Меня сократили три недели назад.
Библиотеку, где я проработала пятнадцать лет, присоединили к другой. Мест не хватило. Мне выдали трудовую, сказали спасибо и попросили освободить стол. Я собрала книги, пару фикусов и фотографию дочери в рамочке. Дома поставила коробку в угол и подумала: ну ничего, временно.
Прошло три недели.
Новую работу по специальности я искать не стала. Библиотеки сейчас оптимизируют, какой смысл устраиваться туда, откуда через год снова попросят. Надо было что-то другое. Я даже прикинула: есть курсы, недорогие, за три месяца можно получить новую профессию. Что-то связанное с документами, с людьми — я умею с людьми.
Вечером, за ужином, я сказала Фёдору.
— Там курсы есть, — говорю, — неплохие. Отзывы хорошие. Три месяца, и можно работать.
Он доедал картошку, смотрел в телефон.
— Сколько стоят?
Я назвала сумму.
— Ого, — он отложил вилку. — А подешевле ничего не нашла?
— Я смотрела не только цену. Важно, чтобы потом работу найти.
— Отзывы, — он усмехнулся. — Кто их писать не будет, если заплатить?
— Там государственная лицензия.
— В ДК бесплатные курсы есть, — он кивнул в сторону окна. — Сходи.
— Туда группа набрана.
— В центр занятости обратись.
— Обращалась. Там очередь на год вперёд.
Он помолчал. Доел картошку. Потом сказал сухо:
— Нет у меня таких денег. Хочешь — ищи другой вариант.
Я кивнула. Спорить не стала.
---
Мы поженились, когда мне было двадцать два. Я была книжная девочка, начиталась романов и верила, что мужчина — это скала, опора, защита. Фёдор казался именно таким. Он решал вопросы, он брал ответственность, он говорил: «Не забивай голову, я разберусь».
И разобрался. Как-то незаметно, по чуть-чуть.
Сначала он сам стал делать крупные покупки. Потом мелкие. «Ты всё равно не умеешь выбирать», — говорил он, и я соглашалась. Потом он забрал мою зарплату. «Так проще, я с финансами работаю, буду следить за бюджетом». Я отдавала, потому что так было удобно. Не надо думать, планировать, решать. Он думал за нас двоих.
Двадцать лет я клала деньги в его руку. Широкую, с короткими пальцами, с обручальным кольцом. Двадцать лет.
---
Объявление на двери подъезда я увидела случайно. Возвращалась с очередного собеседования, где мне сказали, что они подумают. Остановилась, прочитала: «Требуется уборщица. Оплата почасовая». И телефон.
Я сфотографировала. Пошла домой.
Вечером, когда мыла посуду, вдруг подумала: а почему бы нет? Деньги нужны. Курсы самой не потянуть. А тут хоть что-то.
Позвонила на следующий день. Сходила на собеседование в управляющую компанию. Женщина за столом посмотрела мои документы, удивилась: «Библиотекарь? А почему сюда?» Я сказала правду: сократили, нужно на курсы накопить. Она кивнула, взяла.
Первый рабочий день был через три дня.
---
Фёдор увидел меня с ведром и шваброй, когда я уже заканчивала. Он поднимался по лестнице, я мыла площадку между третьим и четвёртым. Остановился. Смотрел так, будто я голая стояла.
— Ты что делаешь? — спросил он тихо.
— Мою, — сказала я. — Ты же сам сказал, денег нет.
— Ты… — он замялся, подбирал слово. — Ты с ума сошла?
— Нормально всё.
— Соседи увидят, — сказал он. Не спросил, а констатировал.
— Увидят.
— Ты понимаешь, что это… неприлично?
— Почему?
— Потому что. Ты не уборщица. Ты библиотекарь.
— Библиотекарей сейчас сокращают.
Он покраснел. Сначала шея, потом уши, потом щёки. Я знала эту последовательность. Двадцать лет знала.
— Сколько платят? — спросил он.
Я сказала.
— И когда получка?
Я назвала дату. Он кивнул и пошёл наверх. Я осталась доделывать площадку.
---
Первая зарплата пришла через две недели.
Я сняла наличку в банкомате, пересчитала. Денег было мало. Но когда я держала их в руках, чувствовала что-то странное. Тёплое. Давно забытое.
Я зашла в кафе и купила себе кофе. Просто так. Не спрашивая ничьего разрешения. Села у окна, смотрела на улицу и пила. Кофе был обычный, даже чуть горький. Но я запомнила его вкус.
Дома Фёдор уже ждал.
— Ну? — он протянул руку.
Я посмотрела на эту руку. Двадцать лет я клала в неё свои деньги. А сегодня вдруг подумала: а что, если не класть?
— Нет, — сказала я.
Он не понял. Смотрел так, будто я заговорила на другом языке.
— Что значит «нет»?
— То и значит. Это мои деньги. Я заработала. Я буду копить на курсы.
— На курсы? — Он начал краснеть. — Ты этими копейками год копить будешь!
— Буду.
— А семейный бюджет? А коммуналка? А продукты?
— Всё как обычно, — сказала я. — Твоя зарплата никуда не делась. Моя теперь — моя.
Он молчал. Долго. Потом встал, прошёлся по кухне, остановился.
— Ты швабру таскаешь по подъездам, — сказал он негромко. — А дома у тебя что? На кухне жир на вытяжке. На полу крошки. В ванной волосы. Тебе самой не противно?
Я слушала. Он говорил и говорил, а я вспоминала, как двадцать лет назад он обещал быть скалой. Скала оказалась тяжёлой. Она не защищала, она давила.
Когда он закончил, я сказала:
— Федь, послушай. Если тебе нужна чистая кухня, возьми тряпку и сделай сам.
— Что-о-о? — Он покраснел уже весь, даже лоб. — Я, мужчина, должен убирать?
— Почему нет? Работаем мы оба. Едим мы оба.
— Ерунду не говори! — Он стукнул ладонью по столу. — Я тебя обеспечиваю! Я! А ты в библиотеке штаны просиживала, а теперь позоришь меня перед людьми! Немедленно увольняйся!
— Нет, — сказала я.
— Ах, нет?
— Нет.
— Тогда убирайся из моей квартиры! — крикнул он. — Живи на свои копейки где хочешь, но чтобы я тебя тут не видел!
Я встала. Пошла в комнату, достала чемодан. Фёдор стоял в дверях, смотрел. Не помогал, не мешал. Только когда я взяла сумку, спросил:
— Куда ты пойдёшь?
— К дочке, — сказала я.
— Она же в общаге живёт.
— Значит, в общаге.
Я закрыла за собой дверь. На лестнице постояла, прислонившись к стене. Пахло хлоркой. Моей хлоркой, я сегодня мыла.
Потом позвонила дочери.
— Лен, можно приехать?
— Мам, что случилось?
— Ничего. Просто приеду.
Она не стала спрашивать. Сказала: «Приезжай, конечно».
---
Дочка жила в малосемейке, которую снимала с подругой. Комнатка маленькая, диван старый, но чисто. Она встретила меня, забрала сумку, обняла.
— Мам, рассказывай.
Я рассказала.
Она слушала, кивала. А потом спросила:
— Мам, я тебя столько лет звала, а ты всё терпела. Почему только сейчас?
Я задумалась. Правда, почему?
— Наверное, боялась, — сказала я. — А теперь уже не страшно. Всё равно хуже не будет.
— Будет лучше, — сказала дочь. — Вот увидишь.
Она перевела мне на карту деньги на курсы. Я не просила, она сама. Я записалась на следующий же день.
---
Через неделю позвонил Фёдор.
— Ты где? — спросил.
— В Караганде, — сказала я.
— А если серьёзно?
— У дочки.
— Ага. А домой когда?
— Ты так спрашиваешь, будто не выгнал меня, а я на отдых уехала и задержалась.
Пауза.
— Слушай, Наташ, — сказал он другим голосом. — Я погорячился. И… я хочу, чтобы ты вернулась.
— А я не хочу.
— Ну будет тебе. Я прощения прошу. Если хочешь, я оплачу эти курсы…
— Не надо, дочка уже оплатила.
— Я соскучился, — сказал он тихо.
Я вспомнила его руку, протянутую за зарплатой. Его слова про жир на вытяжке. Его «убирайся из моей квартиры».
— Соскучился? — сказала я. — По жене-уборщице, которая тебя позорит? Нет, Федь, не засчитана попытка. Я не вернусь.
Я положила трубку.
---
Прошло два месяца.
Я живу у дочки. Учусь на курсах, прихожу домой, делаю уроки. Иногда звоню в управляющую компанию — уборку оставила, платят мало, но это мои деньги. Фёдор звонит почти каждый день. Говорит, что скучает, что всё понимает, что готов меняться. Дочка говорит: «Мам, может, дашь ему шанс?» Друзья тоже пытаются мирить.
Я слушаю и молчу.
Не потому что злюсь. Я правда не злюсь. Просто не знаю, что ответить.
Вчера дочка спросила:
— Мам, ты счастлива?
Я задумалась. Счастлива ли?
Не знаю.
Но знаю, что не хочу обратно.
В комнате пахнет чужими духами, диван продавленный, по утрам очередь в ванную. Но вечером я сажусь за стол, открываю учебники, и это моё. Никто не говорит, что я плохо выбираю, плохо готовлю, плохо живу.
Я просто живу.
И это, наверное, главное.
💖Пусть твой лайк будет теплом, комментарий — искренним диалогом, а подписка — началом нашей дружбы.