавала привет! Меня бесило. Я представляла, как она там командует, как моего сына охмуряет, как в постель затаскивает, чтоб привязать покрепче.
Однажды я сама к ним поехала. Без звонка. Хотела застать врасплох.
Нашла этот дом – панельная пятиэтажка, облезлая, лифт не работает, на стенах надписи. Поднялась на четвёртый этаж, звоню. Открывает она. Домашняя какая-то, в халате, волосы мокрые, лицо заспанное. А в животе – о господи! – живот уже видно. Месяцев пять-шесть, не меньше.
Я так и обмерла.
– Ты что? – говорю. – Ты что, сука, сделала?
Она побелела, руками за живот схватилась, будто я её бить сейчас буду.
– Раиса Павловна, мы хотели сказать, мы на следующей неделе хотели приехать и сказать…
– Залетела? – я в квартиру ворвалась, оглядываюсь. Везде чисто, но бедно. Занавески висят какие-то ситцевые, мебель старая, но уютно. Дима на кухне из кружки пьёт, вскочил, увидел меня и побледнел тоже.
– Мама, ты чего без звонка? Мы бы встретили…
– Я смотрю, вы тут и без меня хорошо встретили, – я на живот её показываю. – Это когда успели? Ты ж говорил, не залетит! Обманул мать?
– Мама, мы взрослые люди, – Дима встал между мной и Алиной. – Мы любим друг друга, это наш ребёнок. Мы поженились, что здесь такого?
– А то, – кричу, – что ты дурак! Она тебя окрутила, дитём привязать хочет, чтобы на шею сесть! Чтобы я вас тут всех содержала? Думаешь, я в этот дом пущу какую-то детдомовскую?
– Никто никуда не просится, – тихо сказала Алина. – Мы сами. Я работаю, Дима работает, нам ничего не надо.
– Работает она, – передразнила я. – На раздаче в столовой? Или уже уволилась, на шее у мужа сидишь?
– Я в декрет пойду, потом выйду…
– Ах, в декрет! А кормить кто будет? Дима? А он потянет? Он инженер, а не олигарх! – я понимала, что несу чушь, но остановиться не могла. Меня трясло. Эта мысль, что у них будет ребёнок, что моя кровь, мой внук будет расти в этой вонючей хрущобе, с матерью-нищенкой, меня просто разрывала.
– Мама, успокойся, – Дима взял меня за плечи. – Всё хорошо. Мы справимся. Через три месяца родится, ты станешь бабушкой, перестань.
Я вырвалась.
– Бабушкой? Я? Этому? – я на её живот ткнула пальцем. – Да я его видеть не хочу, если он в таком месте родится! Ты опозорил семью, Дима. Ты меня опозорил перед соседями. Все ждали, что ты приличную девушку приведёшь, а ты эту…
– Хватит! – Дима ударил кулаком по стене. В первый раз в жизни он на меня крикнул. Я опешила. – Хватит, мама. Уходи. Мы сами разберёмся. Когда родится – позвоним.
Он вывел меня на лестницу и закрыл дверь. Я стояла на этой грязной площадке, смотрела на облупленную дверь, и думала: ну погодите. Я вам ещё покажу.
Я тогда не знала, что через два месяца его не станет. Что эти последние слова, что я ему сказала, навсегда останутся в моей голове и будут жечь как калёным железом. Я не знала, что скоро я буду стоять на коленях в грязи у могилы, а рядом будет стоять она, эта девчонка, с уже огромным животом, и смотреть на меня с такой ненавистью, что мне захочется провалиться сквозь землю.
Но это будет потом. А пока я поехала домой, всю дорогу тряслась в машине и придумывала, как я их разведу, как отберу у неё ребёнка, если она родит, как докажу, что она не мать, а так, проходной двор.
Я строила планы. Я была королевой. А королевы, как известно, падают больнее всех.
Два месяца после той ссоры пролетели как один день. Я злилась. Дима не звонил, я тоже решила не звонить первой – пусть думает, что я сдалась? Ни за что. Я ждала, что он одумается, приползёт просить прощения, приведёт эту свою... и скажет: мама, мы были неправы. Но он не приполз.
А потом был тот звонок. Я его никогда не забуду. Утро, суббота, я как раз собиралась ехать в салон красоты. Телефон зазвонил, номер незнакомый. Я думала, очередная реклама.
– Раиса Павловна? – голос мужской, незнакомый, уставший.
– Да, слушаю.
– Вам из морга звонят, Балашихинский район. Ваш сын, Дмитрий Николаевич, у нас. Приезжайте опознавать.
Я трубку выронила. Потом подняла, переспросила. Он повторил. Сосулька. Представляете? Апрель, всё тает, днём тепло, а на крыше старая сосулища висела. Он шёл с работы, возвращался домой, в эти свои Люберцы. И сосулька упала. Прямо на голову. Скорая приехала через двадцать минут, а он уже не дышал.
Я орала. Я так орала, что соседи через забор прибежали. Муж приехал с работы, нашёл меня на кухне, я на полу сидела и выла. Он собрался сам, поехал в морг, опознал. Я не смогла. Я думала, если не поеду – значит, это неправда. Ошибка. Не мой Дима.
Но это был он.
Похороны назначили на третий день. Я всё organising, всё сама: гроб, венки, место на кладбище. Денег не жалела. Пусть все видят, как мы сына хороним. В доме поставили гроб, я велела открыть – пусть люди прощаются. Народу набралось полно, все наши, из Покровского, соседи, знакомые. Диму любили, он добрый был.
И вот стою я у гроба, смотрю на него. Лежит мой мальчик, красивый, спокойный, будто спит. И тут я краем глаза вижу – она входит. Алина.
Она шла по залу, держась за стены. Бледная, худая, но живот – господи, живот уже огромный, вот-вот родит. На ней какое-то чёрное пальто, чужое, велико ей, и платок чёрный повязан, из которого волосы жидкие торчат. Она шла и смотрела только на гроб. Ни на кого не глядела.
А у меня внутри всё перевернулось. Она здесь зачем? Она кто такая? Почему она смеет приходить? Это моё горе, мой сын, моя кровь! А она – чужая, пришла, живот свой выставляет, чтоб все видели, чтоб пожалели.
Она подошла к гробу, руку положила ему на грудь, губы шевелятся – шепчет что-то. И вдруг её качнуло, она побелела ещё больше, рукой рот зажала и побежала к выходу. Я за ней.
Выскочила на крыльцо, а её рвёт. Прямо там, у крыльца, в кусты. Стоит на коленях, трясётся вся, и её выворачивает. А я стою и смотрю. И тут до меня доходит. Токсикоз. У неё ж срок большой, какой токсикоз? А потом – дошло. Беременность. Она беременная. Дима... это его. Внук.
И вместо того чтобы кинуться к ней, помочь, поднять, я услышала свой голос. Чужой какой-то, злой.
– Ты что здесь делаешь? – заорала я. – Ты зачем пришла, падаль? Мало ты его при жизни извела, теперь на похороны явилась?
Она подняла голову, глаза красные, губы трясутся.
– Раиса Павловна, я проститься... я люблю его...
– Любишь? – я подскочила к ней, схватила за плечо, дёрнула. – Ты, тварь безродная! Ты специально залетела, думала, на наш дом лапу наложишь? Думала, родишь и будешь тут хозяйкой? Не выйдет!
Она попыталась встать, но ноги не держали, она опять на колени упала.
– Я не думала... я не знала... Раиса Павловна, у меня никого нет, только Дима был... и теперь вот...
Она на живот показала. А меня это ещё больше взбесило.
– А это убрать! – я на живот её ткнула. – Слышишь? Убрать! Не нужен нам такой подарок! Не смей рожать! Не смей нашу кровь в своём утробе носить! Ты никто, поняла? Убирайся из моего дома, чтобы духу твоего здесь не было!
Тут из дверей народ повалил, соседи, родня. Смотрят. Алина на коленях в грязи, я над ней стою, ору. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. Подошла тётя Зина, наша соседка, старая уже, попыталась меня оттащить.
– Рая, опомнись! Девка беременная, мать будущего ребёнка твоего сына! Что ж ты делаешь?
– Не смей! – я вырвалась. – Никакая она не мать! Она чужая! Она пришла наследство выцыганить! Дом наш, деньги наши – всё ей захотелось?
Алина поднялась, держась за перила. Вся дрожит, лица нет.
– Ничего мне не надо, – говорит тихо. – Я уйду. Только проститься... я сейчас уйду.
– Уходи! – кричу. – Сейчас же! И чтоб я тебя больше никогда не видела! Ребёнка если родишь – отсудим! Наймём адвокатов, докажем, что ты не мать, а шалава! Поняла? Не видать тебе моего внука!
Она посмотрела на меня. Так посмотрела, что я даже замолчала. В глазах у неё была такая тоска, такая боль, что, наверное, если б я была человеком, я б опомнилась. Но я не была человеком в тот момент. Я была зверем, у которого отняли детёныша.
Она развернулась и пошла. Пошла по дорожке, шатаясь, держась за живот. Чёрное пальто, чёрный платок, спина худая. И никто за ней не пошёл. Никто не остановил.
Я вернулась в дом, к гробу. Встала рядом, смотрю на Диму. И вдруг мне показалось, что он на меня смотрит. Не глазами, а как-то... осуждающе. Я моргнула – нет, лежит спокойно. Но холодок по спине пробежал.
Николай подошёл, взял за локоть.
– Рая, – говорит тихо, – ты зачем это? Она же мать его ребёнка. Если мальчик родится, он же наша кровь.
– Молчи, – я вырвала руку. – Ты вообще молчи. Не твоё дело.
Он отошёл. И правильно сделал. Я не хотела никого слушать. Я была права. Она никто. Она из детдома, у неё ничего нет, она пришла на всё готовенькое. Я двадцать лет этот дом строила, не для того, чтоб какая-то проходимка тут хозяйничала.
На похоронах она больше не появлялась. Хоронили мы Диму без неё. Гроб закопали, памятник поставили, я каждый день ездила, цветы носила. И думала – ну вот, теперь всё кончилось. Сын в могиле, а эта тварь где-то там, может, уже и родила. А может, и не родила. Я надеялась, что не родила. Что сделала аборт, как я велела. Потому что если родила, значит, есть у меня внук. А где он? У неё. И что мне делать?
Прошло месяца два. Я всё ждала, что она объявится. Придёт, скажет: родила, вот ваш внук. Я думала, как я её встречу. Думала, что скажу: покажи, а потом – забирай и уходи. Или не покажешь – иди вон. Я злилась. Злость была единственным, что меня держало.
Но она не приходила. Ни через два месяца, ни через полгода. Ни через год. Я даже пыталась её искать. Съездила в ту общагу, где она жила до замужества. Там сказали: съехала, адреса не оставила. В загс пошла, спросить про свидетельство о рождении – не дали, сказали, не положено. К участковому ходила – тот руками развёл: ищите, если хотите, но она совершеннолетняя, имеет право не сообщать.
Я искала. Честно. Но не нашла. И через год перестала. Решила: значит, не родила. Значит, сделала аборт, как я хотела. Или родила, но сдала в детдом. А может, вообще умерла при родах. Я успокаивала себя этим. Но по ночам мне снился Дима. Он стоял и молчал. Просто смотрел. Я просыпалась в холодном поту и не могла уснуть до утра.
А потом муж ушёл. Через два года после смерти сына. Пришёл и сказал: Рая, я так больше не могу. Ты стала не женщина, а зверь. Я нашёл другую, ухожу к ней. Дом – мой, я его строил, оформлен на меня. Ты получишь квартиру в городе и машину. Или подавай на развод, делись, но я тебя предупредил.
Я орала. Я проклинала. Я била посуду. Но он ушёл. Забрал документы, забрал деньги со счетов (я ж не следила, он всегда финансами заведовал), оставил мне записку на холодильнике: «Ключи от квартиры на Соколинке у юриста, завтра заберёшь».
И всё. Осталась я одна. В пустом доме, который уже не мой. Мебель кое-какую вывезла, вещи собрала и уехала в эту самую однокомнатную хрущёвку на окраине. Там обои драные, окна старые, батареи еле греют. Соседи шумные, из Средней Азии, но добрые, кстати. Хоть здороваются.
Работу я нашла – вахтёршей в школе. Сижу на входе, проверяю пропуска, смотрю на детей. Дети – они жестокие, они видят, что я старой стала, плохо одетой, и не здороваются. Плюются за спиной. А я сижу и думаю: вот если б у меня был внук, он бы тоже в школу ходил. Я бы его встречала. Я бы ему пирожки пекла. А нет никого.
Шесть лет прошло. Шесть лет я живу как в тумане. Утром на работу, вечером с работы, телевизор, макароны, сон. Иногда езжу на кладбище к Диме. Сяду на лавочку, молчу. Иногда говорю с ним. Прощения прошу. Не за то, что невестку выгнала. За то, что не уберегла. За то, что сосулька эта дурацкая упала. За то, что его нет.
Я думала, что хуже уже не будет. Что я всё пережила, всё вытерпела, смирилась. Я думала, что жизнь меня больше ничем не ударит. Я ошибалась. Самое страшное ждало меня вчера.
Шесть лет пролетело. Я даже не заметила как. Сначала считала дни, потом недели, потом плюнула. Жизнь превратилась в серую ленту: работа, дом, телевизор, редкие поездки на кладбище. Иногда я ловила себя на мысли, что разговариваю с Димой вслух. Иду по улице и шепчу: сынок, ты прости меня, дуру старую. За всё прости. За то, что не уберегла. За то, что невестку ту прогнала. Может, если б она рядом была, если б внук родился, я бы другой стала. Может, и муж бы не ушёл. А может, и нет.
Я похудела, осунулась, волосы совсем седые стали. Краситься перестала – на что? В школе меня дети за спиной бабкой называют, некоторые в глаза «старая карга» шепчут. А я и не спорю. Старая. Карга. Так и есть.
Живу я в том самом районе, куда меня муж выселил. Соколинка, окраина, пятиэтажки хрущёвские, магазин «Пятёрочка» через дорогу, остановка автобуса. До метро сорок минут на транспорте, но я редко куда езжу, разве что на кладбище. Соседи по лестничной клетке – семья из Таджикистана, они тихие, только плов по выходным жарят, запах по всему подъезду. Я сначала злилась, а потом привыкла. Даже здороваться начала. Они кивают, улыбаются. Добрее меня, честное слово.
В тот день было воскресенье. Я вышла в магазин за продуктами, взяла сумку на колёсиках, поковыляла. На улице апрель, солнце светит, но грязно ещё, снег почти стаял, лужи везде. Я шла не спеша, думала о своём. Купить макароны, кефир, хлеб, может, печенье к чаю. Деньги считаю, пенсия маленькая, зарплата вахтёрская копеечная, еле концы с концами свожу.
Иду мимо детской площадки. Там всегда детей много, особенно в выходные. Мамы на лавочках сидят, в телефонах листают, малышня в песочнице возится. Я обычно не смотрю на них, сердце щемит. Свой внук мог бы тут бегать, если б родился.
Но в этот раз я остановилась. Сама не знаю почему. Просто замерла и смотрю.
У кормушки для голубей стоял мальчик. Лет пяти-шести, светленький, в синей курточке, шапка смешная с помпоном. Он кормил голубей, сыпал им крошки из пакетика, и смеялся. Голуби вокруг него толпились, ворковали, а он не боялся, протягивал руку, и один самый смелый даже на ладошку сел.
Мальчик обернулся и улыбнулся.
И у меня сердце остановилось.
Я его узнала. Я не знала, кто это, я никогда в жизни не видела этого ребёнка, но я узнала его. Потому что это был Дима. Мой Дима, каким я его помню в детстве. Та же улыбка, тот же разрез глаз, те же ямочки на щеках. И родинка. На правой щеке, маленькая такая. У Димы такая была, я её целовала, когда он маленький был.
Я стояла и не могла пошевелиться. Сумка с колёсиками выпала из рук, покатилась в лужу, я не заметила. Смотрю на мальчика и вижу сына. Живого. Того, которого закопали шесть лет назад.
– Вова, не бегай далеко! – раздался женский голос.
Я перевела взгляд. От лавочки поднималась женщина. Молодая, красивая, ухоженная. Длинное чёрное пальто, сапоги на каблуках, волосы уложены, сумка дорогая через плечо. Она шла к мальчику и улыбалась.
И я её узнала. Тоже узнала, хоть прошло шесть лет, хоть она изменилась до неузнаваемости. Алина.
Она подошла к мальчику, поправила ему шапку, что-то сказала. Он засмеялся, показал на голубя. Она наклонилась, поцеловала его в макушку. И тут подняла голову и посмотрела прямо на меня.
Я не успела отвернуться. Наши глаза встретились.
Я увидела, как меняется её лицо. Сначала радость, спокойствие. Потом узнавание. Потом – холод. Такой холод, что мне показалось, будто апрельское солнце погасло. Она выпрямилась, загородила мальчика собой, руку ему на плечо положила, будто защищает.
Я шагнула вперёд. Сама не знаю зачем. Ноги понесли.
– Алина... – сказала я. Голос хриплый, чужой. – Алина, это ты?
Она молчала. Смотрела на меня, и в глазах у неё была ненависть. Спокойная, взрослая, вымороженная ненависть. Не та, что шесть лет назад, когда она на коленях стояла. Другая.
– Мама, кто это? – спросил мальчик. Он выглянул из-за её спины, смотрел на меня с любопытством.
– Никто, сынок, – ответила Алина, не отводя от меня взгляда. – Иди, покорми голубей, я сейчас подойду.
Мальчик кивнул и побежал обратно к кормушке. Алина сделала шаг ко мне. Теперь мы стояли близко, я могла рассмотреть её. Губы накрашены, брови ровные, кожа чистая. Ничего не осталось от той забитой девчонки в старом пальто.
– Чего вам? – спросила она тихо, чтоб мальчик не слышал.
Я открыла рот и закрыла. Что я могла сказать? Что искала её? Что шесть лет думала? Что прощения хочу?
– Я... я не знала... – выдавила я. – Я думала... ты не родила... или...
– Или что? – перебила она. – Сдохла? Аборт сделала? Ребёнка в детдом сдала? Вы же именно этого хотели, Раиса Павловна? Вы же мне прямо на похоронах сказали: убрать. Помните?
Я помнила. Каждое слово помнила. Они мне каждую ночь снились.
– Я дура была, – сказала я. – Я старая дура. Прости меня, Алина. Прости, Христа ради.
Она усмехнулась. Нехорошо так усмехнулась, криво.
– Поздно, – сказала она. – Шесть лет прошло. Шесть лет, Раиса Павловна. Где вы были? Искали меня? Пытались узнать, родился ли ребёнок, жив ли, нуждается ли в чём? Нет. Вы сидели в своём доме и думали, что я тварь безродная, которая на ваши деньги позарилась.
– У меня нет дома, – вырвалось у меня. – Муж ушёл, дом забрал, я в хрущёвке живу, работаю вахтёршей...
– А мне всё равно, – перебила Алина. – Мне плевать, где вы живёте и как. Вы для меня никто. Вы моему мужу мать? Нет. Вы моему сыну бабушка? Тоже нет. Вы сами от всего отказались. Сами меня выгнали. Сами сказали, чтоб я не смей рожать. Я всё помню. И Вова – мой сын. Только мой. И Димы. А вас в его жизни нет и не будет.
Она развернулась и пошла к мальчику. Я стояла, в землю вросшая. Хотела крикнуть, позвать, догнать. Но ноги не шли. Я смотрела, как она подходит к нему, берёт за руку, что-то говорит. Мальчик обернулся, посмотрел на меня, помахал рукой. Просто так, по-детски, незнакомой тётеньке.
Алина дёрнула его за руку, они пошли в сторону домов. Мальчик ещё раз оглянулся, улыбнулся. А я стояла и смотрела, как уходит мой внук. Моя кровь. Единственное, что осталось от Димы.
Не знаю, сколько я так простояла. Очнулась, когда совсем стемнело. Сумка моя валялась в луже, колёсико отлетело. Я подняла её, побрела домой. Всю дорогу шла и не видела ничего. Перед глазами – мальчик. Вова. Моё сердце разрывалось на части.
Дома я упала на кровать и пролежала до утра. Не спала, просто лежала и смотрела в потолок. Думала. Вспоминала. Каждый день, каждый час, каждую минуту той жизни. Как Дима родился, как первый раз улыбнулся, как в школу пошёл, как институт закончил. Как привёл её. Как я орала. Как она на коленях стояла. Как гроб заколачивали.
Утром я встала и поняла: не могу я так больше. Не могу жить, зная, что он есть, мой внук, и не видеть его. Пусть Алина ненавидит, пусть гонит, пусть проклинает. Но я должна. Должна хоть раз ещё увидеть. Хоть издалека.
Я оделась, собралась и пошла обратно в тот парк. Надеялась, что они придут снова. Сидела на лавочке три часа, замёрзла, продрогла. Но они не пришли.
Я ходила туда каждый день. Неделю. Две. Три. Я превратилась в сумасшедшую старуху, которая высматривает детей на площадке. На меня уже косо смотреть начали, другие мамы. А я всё сидела.
И однажды я их увидела.
Они шли по аллее. Алина вела мальчика за руку, рядом с ней шёл мужчина. Высокий, красивый, в дорогом пальто. Он нёс пакеты с продуктами, что-то рассказывал, Алина смеялась. Мальчик бежал впереди, показывал на голубей.
Я спряталась за кустом. Сердце колотилось, как бешеное. Смотрю на них. На неё – счастливую, на него – заботливого, на мальчика – весёлого. И вдруг понимаю: у неё теперь есть всё. Муж, семья, достаток. А у меня ничего. И виновата в этом только я.
Они прошли мимо, не заметив меня. Мальчик обернулся, посмотрел в мою сторону, но не увидел за кустами.
А вечером я села писать письмо. Долго сидела, комкала листы, плакала, снова писала. В конце концов написала. Коротко. Что я не прошу вернуть внука, что понимаю – не имею права. Что просто хочу иногда смотреть на него издалека. Что я старая и больная, и мне ничего не надо, только видеть, как он растёт. Что я прощения прошу. Не для того, чтоб меня простили, а просто потому что мне стыдно. Очень стыдно.
На конверте написала: Алине, от Раисы Павловны. И больше ничего. Адреса я не знала. Просто написала и положила в стол. А через неделю случайно узнала, где она живёт.
Подошла к одной мамаше на площадке, спросила: не знаете, где та красивая женщина с мальчиком живёт, Вовой зовут? Мамаша посмотрела подозрительно, но сказала: вон в том доме, четырнадцатом, кажется, в третьем подъезде, я их видела.
Я пошла к тому дому. Села на лавочку напротив подъезда. Сидела долго, ждала. И дождалась. Вечером они вышли все вместе. Алина, муж и Вова. Сели в машину, чёрный джип, и уехали. А я осталась.
И тогда я поняла, что надо делать. Надо написать письмо по-настоящему. И отдать. Лично. Пусть прочитает. Пусть выбросит. Но я должна попытаться.
Я написала снова. Уже спокойнее. Рассказала всё: как живу, как болею, как муж бросил, как дома лишилась. Что денег не прошу, что на внука не претендую. Просто чтоб знала: я раскаялась. Поздно, но раскаялась. И если можно – если можно хоть раз в месяц видеть Вову издалека, я буду молчать, не подойду, не заговорю. Просто посмотрю.
Положила письмо в конверт и пошла к тому подъезду. Дрожала, как осиновый лист. Нашла её квартиру – четвёртый этаж, кнопка домофона. Долго стояла, не решалась нажать. А потом нажала.
– Кто там? – её голос.
Я молчу.
– Кто?
– Это... это Раиса Павловна. Алина, не вешай трубку, пожалуйста. Я письмо принесла. Ты прочитай. Просто прочитай. Я уйду сразу.
Тишина. Долгая, минуты три. Я уж думала, всё, не откроет. И вдруг дверь щёлкнула.
Дверь подъезда щёлкнула. Я толкнула её, вошла. Руки дрожали, конверт в пальцах мялся. Лифт вызывать не стала, пошла пешком. Четвёртый этаж, пятьдесят шесть ступенек. Я считала каждую, чтоб не думать о том, что сейчас будет.
На площадке пахло чем-то вкусным, наверное, из чьей-то квартиры борщом тянуло. Я остановилась перед дверью с номером 47. Серая металлическая, глазок, коврик под ногами чистый, резиновый, с рисунком. Я подняла руку, чтоб позвонить, и тут дверь открылась сама.
Алина стояла на пороге. Домашняя, в мягком сером костюме, волосы распущены, без макияжа. Но всё равно красивая. Спокойная такая, уверенная. За её спиной виднелась прихожая, светлая, большая, зеркало в пол, вешалка с детскими курточками.
– Заходите, – сказала она тихо. – Только разуйтесь, у нас чисто.
Я перешагнула порог, и у меня ноги подкосились. Хорошо, стул в прихожей стоял, я на него опустилась. Стала стаскивать сапоги, руки не слушаются, шнурок развязать не могу. Алина стояла рядом, смотрела. Не помогала, но и не уходила.
– На, давай письмо, – сказала она.
Я протянула конверт. Она взяла, повертела в руках, разорвала. Читала долго. Я сидела и смотрела на её лицо. Сначала оно было каменное, потом брови дрогнули, губы сжались, потом она вздохнула глубоко и сложила листок.
– Вы чай будете? – спросила вдруг.
Я оторопела.
– Что?
– Чай, говорю, будете? Или кофе? Погрейтесь. На улице холодно.
Я кивнула. Алина ушла на кухню, я за ней, как собачонка, на негнущихся ногах. Кухня большая, светлая, шкафы белые, техника вся новая, на подоконнике цветы. За столом сидел мужчина. Тот самый, что я в парке видела. Высокий, в очках, в рубашке с закатанными рукавами, перед ним ноутбук открыт.
– Сергей, – сказала Алина, – это Раиса Павловна. Мать Димы.
Сергей поднял глаза, посмотрел на меня внимательно, без улыбки. Кивнул.
– Здравствуйте.
– Здрасьте, – прошептала я.
Алина поставила чайник, достала чашки. Я села на краешек стула, боялась пошевелиться. На столе вазочка с печеньем, тарелка с бутербродами, яблоки в корзинке. Живут хорошо, сразу видно. Не то что я.
– Папа, а кто пришёл? – раздался голосок из коридора, и в кухню влетел Вова.
Я чуть чашку не уронила. Он стоял в пижаме, с заспанным лицом, лохматый, и смотрел на меня. Узнал.
– Это та тётя из парка, – сказал он. – Которая на меня смотрела.
Сергей нахмурился, перевёл взгляд на Алину. Та вздохнула.
– Иди, сынок, мультики смотри, – сказала она. – Мы тут разговариваем.
– А почему она пришла?
– Потому что я позвала. Иди.
Вова послушался, вышел. Но в дверях обернулся, улыбнулся мне той самой диминой улыбкой, и убежал. А у меня сердце разорваться хотело.
Чайник закипел, Алина разлила чай. Села напротив. Сергей ноутбук закрыл, смотрит на нас.
– Читала я ваше письмо, – начала Алина. – И что мне с ним делать, не знаю. Вы думаете, если написали «простите», так я сразу растаю и внука вам отдам?
– Я не прошу отдать, – сказала я быстро. – Я ж написала: только смотреть издалека. Я не подойду, не заговорю, ты даже знать не будешь...
– А я буду знать, – перебила она. – Я буду знать, что вы где-то за углом стоите и смотрите. Вы думаете, мне это приятно? Вы думаете, я забыла, как вы меня на похоронах ногами пинали?
– Я не пинала...
– Духом пнули! – она повысила голос, впервые за весь разговор. – Словами пнули! Я на коленях в грязи стояла, у гроба вашего сына, моего мужа, отца моего будущего ребёнка, а вы орали, чтоб я сдохла и ребёнка не рожала! Вы это забыли? А я нет! Я каждую ночь это видела! Я год после этого к психологу ходила! Я чуть Вову не потеряла на нервной почве!
Сергей встал, подошёл к Алине, руку ей на плечо положил.
– Алина, успокойся, – тихо сказал он. – Не надо, слышишь?
Она выдохнула, откинулась на спинку стула.
– Я извиняюсь, – сказала я. – Я дура. Я старая дура. Я всё понимаю. Я не знала, что ты к психологу ходила. Я не знала, что ты чуть ребёнка не потеряла. Я ничего не знала. Я думала... я думала, ты не родила.
– Не родила? – Алина горько усмехнулась. – А я назло родила. Всем назло. Себе назло. Диме назло. Я, когда вы меня прогнали, в общежитие вернулась, думала – всё, конец. Думала, не выживу. Месяц лежала, кровотечение было, чуть не выкинула. Врачи сказали: если ещё раз встанете не так – потеряете. Я месяц не вставала. Соседки кормили, суп носили, воду. Я лежала и думала: если я этого ребёнка потеряю, я тоже жить не буду. И я его выносила. Выносила, родила, выходила. Одна. Без вас. Без помощи. Без денег. Вы знаете, что такое ребёнка одной поднимать?
Я молчала. Что я могла сказать? Я сидела в своём доме, пила кофе и думала, какая она тварь. А она выживала.
– Я не знал, – прошептала я. – Прости.
– Вы уже просили прощения, – сказал Сергей. – Алина, может, хватит на сегодня?
– Нет, – она мотнула головой. – Пусть знает. Пусть знает, что я в декрете работала, уборщицей по ночам, потому что на пособие не прожить. Что Вовку к соседке оставляла, а сама полы мыла в офисах. Что у меня руки в мозолях были, спина болела, а я всё равно вставала и шла. Что я Диме обещала, когда он мне приснился, что сына подниму. И я подняла.
Я заплакала. Слёзы сами потекли, я их не ждала. Давно уже не плакала, лет пять, наверное. А тут сижу и реву, как дура.
– А потом я Сережу встретила, – продолжила Алина тише. – Он клиентом пришёл в офис, где я убиралась. Увидел, как я со шваброй мучаюсь, предложил помощь. Сначала просто так, потом... потом полюбил. И Вовку полюбил. И усыновил официально. Так что у Вовы теперь отец есть. Настоящий.
Сергей погладил её по плечу. А я смотрела на них и понимала: я тут лишняя. Всё. Моя роль сыграна, и сыграна плохо. Я злодейка в этой истории, которая в финале приползла каяться.
– Я пойду, – сказала я, вставая. – Спасибо за чай. И за то, что выслушали. Я больше не приду. Честно. Не буду мешать.
Я пошла к двери. Алина встала, пошла за мной. В прихожей я обулась, взяла сумку. Открыла дверь, шагнула на лестницу.
– Раиса Павловна, – окликнула она.
Я обернулась.
– Вы вон в том доме живёте? – она показала рукой в сторону моей пятиэтажки.
– Откуда знаешь?
– Я знаю. Я тоже за вами следила, когда вы к парку ходили. Я всё видела. Вы три недели на лавочке сидели, мёрзли.
Я опешила.
– А чего ж не подошла? Не прогнала?
– А зачем? – она пожала плечами. – Вы мне не мешали. Сидели тихо, никого не трогали. Я думала, может, отстанете, надоест. Но вы не отстали. И письмо написали.
Она помолчала.
– Я подумаю, – сказала вдруг. – Идите. Я позвоню. Если решу.
Я не поверила своим ушам.
– Правда?
– Правда. Но не сегодня. Мне время нужно. Идите.
Я вышла на улицу, и ноги сами понесли меня домой. В голове каша, сердце колотится. Она сказала «позвоню». Она не выгнала, не послала, сказала – подумает.
Дома я упала на кровать и пролежала до вечера. А вечером в дверь позвонили. Я открыла – на пороге стоял Сергей.
– Можно? – спросил он.
Я впустила. Он оглядел мою однушку, обшарпанные обои, старый диван, телевизор с ящиком вместо тумбочки. Ничего не сказал, прошёл, сел на табуретку.
– Я к вам по делу, Раиса Павловна, – начал он. – Как юрист и как муж Алины. Давайте сразу расставим точки над i.
Я села напротив, вся сжалась.
– Во-первых, – сказал он, – никаких юридических прав на Вову у вас нет и не будет. Алина – мать, я – официальный отец, записан в свидетельстве о рождении. Усыновление прошло законно, три года назад. Даже если б вы захотели судиться – шансов ноль. Вы не платили алименты, не участвовали в жизни, сами отказались от ребёнка при первой возможности. Сроки давности по оспариванию отцовства истекли.
– Я не собираюсь судиться, – прошептала я.
– Я знаю. Алина прочитала ваше письмо. Она женщина умная, она видит, что вы искренне раскаиваетесь. Но раскаяние – это одно, а жизнь – другое. Она боится. Боится, что вы появитесь, а потом исчезнете. Что Вова привыкнет, а вы опять пропадёте. Он ребёнок, ему лишняя травма не нужна.
– Я не пропаду, – сказала я. – Я ж старая, куда я денусь.
Сергей вздохнул.
– Мы обсуждали это с Алиной. Она готова дать вам шанс. Но на наших условиях.
У меня сердце подпрыгнуло.
– На каких?
– Первое: вы не говорите Вове, кто вы. Пока. Просто знакомая, старая знакомая семьи. Если он сам спросит – мы решим потом, но не сейчас. Второе: никаких подарков, денег, сюрпризов. Всё только через нас. Третье: вы приходите гулять с ним раз в неделю, в воскресенье, в парк, на час. Мы будем рядом. Если вы нарушите хоть одно правило – доступ прекратится навсегда.
Я кивала, как китайский болванчик.
– Согласна, согласна, на всё согласна!
– Подождите. Это не всё. Мы будем наблюдать. Месяц, два, полгода. Если мы увидим, что вы реально изменились, что вы не пытаетесь навредить, не настраиваете ребёнка против нас – тогда будем думать дальше. Может, со временем разрешим больше. Может, нет. Это зависит только от вас.
– Я всё сделаю, – сказала я. – Всё, что скажете.
Сергей встал.
– Завтра в одиннадцать у парка. Не опаздывайте.
И ушёл.
Я сидела и не верила. Завтра я увижу Вову. Завтра я буду с ним гулять. Мой внук. Через шесть лет.
Всю ночь я не спала. Перебирала вещи, искала, что надеть. Всё старое, бедное, стыдно показаться. Платье единственное приличное, чёрное, ещё с похорон осталось. Погладила, повесила на стул. Туфли начистила. Утром встала в шесть, сварила кашу, поесть не могла – кусок в горло не лез. В десять уже была готова, сидела как на иголках.
В одиннадцать ровно я пришла в парк. Они уже были там. Вова бегал по дорожке, Алина сидела на лавочке, Сергей стоял рядом. Увидели меня. Алина кивнула.
– Вова, иди сюда, – позвала она. – Помнишь ту тётю из парка? Она будет с тобой гулять иногда. Она хорошая.
Вова подбежал, посмотрел на меня.
– А почему вы тогда плакали? – спросил он.
Я растерялась. Алина пришла на помощь.
– У неё глазки на ветру слезятся, – сказала она. – Бывает.
– А, – кивнул Вова. – А давайте в голубей стрелять? Из рогатки?
– Нельзя в голубей стрелять, – сказала я. – Они живые. Их кормить надо.
– А у вас есть крошки?
– Есть, – я достала из сумки пакет с хлебом, купила специально утром.
Мы пошли к кормушке. Вова сыпал крошки, голуби слетались, он смеялся. Я смотрела на него и видела Диму. Точно такой же смех, те же ямочки. И вдруг Вова повернулся и спросил:
– А вы моего папу знали?
Я замерла.
– Какого папу?
– Ну, первого. Мама говорила, у меня первый папа был, он умер. А вы его знали?
Я посмотрела на Алину. Она кивнула чуть заметно.
– Знала, – сказала я тихо. – Он был хороший. Очень хороший.
Прошло два месяца. Восемь воскресных прогулок. Восемь раз я видела своего внука, разговаривала с ним, держала за руку. Каждый раз я готовилась как к празднику. Покупала хлеб для голубей, пекла печенье (своё, домашнее, по старому рецепту, которым меня мама учила), надевала то самое чёрное платье, хотя оно уже вытерлось до блеска на локтях. Алина смотрела на это, но молчала. Сергей тоже молчал. Они сидели на лавочке, читали книги, смотрели в телефоны, но я знала – они следят. Каждое моё слово, каждый жест.
Я старалась не нарушать правил. Не говорила Вове, кто я. Не дарила подарков – печенье не считалось, оно же домашнее, съест и забудет. Не пыталась остаться наедине без их присмотра. Всё честно.
Вова привык ко мне быстро. Дети – они же чистые, они не помнят зла, если его не было. Я для него была просто тётя Рая, которая кормит голубей, знает смешные стихи и никогда не ругается. Он бежал ко мне, как только видел, кричал: «Тётя Рая, а сегодня крошки принесли?» Я приносила. Всегда.
– А почему вы всегда одна? – спросил он как-то. – У вас дети есть?
Я замялась. Алина на лавочке насторожилась, книгу опустила.
– Был сын, – сказала я тихо. – Давно. Он умер.
– Как мой первый папа? – Вова посмотрел на меня серьёзно, по-взрослому.
– Да. Как твой первый папа.
– А вы его любили?
Я чуть не заплакала. Сдержалась, сглотнула комок.
– Очень, – сказала я. – Очень любила. Больше всех на свете.
– А меня можно любить? – спросил Вова и посмотрел на меня так, что у меня сердце остановилось.
Я глянула на Алину. Она сидела белая, губы сжаты в нитку, но не вмешивалась. Сергей руку ей на плечо положил.
– Можно, – сказала я. – Тебя очень можно любить. Ты хороший мальчик.
Вова улыбнулся, той самой диминой улыбкой, и побежал дальше, к голубям. А я сидела на корточках и боялась встать, потому что ноги не держали.
После прогулки Алина подошла ко мне. Сергей увёл Вову к машине, они остались вдвоём.
– Вы ему про сына не рассказывайте подробно, – сказала она тихо. – Рано ещё. Он маленький, не поймёт. И вопросы начнутся.
– Я ничего не говорю, – ответила я. – Я только если он спросит...
– Если спросит – говорите общее. Без имён. Без подробностей. Я сама потом, когда надо будет, всё объясню.
Я кивнула.
– Алина, – позвала я, когда она уже пошла к машине. – Спасибо тебе. Я знаю, как тебе трудно. Я знаю, ты меня не простила. Но спасибо, что позволяешь.
Она остановилась, не оборачиваясь. Постояла, потом повернулась.
– Я не простила, – сказала она. – И неизвестно, прощу ли. Но я смотрела на вас два месяца. Вы правда стараетесь. Вы правда любите его. Я вижу. И Вове хорошо с вами. Я ради него это делаю. Не ради вас. Запомните.
– Я помню, – сказала я. – Я всё помню.
Она ушла. А я ещё долго сидела на лавочке, смотрела на пустую площадку и думала. Какая же я была дура. Шесть лет потеряно. Шесть лет я могла бы растить этого мальчика, видеть, как он растёт, учить его стихам, печь ему пирожки. А теперь я для него чужая тётя. Сама виновата.
На девятую прогулку я пришла, а Вовы нет. Алина сидела на лавочке одна, Сергея тоже не было. Я подошла, села рядом.
– А где Вова? – спросила я.
– В садике сегодня. Утренник у них, – ответила Алина. – Я специально пришла. Поговорить надо.
У меня сердце ёкнуло. Плохое предчувствие.
– Что случилось?
– Ничего не случилось. Я думала. Два месяца думала. И вот что решила.
Она достала из сумки конверт. Белый, плотный, запечатанный.
– Это вам. Дома прочитаете.
Я взяла конверт, повертела в руках.
– Алина, ты чего? Ты пугаешь меня.
– Не бойтесь. Это не плохое. Просто... я не умею говорить такие вещи в лицо. Легче написать. Вы прочитаете, а завтра, если захотите, приходите к нам в гости. В шесть вечера. Я адрес написала на конверте.
Я смотрела на неё и не верила. В гости? Ко мне? Она меня зовёт в гости?
– Алина... – начала я.
– Не сейчас, – перебила она. – Завтра. Прочитайте сначала. И подумайте. Если согласны – приходите. Если нет – не надо.
Она встала и ушла. Быстро так, почти побежала. А я осталась с конвертом в руках.
Домой я летела как на крыльях. Тряслась в автобусе, конверт прижимала к груди. Дома разулась, руки вымыла, села за стол. Долго не решалась открыть. Потом разорвала.
Письмо было написано от руки, аккуратным круглым почерком.
«Раиса Павловна, здравствуйте.
Я долго думала, писать или нет. Легче было бы просто продолжать встречаться в парке и делать вид, что всё нормально. Но я устала делать вид.
Я наблюдала за вами два месяца. Я видела, как вы смотрите на Вову. Как вы стараетесь ему угодить. Как вы боитесь сказать лишнее слово. И я видела, как он к вам тянется. Дети это чувствуют – кто свой, а кто чужой. Он считает вас своей.
Я не готова простить вас. Честно. Слишком много боли вы мне причинили. Слишком много ночей я проплакала. Слишком долго я вас ненавидела. Но я устала ненавидеть. Это тяжелое чувство, оно выматывает.
Я подумала: если Вова вас уже любит, если вы правда изменились – может, хватит играть в "тётю Раю"? Может, пора сказать правду? Не всю сразу, конечно. Но хотя бы часть.
Я предлагаю вот что. Завтра приходите к нам. Я скажу Вове, что вы – мама его первого папы. Что вы его бабушка. Что вы очень долго были далеко, а теперь вернулись. Детям этого достаточно. Он обрадуется, я знаю.
Дальше будет видно. Если вы сможете быть бабушкой – настоящей, без фальши – я не буду мешать. Если снова начнутся старые игры – я закрою дверь навсегда. Выбор за вами.
Я не говорю, что мы станем семьёй. Я не говорю, что я полюблю вас как мать. Этого не будет никогда. Но ради Вовы я готова попробовать.
Приходите, если решитесь. Если нет – я пойму. Воскресные прогулки останутся, если хотите. Но мне кажется, вы заслужили больше.
Алина».
Я дочитала и заплакала. Сидела за столом, уронив голову на руки, и рыдала в голос. Впервые за много лет я плакала не от горя, а от чего-то другого. Меня никто не простил. Мне никто не сказал тёплых слов. Но мне дали шанс. Самый настоящий шанс.
Я не спала всю ночь. Думала. Боялась. Мечтала. Утром встала, достала то самое чёрное платье, посмотрела на него и убрала обратно. Пошла к шкафу, нашла другое – синее, в цветочек, я его лет десять не носила, думала, выбросить пора. Померила – село хорошо. Волосы уложила, брошь приколола, старенькую, мамину ещё. Взяла сумку и пошла.
Цветы купила. Небольшой букет, скромный, полевые ромашки – Алина в парке как-то сказала, что любит ромашки. И для Вовы взяла книжку. Старую, с картинками, "Дядя Стёпа", ещё Димина была. Подумала – пусть будет.
В шесть ровно я стояла у их двери. Та же серая дверь, тот же коврик. Я позвонила. Сердце колотилось как бешеное.
Открыл Сергей. Улыбнулся, пропустил.
– Заходите, Раиса Павловна. Вова заждался.
Я перешагнула порог. В прихожей пахло пирогами. Из кухни доносился смех. Выбежал Вова, увидел меня, замер. Посмотрел на букет, на книжку, на меня.
– Тётя Рая? – спросил он.
Из кухни вышла Алина. В фартуке, с мукой на щеке, усталая и красивая. Подошла, встала рядом с Вовой, присела на корточки.
– Сынок, – сказала она тихо. – Помнишь, я тебе рассказывала про первого папу? Который умер?
Вова кивнул.
– Вот это его мама. Твоя бабушка. Она очень долго не могла приехать, но теперь пришла. Будешь с ней дружить?
Вова посмотрел на меня. Глаза серьёзные, димины. Потом подошёл близко-близко, взял за руку.
– А почему вы раньше не говорили? – спросил он.
Я присела перед ним, посмотрела в глаза.
– Потому что я была глупая, Вова. Очень глупая. Я сделала много ошибок. Твоя мама на меня обижалась. Имела право. Но теперь я всё поняла. И очень хочу быть твоей бабушкой. Если ты разрешишь.
Он подумал. Потом улыбнулся.
– А печенье принесли?
Я засмеялась. Впервые за много лет я смеялась по-настоящему.
– Принесла, – сказала я. – В сумке лежит. Домашнее.
– Ура! – закричал Вова. – Бабушка печенье принесла! Мам, можно мы пойдём чай пить?
Алина посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась.
– Идите, – сказала она. – Я сейчас пирог достану.
Я взяла Вову за руку, и мы пошли на кухню. Маленькая тёплая рука в моей ладони. Моя рука. Моя кровь.
За столом мы пили чай, ели пирог, болтали. Вова показывал свои игрушки, рассказывал про садик, про друзей. Сергей шутил, подливал чай. Алина сидела напротив и смотрела на нас. Я поймала её взгляд и улыбнулась. Она кивнула чуть заметно.
Вечером, когда я уже уходила, Алина вышла проводить. Стояли в подъезде, я уже обулась, дверь в квартиру прикрыла.
– Спасибо, – сказала я. – Я не знаю, как тебя благодарить.
– Не надо благодарить, – ответила она. – Я это не для вас сделала. Я для Вовы. И для себя. Я устала злиться. Это тяжело – злиться шесть лет.
– Я понимаю.
– Вы ничего не понимаете, – она усмехнулась, но без злости. – Но ничего. Может, со временем поймёте. Идите, поздно уже. В воскресенье приходите, как обычно. А там посмотрим.
Я вышла на улицу. Ночь, звёзды, тихо. Иду и улыбаюсь. Бабушка. Я бабушка. Он меня так назвал. Сам.
В воскресенье я пришла в парк. Вова бежал ко мне через всю площадку, кричал: «Баба, баба!» Алина шла за ним, улыбалась. Сергей нёс пакет с соком и яблоками.
Мы гуляли два часа. Вова кормил голубей, лазал по горкам, таскал меня за руку. Я устала так, что ноги гудели. Но это была хорошая усталость. Самая лучшая.
Потом мы сидели на лавочке, пили сок. Вова вдруг спросил:
– Баб, а ты к нам ещё придёшь?
Я посмотрела на Алину. Она кивнула.
– Приду, – сказала я. – Каждое воскресенье. И не только. Если мама разрешит.
– Мам, разрешишь? – Вова дёрнул Алину за рукав.
– Разрешу, – сказала она. – Только пусть бабушка не устаёт сильно. А то она старенькая.
– Я не старенькая, – обиделась я. – Я сильная.
Все засмеялись. Даже я.
Прошло ещё два месяца. Я стала приходить не только по воскресеньям. Иногда забегала днём, посидеть с Вовой, пока Алина в магазин ходила. Иногда встречала его из садика, вела домой, кормила обедом. Алина сначала переживала, проверяла, но потом отпустила. Доверилась.
Однажды я сидела у них на кухне, мы пили чай с Вовиным любимым печеньем. Алина вошла, села напротив. Долго молчала, потом сказала:
– Раиса Павловна, можно вас спросить?
– Можно.
– Вы тогда, на похоронах... вы правда хотели, чтоб я аборт сделала? Или это сгоряча было?
Я замерла. Вова в комнате мультики смотрел, не слышал. Я посмотрела на Алину.
– Сгоряча, – сказала я тихо. – Я дура была. Я думала только о себе. О том, что дом не получишь, что чужая ты. А о Диме не думала. И о тебе не думала. И о ребёнке. Я проклинаю себя за это каждый день.
– Вы правда проклинаете?
– Правда.
Она помолчала. Потом встала, подошла, налила мне ещё чаю.
– Я не скажу, что простила, – сказала она. – Но я больше не злюсь. Наверное, это уже что-то.
– Это много, – сказала я. – Это очень много. Спасибо.
Вечером я шла домой и думала. Жизнь странная штука. Шесть лет назад я стояла на крыльце и орала на девчонку, мечтала, чтоб она сдохла. А сегодня я пила с ней чай, а дома меня ждал внук. Мой внук. Который зовёт меня бабой и любит моё печенье.
Я зашла в свою хрущёвку, разделась, села на кровать. Вспомнила тот день на кладбище, свои слова. Мне стало так стыдно, что я застонала вслух. Как я могла? Как я вообще могла такое сказать? Живому человеку, беременной женщине, матери моего внука?
Я достала фотографию Димы. Поставила на стол, смотрю.
– Прости меня, сынок, – шепчу. – Я всё исправлю. Я всё сделаю, чтоб они были счастливы. Обещаю.
Фотография молчала. Но мне показалось, что он улыбнулся. Чуть-чуть. Краешком губ.
Год пролетел как один день. Я даже не заметила, как сменились сезоны, как отцвели яблони в парке, как выпал и растаял снег. В моей жизни появился смысл. Вова.
Я забирала его из садика три раза в неделю. Алина работала, Сергей тоже, а я была свободна – пенсионерка, вахтёрша на полставки. Школа пошла навстречу, отпустила с утра, я устроилась на вечерние смены. И днём могла быть с внуком.
Мы ходили в парк, кормили уток в пруду, читали книжки, лепили из пластилина. Я научилась готовить его любимые блинчики – с творогом и сгущёнкой. Он называл их «бабулины секретики» и мог съесть целую тарелку.
Алина сначала проверяла. Могла позвонить пять раз за час: где вы, что делаете, Вова не замёрз? Я не обижалась. Я понимала. Она имела право. Потом звонков стало меньше. Потом она просто говорила: «Раиса Павловна, я в магазин, Вова у вас, до шести».
Я старалась не нарушать границ. Не покупала подарков без спроса. Не кормила вредным. Не позволяла смотреть телевизор больше положенного. Я хотела, чтоб она доверяла мне. Чтоб видела: я не враг.
Но внутри у меня всё равно сидела заноза. Я не была до конца своей. Я была гостья, которую терпят. И это чувство не давало покоя.
Однажды я пришла за Вовой, а дверь открыла не Алина, а какая-то женщина. Лет сорока, яркая, крашеная блондинка, в дорогой кофте и с кольцами на всех пальцах.
– Вы кто? – спросила она, оглядывая меня с ног до головы. Я в своём стареньком пальто, в сапогах, которые уже третью зиму донашиваю, выглядела, наверное, как бомжиха.
– Я Раиса Павловна, бабушка Вовы, – сказала я. – А вы?
– Ой, бабушка, – протянула она, и в голосе послышалась насмешка. – А Алина мне говорила, что у Вовы бабушки нет. Что отец его умер, а его мать... ну, вы понимаете.
Я поняла. Подружка. Из тех, что всё знают лучше всех.
– Мать его жива, – сказала я спокойно. – Я и есть его бабушка. По отцу.
– А-а, – она усмехнулась. – По отцу. А я думала, та свекровь, что её на похоронах чуть не убила. Это вы, что ли?
Я почувствовала, как краска заливает лицо. Вова выбежал в прихожую, обрадовался, повис на мне.
– Баба, пойдём скорей, я тебе рисунок покажу, мы сегодня солнышко рисовали!
Я подхватила его на руки (тяжёлый уже, шесть лет, но я всё ещё могла), и мы ушли, не прощаясь с этой женщиной.
Вечером Алина позвонила сама. Первый раз за всё время она позвонила мне, а не я ей.
– Раиса Павловна, извините за сегодняшнее. Это подруга моя, Наташка. Она дура, язык без костей. Вы не обращайте внимания.
– Я не обратила, – сказала я. – Алина, а что ты про меня говоришь своим подругам?
Пауза. Длинная.
– Ничего не говорю, – ответила она наконец. – Они сами знают. Я с ними ещё шесть лет назад делилась. Когда плохо было. Они в курсе.
– И что они знают?
– Что свекровь у меня была – зверь. Что выгнала меня с похорон. Что прокляла. Что я одна с ребёнком выживала.
Я молчала. А что тут скажешь? Всё правда.
– Я не виню, – добавила Алина тихо. – Я просто отвечаю, если спрашивают. Но сейчас я им ничего не говорю. Про то, что мы видимся. Про то, что вы с Вовой гуляете. Не хочу, чтоб лезли.
– Почему?
– Потому что не поймут. Скажут – ты с ума сошла, пустила ту гадюку обратно. А я устала объяснять.
Она вздохнула.
– Вы не думайте, я вас не стесняюсь. Я просто берегу то, что есть. Оно хрупкое.
– Я понимаю, – сказала я. – И спасибо, что сказала.
Мы попрощались. А я долго сидела и думала. Значит, для всех своих она меня до сих пор гадюкой называет. Не вслух, но в мыслях. Или в прошлых разговорах. И правильно. А что я хотела? Чтоб она всем рассказывала, какая я хорошая? Я не хорошая. Я плохая была. Очень плохая.
Но я меняюсь. Я правда меняюсь.
Прошло ещё полгода. Вове исполнилось семь. Алина устроила день рождения дома, позвала детей из класса. И меня позвала.
Я пришла с тортом – сама испекла «Наполеон», Дима его любил, и Вова тоже, я знала. Принесла подарок – книгу про динозавров, большую, с картинками, которую мы вместе выбирали с Алиной за месяц до этого.
Вова носился по квартире с друзьями, все орали, бегали, Алина разносила сок и пиццу, Сергей пытался организовать конкурсы, но безуспешно. Я сидела в углу, смотрела на эту суету и чувствовала себя почти счастливой.
– Баб, иди с нами в прятки! – закричал Вова, подбегая.
– Я старая, мне прятаться тяжело, – отмахнулась я.
– Ну ба-а-а!
– Иди, Раиса Павловна, – улыбнулся Сергей. – Размяться полезно.
И я пошла. Пряталась за шкафом, сидела на корточках в ванной, замирала под кроватью. Вова находил меня, визжал от радости, тащил за руку в новое место. Я устала так, что к вечеру ног не чувствовала. Но это была лучшая усталость в моей жизни.
Когда гости разошлись, Вова уснул прямо на диване, не донесли до кровати. Алина укрыла его пледом, мы с Сергеем тихо пили чай на кухне. Алина вошла, села рядом.
– Спасибо, – сказала она. – Вы сегодня очень помогли. С детьми справиться – это подвиг.
– Я рада, – ответила я. – Спасибо, что позвали.
Мы помолчали. Сергей ушёл в комнату, оставил нас вдвоём. Алина смотрела в чашку, водила пальцем по ободку.
– Раиса Павловна, – начала она. – Я хочу спросить. Только честно.
– Спрашивай.
– Вы жалеете, что тогда... ну, на похоронах... вы жалеете?
– Каждый день, – сказала я. – Каждую ночь. Я бы всё отдала, чтоб вернуть тот день и заткнуться.
– А если б можно было вернуть? Что бы вы сделали?
Я подумала. Представила: гроб, она на коленях, я подхожу.
– Я бы подняла тебя, – сказала я. – Обняла бы. Сказала бы: прости, дочка, я дура. Давай вместе горевать. Он у нас один на двоих был.
У Алины дрогнули губы. Она быстро отвернулась к окну, чтоб я не видела лица.
– Поздно уже, – сказала она глухо. – Шесть лет прошло.
– Поздно, – согласилась я. – Но лучше поздно, чем никогда. Я хотя бы сейчас с вами.
Она кивнула, не оборачиваясь. Потом встала, подошла к плите, налила себе ещё чаю. Руки у неё дрожали, я видела.
– Вы знаете, я ведь вам тогда письмо написала, – сказала она вдруг. – Год назад, когда только разрешила приходить.
– Письмо?
– Ну, то, где условия были. Я его долго писала, ночей не спала. А потом, когда вы согласились и всё выполняли, я его перечитала и порвала.
– Почему?
– Потому что поняла: не нужны условия. Если человек искренний – он и так сделает. А если нет – никакие условия не помогут.
Она повернулась ко мне, и я увидела, что глаза у неё мокрые.
– Я не знаю, простила я вас или нет, – сказала она. – Я не разбиралась в себе. Но я вам благодарна. За то, что вы есть у Вовы. За то, что он вас любит. За то, что вы не подводите.
Я встала, подошла к ней. Хотела обнять, но не решилась. Просто положила руку на плечо.
– Я не подведу, – сказала я. – Обещаю.
Она кивнула, вытерла слёзы рукавом, улыбнулась.
– Идите домой, поздно уже. Завтра Вова в школу, а вы, наверное, на смену?
– На смену, – кивнула я. – Вечером.
Я оделась, вышла в подъезд. Спускалась по лестнице и улыбалась. Мы говорили почти час. Впервые за всё время говорили по-человечески, без оглядки, без страха. Может, это и есть прощение? Не слова, а вот это – возможность просто быть рядом и не бояться.
Весной Вова пошёл в первый класс. Я волновалась больше, чем он. Накупила тетрадок, ручек, пластилина – хоть свой угол завали. Алина смеялась: «Раиса Павловна, ему на год хватит того, что вы уже принесли». А я не могла остановиться. Внук в школу идёт! Это же событие.
На первое сентября я надела то самое синее платье, брошь приколола, туфли начистила. Пришла к школе, стою в толпе родителей, ищу глазами Вову. Алина с Сергеем были рядом, Вова в форме, с цветами, важный такой.
– Баба! – закричал он, увидев меня. – Баба, я сегодня в школу иду!
Он подбежал, обнял. Я прижала его к себе и чуть не заплакала.
– Молодец, – говорю. – Учись хорошо.
– А вы меня встречать будете?
– Буду, – пообещала я. – Если мама разрешит.
Алина подошла, кивнула.
– Конечно, будет. Мы все будем.
Прозвенел первый звонок. Вова убежал строиться с первоклашками. Алина взяла меня под руку.
– Пойдёмте, Раиса Павловна, встанем с краю, чтоб видно было.
Мы стояли рядом, смотрели на детей, слушали речь директора. И вдруг я поймала себя на мысли, что это – семья. Пусть неполная, пусть собранная по кусочкам, но моя семья. Я больше не одна.
После линейки пошли в кафе – отмечать. Вова сидел важный, кушал мороженое, рассказывал про учительницу. Сергей шутил, Алина смеялась. Я смотрела на них и думала: как же хорошо, что я тогда не умерла. Как хорошо, что пошла в тот парк. Как хорошо, что Алина оказалась умнее и добрее меня.
Вечером, когда я уже собиралась домой, Алина отвела меня в сторону.
– Раиса Павловна, у нас к вам разговор, – сказала она серьёзно. – Давайте завтра встретимся без Вовы. Я зайду к вам.
– Ко мне? – удивилась я. – Зачем?
– Завтра скажу. Это важно.
Я всю ночь не спала, переживала. Что случилось? Может, я что-то не так сделала? Может, Вова нажаловался? Или подруга та опять что-то наговорила?
Утром прибралась в квартире, хотя прибираться особо негде – однушка, всё на виду. Чай заварила, печенье поставила. Жду.
Алина пришла ровно в двенадцать. В руках – конверт. Села на табуретку, конверт положила на стол.
– Я долго думала, – начала она. – И вот что решила.
Она пододвинула конверт ко мне.
– Это дарственная, – сказала она. – На квартиру.
Я опешила.
– Что? Какую квартиру?
– Вашу, – она обвела рукой мою хрущёвку. – Эту. Вы же её снимаете, да? У хозяев?
– Снимаю, – кивнула я. – У таджиков. А они уехали недавно, продают квартиру. Мне сказали, до Нового года надо съехать. Я всё думала, куда мне, в дом престарелых, наверное...
– Никуда вы не поедете, – перебила Алина. – Мы с Сергеем эту квартиру купили. Оформили на вас.
У меня в глазах потемнело. Я схватилась за стол.
– Как купили? Зачем? Вы с ума сошли? Это же деньги какие!
– Не важно, – Алина улыбнулась. – Сергей хорошо зарабатывает. А вы нам не чужая. Вы бабушка Вовы. И вы не должны ютиться в съёмной конуре и бояться, что завтра на улицу выгонят.
– Алина... – я заплакала. Не выдержала, разревелась как девчонка. – Алина, дочка... я не заслужила...
– Не плачьте, – она встала, обняла меня впервые за семь лет. – Я не за то вас простила, что вы заслужили. Я за то простила, что устала злиться. И что вы Вову любите. А больше ничего и не надо.
Я рыдала у неё на плече, а она гладила меня по голове, как маленькую.
– Мы вас не бросим, – говорила она. – Вы теперь наша. Навсегда.
Вечером я сидела одна в своей теперь уже собственной квартире. Держала в руках документы, перечитывала, не верила. Однушка старая, в хрущёвке, но моя. И внутри – не стены, а тепло. И есть для кого жить.
Я достала фотографию Димы. Поставила на стол, долго смотрела.
– Сынок, – сказала я. – Ты прости меня. Я дура была. Но я всё исправила. Они теперь у меня есть. Твоя Алина, твой Вова. Я их берегу. И ты там, если можешь, присмотри за нами. Чтоб всё хорошо было.
Фотография молчала. Но мне показалось, что в комнате стало светлее.
Прошло ещё два года. Вова уже во втором классе, читает бегло, считает в уме, по английскому пятёрки. Я каждый день его из школы забираю, уроки вместе делаем, гуляем. Алина на работе до вечера, Сергей часто в командировках, так что я стала почти как вторая мама. Только бабушка.
Я переехала в свою квартиру окончательно. Сделала там косметический ремонт – Сергей помог, материалы купил, я только стены красила да обои клеила. Стало уютно, светло. Вовины рисунки на холодильнике, фотографии наши на стене. Дима тоже там есть, в рамке, на самом видном месте. Чтоб внук знал, откуда у него ямочки на щеках.
Мы с Алиной теперь разговариваем каждый день. Не как чужие, а как свои. Она советуется со мной по Вовиным делам, рассказывает про работу, иногда жалуется на Сергея – шучу, конечно, не серьёзно. Я слушаю, киваю, иногда советую. Она принимает. Не всегда, но уважает.
Я думала, что всё наладилось. Что горе осталось позади, что мы теперь семья и никакие бури нам не страшны. Я думала, что самое страшное уже случилось семь лет назад, и больше ничего не может быть. Я ошибалась.
Он пришёл в среду, во второй половине дня. Я как раз Вову из школы привела, накормила обедом, усадила уроки делать. Сижу на кухне, чай пью, в окно смотрю. И вдруг звонок в дверь.
Я открываю. На пороге стоит мужчина. Старый, больной, сгорбленный, в дешёвой куртке, с сумкой в руках. Я смотрю и не узнаю. А он смотрит на меня и молчит.
– Вам кого? – спрашиваю.
– Рая, – говорит он, и голос этот я узнаю. Из прошлой жизни. Из той, где был дом, машины, сын. – Рая, это я.
Николай. Мой бывший муж.
Я отступила на шаг, вцепилась в дверной косяк. Ноги подкосились.
– Ты? – говорю. – Ты зачем?
– Пусти, Рая. Поговорить надо.
Я не пускала. Стояла в дверях, смотрела на него и не верила. Он постарел лет на двадцать. Лысый, седой, морщины, глаза запавшие. Одет бедно, пальто старое, ботинки стоптанные. От того Николая, который в костюмах ходил и машины менял как перчатки, ничего не осталось.
– Зачем ты пришёл? – повторила я. – Ты меня бросил, дом отобрал, с другой ушёл. Я тебе никто.
– Рая, я умираю, – сказал он тихо. – Рак. Последняя стадия. Месяц, два – не больше.
Я молчала. Смотрела на него и ничего не чувствовала. Ни жалости, ни злости. Пустота.
– В больнице лежал, все деньги ушли на лечение. Та женщина, к которой я ушёл, она меня бросила, как только узнала про диагноз. Квартиру продал, чтоб за операции платить. Теперь вот... идти некуда.
– А ко мне зачем?
– Ты одна осталась, – он поднял на меня глаза. В них была такая тоска, что даже мне стало не по себе. – Димки нет. Внук есть, я знаю. Слышал. Вы с ними видитесь. Рая, дай мне на внука посмотреть. Хоть раз. Я скоро умру.
Я закрыла глаза. Вспомнила тот день, когда он уходил. Как я орала, как посуду била, как проклинала его. Вспомнила, как одна осталась в пустом доме, как в хрущёвку переезжала, как на вахте работала. Вспомнила всё.
– Жди здесь, – сказала я и закрыла дверь.
Вова сидел за столом, писал в прописях. Поднял голову.
– Баб, кто там?
– Никого, внучек. Пиши дальше.
Я ушла в спальню, закрыла дверь, набрала Алину. Объяснила всё как есть. Она молчала долго, потом сказала:
– Я приеду. Никуда не пускайте, ждите.
Через полчаса она была у меня. Сергей тоже приехал, с работы отпросился. Мы сидели на кухне втроём, говорили шёпотом, чтоб Вова не слышал.
– Я не знаю, что делать, – призналась я. – Он умирает. Совсем один. Денег нет, жилья нет. Больница выписала, доживать негде.
– А вы что чувствуете? – спросил Сергей внимательно.
– Ничего, – честно ответила я. – Пусто. Он мне чужой. Он меня бросил в самое тяжёлое время. Но...
– Но?
– Но он Вовин дед. По крови. И Дима бы... Дима бы, наверное, не выгнал.
Алина смотрела на меня долго. Потом встала, подошла к окну.
– Пусть зайдёт, – сказала она. – Но Вову я подготовлю сама. И если он хоть слово скажет против нас, против меня – выйдет вон. Навсегда.
Я открыла дверь. Николай стоял на лестнице, прислонившись к стене. Видно было, что ему плохо.
– Заходи, – сказала я. – Только тихо. Внук там, не напугай.
Он вошёл. Увидел Алину, Сергея, остановился в прихожей, не зная, куда деть руки.
– Здравствуйте, – сказал тихо. – Вы Алина? Я Николай, отец Димы.
– Я знаю, кто вы, – ответила Алина холодно. – Садитесь. Чай будете?
Он сел на табуретку, сжался, стал маленьким и жалким. Сергей налил чай, пододвинул печенье. Николай пил, обжигался, руки тряслись.
– Вова, – позвала Алина. – Иди сюда, сынок.
Вова выбежал из комнаты, увидел чужого, остановился.
– Кто это?
– Это... – Алина посмотрела на меня, на Николая. – Это папин папа. Твой дедушка. Он очень болен и пришёл познакомиться.
Вова подошёл ближе, разглядывал Николая. Тот смотрел на внука, и по лицу у него текли слёзы.
– Здравствуй, – прошептал он. – Какой ты большой. На Диму похож.
– А вы плачете? – спросил Вова. – Вам больно?
– Больно, – кивнул Николай. – Очень больно. Но я рад тебя увидеть.
Вова подумал, потом подошёл, взял его за руку.
– Не плачьте. Бабушка говорит, что мужчины не плачут. А если больно, надо к врачу.
– Уже был, – улыбнулся Николай сквозь слёзы. – Врачи не могут помочь.
– А бабушка может, – серьёзно сказал Вова. – Она меня всегда лечит. Мёдом и малиной. Хотите, я вам чаю с малиной налью?
Я отвернулась, чтоб не разреветься. Алина смотрела на Вову, на Николая, на меня. Сергей молчал.
Вечером мы решали, что делать. Николай сидел на кухне, ждал приговора. Вова уже лёг спать, мы втроём обсуждали.
– У него никого нет, – сказала я. – Совсем один. Если мы выгоним, он умрёт на улице.
– А если оставим? – спросил Сергей. – У нас нет места. У вас однушка, у нас двое детей (мы с Алиной своего ждали уже, она на четвёртом месяце была). Куда его?
– Я могу у себя, – предложила я. – У меня диван раскладной. Не король, но поместится.
– Вы с ума сошли, – сказала Алина. – Он вас бросил, обобрал, унизил. А вы его пускать хотите?
– Алина, – я взяла её за руку. – Я тоже тебя выгнала. Унизила, обобрала, можно сказать. А ты меня пустила. И Вову пустила. И квартиру мне подарила. Почему? Потому что человек меняется. Потому что прощать надо. Не для них – для себя.
Она замолчала. Долго сидела, смотрела в стол. Потом подняла глаза.
– Вы правда его простили?
– Не знаю, – честно сказала я. – Может, нет. Но я не хочу, чтоб он умирал один. Как собака под забором. Дима бы этого не хотел.
Алина вздохнула, посмотрела на Сергея. Тот пожал плечами.
– Решай сама. Я поддержу.
– Хорошо, – сказала Алина. – Пусть остаётся у вас. Мы будем помогать. Продукты, лекарства – всё купим. Но если он хоть раз...
– Я прослежу, – перебила я. – Спасибо, дочка.
Николай остался. Я поставила ему раскладушку на кухне, купила подушку, одеяло. Он лежал, смотрел в потолок, молчал. Иногда плакал по ночам. Я слышала, но не вставала. Не могла. Слишком много всего было между нами.
Вова приходил каждый день. Садился рядом с Николаем, рассказывал про школу, про друзей, про мультики. Николай слушал, улыбался, иногда гладил его по голове. Силы таяли на глазах.
Однажды Вова спросил:
– Деда, а ты бабушку обижал?
Николай замер. Я замерла тоже, на кухне делала вид, что мою посуду.
– Обижал, – сказал он тихо. – Очень обижал. Я плохой был.
– А сейчас хороший?
– Не знаю, – Николай вздохнул. – Я стараюсь быть хорошим. Но поздно уже. Скоро я умру.
– А там хорошо? – спросил Вова. – Там, где папа?
Я замерла. Николай посмотрел на меня, потом на Вову.
– Не знаю, внучек. Никто не знает. Но я надеюсь, что там хорошо. И что я папу твоего увижу. И попрошу у него прощения.
– За что?
– За всё. За то, что плохим отцом был. За то, что не уберёг. За то, что бабушку бросил.
Вова подумал.
– А меня возьмёте? – спросил он. – Когда я умру, я тоже хочу с папой.
Я не выдержала, подошла, обняла его.
– Ты ещё долго жить будешь, – сказала я. – Очень долго. А с папой ты ещё встретишься. Когда время придёт. А пока мы здесь, вместе.
Николай умер через месяц. Тихо, во сне. Утром я пришла будить его, а он уже холодный. Лежит, и на лице улыбка. В первый раз за всё время улыбка.
Мы похоронили его рядом с Димой. Алина с Сергеем пришли, Вову не брали – маленький ещё. Я стояла у двух могил, смотрела на фамилии на памятниках и думала о том, как странно устроена жизнь. Сначала я потеряла всех, потом потихоньку нашла. И вот теперь опять потеряла.
Но теперь у меня есть ради кого жить.
Вечером мы сидели у Алины. Вова рисовал за столом, я помогала с уроками. Алина гладила бельё, Сергей читал книгу. Тихо, спокойно, уютно.
– Баб, – спросил Вова, не поднимая головы. – А дедушка теперь с папой?
– Наверное, да, – ответила я. – Я надеюсь.
– Значит, они вместе?
– Вместе.
– Хорошо, – кивнул Вова и продолжил рисовать.
Алина подошла, села рядом, положила голову мне на плечо. Я обняла её.
– Спасибо, – сказала она тихо.
– За что?
– За то, что вы есть. За то, что научили меня прощать. За то, что Вова видит, как можно по-другому.
– Я ничему не учила, – сказала я. – Я сама училась. У тебя. У Вовы. У жизни.
Мы сидели молча, смотрели, как Вова рисует. На листе появились две фигуры – большая и маленькая. Папа и сын. Я узнала.
– Это я и папа, – объяснил Вова. – Мы гуляем. Там, на небе.
– Красиво, – сказала я.
За окном темнело. Зажигались фонари. Где-то далеко, на кладбище, лежали Дима и Николай. А здесь, в тёплой кухне, сидели мы – живые. И это было главное.
Вдруг Вова вскочил, подбежал ко мне, обнял крепко-крепко.
– Баб, я тебя люблю, – сказал он. – Ты самая лучшая.
Я прижала его к себе и закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но это были хорошие слёзы. Светлые.
– И я тебя люблю, внучек. Больше всех на свете.
Алина погладила меня по спине. Сергей улыбнулся из-за книги. И в этот момент я поняла: вот оно, счастье. Не в деньгах, не в доме, не в машинах. А в этом – в маленькой руке в моей ладони, в тёплом плече дочери, в уюте чужой когда-то кухни, которая стала моей.
Я вспомнила тот день, семь лет назад, когда стояла на крыльце и орала на беременную девчонку. Если бы мне тогда сказали, что всё так обернётся, я бы рассмеялась в лицо. А сейчас я благодарила Бога за каждую слезу, за каждую боль, за каждую потерю. Потому что без всего этого не было бы сегодня. Не было бы Вовы. Не было бы Алины. Не было бы меня настоящей.
Я вытерла слёзы, поцеловала Вову в макушку.
– Пойдём чай пить, – сказала я. – Я пирог принесла. С яблоками.
– Ура! – закричал Вова. – Бабушкин пирог!
Мы пошли на кухню. Я резала пирог, Алина разливала чай, Сергей пододвигал стулья, Вова рассказывал про то, как они в школе будут ставить спектакль и ему дали роль зайчика. Было шумно, тесно, пахло яблоками и счастьем.
И я подумала: как хорошо, что я тогда пошла в тот парк. Как хорошо, что не умерла от стыда и горя. Как хорошо, что Алина оказалась сильнее и мудрее меня. Как хорошо, что Вова есть на свете.
За окном шёл дождь. Но на кухне было тепло. Мы были вместе. И это главное.