Мама. Последние дни.
(воспоминания моей тёти о последних днях жизни её матери - моей бабушки)
(часть 3)
26/Х
Начинаются сбои в памяти. Совершенно не помню начала следующей ночи и вечера через неё. И не записано ничего. Знаю (хотя и не понимаю), что я попыталась опять сидеть в коридоре или же отходила покурить в конец коридора, в комнату перед мужским туалетом. Знаю, что потом пришлось отказаться от этого - сидела уже в палате, храпящей, сипящей, кашляющей. Знаю (это и помню), как опять пошла просить сестру об уколе, предупредив, что мы скрываем, что колют наркотики. Помню отчётливо картинку прихода сестры с уколом.
Мама сидит, за спиной у неё подушки и одеяло, горит лампа, завешенная полотенцем. Сестра пришла не сразу после моей просьбы, выдержала, как договорились, паузу. “Укольчик, Евгения Ивановна.” “Что это?” Сестра замялась. Мама назвала какое-то лекарство. Сестра подтвердила.
У мамы начались моменты полубреда. Они были ещё и в первый день - повторы в рассказе или же начнёт рассказывать одно, а потом вдруг сбивается совсем на другое. Сначала она сама замечала это, потом перестала. Но наряду с этими моментами были и другие - ясные, чёткие, совершенно сознательные.
К моему приходу мокли уже обе ноги. Волдыри на правой прорвались, ногу забинтовали выше колена, бинт мокрый. Покраснела и левая нога, кое-где на ней тёмные пятна. Видимо, сильные боли. Мама всё время беспокоилась - открыть ноги, накрыть ноги, сесть, лечь, передвинуть ногу. А всё ведь это - боль, дотронуться страшно. Потянется за стаканом - попить (в основном - воду или кефир, комнаты раздражали - ест обмётанный рот), хотелось помочь - подать стакан, - отказывается: “Не лишайте меня самостоятельности.”
Опять частые просьбы судна, опять отказ позвать нянечку, опять мучительные усаживания.
После укола мама легла, я погасила свет, она задремала. Во сне - говорит, я откликаюсь, а она не отвечает. А потом говорит и не поймёшь то ли зовёт, то ли бредит.
Ноги текут страшно. Утром подтирала на полу лужу, а когда пошла стирать стельки из пелёнок, кроме сукровичных пятен, оказались и зеленоватые. Туфель мокрый, сую его между батареей. Кровать мокрая. Мама стесняется всего, всё время старается прикрыть мокрое пятно на кровати. Ночь тянется мучительно. Главное, что я ей причиняю много боли, сажая или укладывая. Сначала она опрокидывается на подушку, поднимаю осторожно и кладу на кровать левую ногу, правая ещё на полу. Самое мучительное поднять её: “Держи за пятку и палец”, - говорит мама. Держу, она помогает, сама силится поднять. Задеваю за край кровати, мама тяжело дышит. Под бинтами всё мягко, твёрдых мест уже нет. Один раз, укладывая, замечаю тёмные пятна на ягодицах.
К утру совсем обметало рот, есть она не может, только пьёт. Не помню, как умывала её. Сменить меня пришёл Коля. Мама его успокаивала: “У меня не то, что ты думаешь. Если бы было то, была бы температура.” Коля подтверждает.
Не помню, как ухожу - но уходить стыдно перед мамой, как будто бросаешь, но и хочется - очень трудно держать себя в руках, трудно не подавать виду. Захожу в аптеку, покупаю корвалол, чтобы спать. Ещё одно - после каждой укладки или подъёма руки липкие от сукровицы, их нужно мыть, а мыть стыдно. Лужа под ногами сначала прозрачная - был момент, когда из правой ноги лило ручьём, просто струйкой, - становится всё более густой и тёмной. Врач распоряжается постоянно менять простынь и всё время держать запасную. В это утро попросила послать со мной на ночь Майку - всё труднее становится поднимать маму.
Утром был ещё странный момент - что-то сказала невнятно (рот болит, мазала ей губы кремом - губы жёсткие, обмётанные), я переспросила, наклонилась к ней ближе. Мама повторила: “Картера выбрали. Что же мы делать будем? Как жить?” А его никто ещё не выбирал.
Сменяются у неё люди каждые два часа.
Не помню, как пришла, помню только с трудом проталкивала в себя еду - суп, щи.
27/Х
А дальше была очень трудная, страшная ночь. Начали мы дежурить с Майкой. Договорились меняться: одна сидит с мамой - другая может прилечь в коридоре до необходимого момента. Майка прилегла в коридоре, я сидела у мамы, свет погасили, только через стекло двери чуть светило, и ночь из-за окна тоже давала какой-то свет. Майка уложила маму по-другому: головой к двери.
Через какое-то время мама попросилась на судно. Я опустила ей ноги, хотела позвать Майку, - она запретила, я зажгла свет. Мама попросила поставить стул боком к кровати, говорила невнятно - болел рот; больше знаками показывала: поставь судно на стул; я поставила. Она ухватилась одной рукой за моё плечо, другой за спинку стула, встала на ноги (даже мне больно стало), развернулась и села на судно. Когда я опускала ей ноги, задела её ногой (левой) за тумбочку, она выдержала, не застонала.
А потом нужно было снова пересесть на кровать. Мама ухватилась за меня, я подхватила её подмышки, но встать мы не смогли. Я хотела позвать Майку, но мама запретила. Снова попробовали встать. Мама прошептала: “Да что же это? Не могу”, - а потом попросила меня взять полотенце и перекинуть его через спинку кровати, а концы дать ей в руки. Я сделала. Стала она подтягиваться, а сил нет. Потом всё-таки встала (ей, видимо, всё время хотелось сопротивляться. Какая-то совершенно железная воля у неё была, и жила-то она эти дни только на этой воле). Посадила я её на кровать, сняла судно со стула. Мама сидела, вцепившись в край кровати руками. Я хотела её уложить, она сказала: “Сначала вынеси.” Я ответила: “Сейчас тебя уложу и вынесу.” - “Нет, вынеси!” Пришлось подчиниться.
Я схватила судно, выставила его за дверь и окликнула Майку, а сама вернулась к маме. Хотела её положить, но она ложиться отказалась, хотела положить ей за спину подушку - она тоже отказалась. Тогда я устроила подушку на спинке стула, прикрыла ей ноги халатом (мы всё время так делали, если она сидела, опустив ноги). Дальше я не помню так подробно. Но раз 7 за ночь мы, то я, то Майка, а то и вместе сажали маму на судно. В какие-то моменты мне удавалось выйти в коридор, в комнату перед мужским туалетом - покурить, прилечь там на стульях, но это лишь в начале ночи. Потом было не до того. В какой-то момент я пошла к сестре - просить укол, сестра (другая, которая больше всех охала “и как она терпит”) в уколе отказала - не прописано. Всё время у мамы шёл полубред.
Одна картинка. Мама сидит. (Это, видимо, сразу после судна), свет погашен, а мама разговаривает, очень невнятно, но что-то я понимаю, разговаривает со всеми нашими покойниками: с отцом, с дядей Володей, с Аввой, только тётю Наташу почему-то не вспоминала. Я с ужасом слушаю этот бред, мне кажется, что она их видит, что она уже ТАМ, я сижу в полном оцепенении и стараюсь изо всех сил не реветь.
А потом ещё. Мама уже лежит (на левом боку, лицом ко мне). Опять бред, но другой, видимо, добрый и ясный. Что-то говорит, совсем непонятно, а правой рукой срывает ягоды (землянику, по-моему), щепоткой брала маленькую ягоду и несёт её в рот, а потом что-то долго трогала и гладила рукой впереди себя. Мне мучительно хотелось понять, что видит она, о чём думает, и страшно было, что понять мне этого не дано. И сейчас всё это мучает меня, мне кажется, что, если бы я поняла, мне стало бы гораздо легче.
Эта ночь была самой мучительной, но усталость брала своё - я задрёмывала, сидя на стуле (поближе к утру).
А утром прокладку в туфле пришлось выбросить, она была так пропитана, что стирать её не было смысла. Майка выстирала простынь, ту, которой мы сверху прикрывали ноги, она тоже была вся мокрая. Большой палец правой ноги (он торчал из-под повязки) - совсем чёрный. Туфли её были тоже совсем сырые. Я их поставила сушить, а маме отдала свои. Приходилось всё время затирать тёмные липкие лужи на полу у ног.
Но утром мама проснулась бодрая, сказала, что прекрасно спала. Но я не помню этого утра.
Помню только, что, когда я пришла домой, в кухне сидел Индрик, ждал меня. Я рассказала всё, ревела. Потом они с Колей ушли.
Коля приходил днём - у мамы поднялась температура до 38*С, от неё это сумели скрыть.
Я почти не спала. Коля вечером пошёл со мной, взяв аппарат для измерения давления и градусник.
Ещё утром вспомнила один момент. Мама забеспокоилась, что ей не все лекарства дают. Сегодня нужно принимать фурсамид (мочегонное), высчитала, что точно сегодня. Я сказала, что, видимо, его пока отменили, пока ноги не поправятся, т.к. на судно трудно садиться. Но мама настояла, чтобы я пошла к сестре, проверила. Я пошла, объяснила всё, попросила подойти, а то мама не верит. Сестра пришла, сказала, что пока фурсамид отменили.
Продолжение следует...
(ваша Алёна Герасимова; февраль, 2026 года)