Я пришла с работы раньше обычного. Не то чтобы мне стало плохо, просто начальница увидела мой осунувшийся вид и буквально вытолкала меня за дверь. Иди домой, Марина, сказала. Завтра доделаешь. Вид у тебя, как у больной курицы.
В маршрутке я думала только о том, что успею забежать в магазин у дома и купить тот самый йогурт, который муж не любит, а я обожаю. Дима в командировке, в Нижнем, и вернется только через три дня. Можно хотя бы пару вечеров побыть одной, не готовить ужин на двоих, развалиться на диване с йогуртом и тупым сериалом.
Я уже предвкушала эту маленькую радость, когда подходила к подъезду. Лифт не работал, пришлось топать пешком на седьмой этаж. Уже на площадке пятого я услышала гул голосов. Громкий, наглый смех. Женский смех. Я замерла на лестнице, прислушиваясь. Голос показался мне смутно знакомым, но я отогнала мысль. Нет, не может быть.
Наша дверь. Я достала ключи и замерла. Изнутри доносился отчетливый запах жареного лука и еще чего-то жирного. И голоса. Точно женские, и мужской, басовитый. Я медленно вставила ключ в замочную скважину, повернула. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Голоса стили на секунду, и тут же зазвенели с новой силой, уже громче.
Я толкнула дверь.
То, что я увидела в прихожей, заставило меня забыть о йогурте. У зеркала, прямо в моих новых замшевых туфлях, которые я берегла для выхода в театр, стояла Лена, сестра Димы. Она красила губы. Моей помадой. Я узнала этот футляр, я копила на него два месяца.
О, явилась, — лениво протянула Лена, даже не обернувшись. Она критически осмотрела свое отражение, чмокнула губами и убрала мою помаду в карман своих джинсов. — А мы тут посиделки решили устроить. Мама пирожков напекла.
Из кухни доносился грохот посуды и командный голос свекрови. Я скинула туфли и, обойдя Лену, заглянула в кухню.
Картина маслом. Раиса Ивановна, моя свекровь, стояла у плиты в моем фартуке и переворачивала пирожки на моей сковородке. Весь стол был заставлен грязными тарелками, остатками салата, пустыми бутылками из-под пива. На подоконнике дымила пепельница, хотя в нашей квартире никто никогда не курил. А на диване в гостиной, который я брала в кредит, развалился какой-то мужик в майке-алкоголичке. Он пил пиво из горла и смотрел телевизор, положив ноги в носках на мой журнальный столик.
Здравствуйте, — сказала я в пустоту. Голос мой прозвучал тихо и глупо.
Свекровь обернулась. Увидела меня, и на ее лице не промелькнуло и тени смущения. Только легкое раздражение, как будто я была мухой, которая залетела не вовремя.
А, Марина, — сказала она таким тоном, будто я зашла в гости, а не вернулась в собственный дом. — А мы тут детей навестили. Лена с Сережей приехали, соскучились по брату. А Димы-то нет. Ну мы решили, чего пропадать добру? Посидели по-семейному. Ты проходи, там чайник горячий.
Чайник? Я смотрела на лужи на моем ламинате, на жирные разводы на плите, на гору посуды в раковине. Из гостиной донесся звук открываемой новой бутылки. Мой столик. Мои носки.
Раиса Ивановна, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А как вы вообще сюда попали?
Свекровь вытерла руки о мое полотенце, висевшее на духовке.
Ключи у Димы есть, у меня есть. Не чужие люди. Ты чего такая колючая? Свои же. Посидели, ну чего ты?
Я вышла в коридор. Лена теперь рылась в моей косметичке, стоящей на тумбочке. Она вытаскивала тюбики, крутила их, нюхала.
Этот тональник дорогой? — спросила она, даже не глядя на меня. — Норм текстура. Подаришь?
Я молча выхватила у нее из рук косметичку. Лена удивленно подняла брови.
Ты чего?
Лена, — сказала я как можно спокойнее. — Убери, пожалуйста, своего друга с дивана. И заберите свои вещи. Мне нужно готовиться к завтрашнему дню.
Из кухни тут же вылетела свекровь.
Ты чего командуешь? — голос ее моментально стал визгливым. — Сережа, между прочим, брат Лены, можно сказать, почти родственник! Он с дороги, устал! Дай человеку отдохнуть!
Я глубоко вздохнула. В висках застучало.
Это не общежитие. Это моя квартира. Мы с Димой здесь живем. И я не давала согласия на то, чтобы здесь кто-то ночевал, ел и курил.
Твоя квартира? — свекровь уперла руки в боки. Она стояла в проходе из коридора на кухню, маленькая, плотная, с горящими глазами. — Твоя? А кто первоначальный взнос давал? Димка зарабатывал! А ты тут распоряжаешься!
Диплом у меня был экономиста, и память на цифры отличная. Первоначальный взнос давали мои родители, когда продали бабушкину двушку в области. Но я знала, что спорить сейчас бесполезно. Из гостиной вышел тот самый Сережа. Он был босой, в мятых штанах, и от него разило перегаром.
Чего шум? — спросил он, глядя на меня мутными глазами. — Телка, че надо?
Меня передернуло.
Убери ноги с моего стола. И вообще, будьте добры, покиньте квартиру. Немедленно.
Свекровь зашлась криком. Ты кого выгоняешь? Ты здесь кто такая? Я мать! Я имею право!
Лена поддакнула. Мам, ну чего ты с ней цацкаешься. Пошли, Сережа, правда. Тут не рады. Видите ли, королевна пришла. Помаду ей жалко.
Они начали собираться с подчеркнуто медленной скоростью, громко хлопая дверцами шкафов, задевая мои вещи. Сережа, надевая кроссовки, нарочно наступил на мою сумку, которую я бросила у порога.
Свекровь, уже стоя в дверях, обернулась и посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно.
Ты, — сказала она тихо, чеканя каждое слово. — Запомни. Квартира моего сына. А ты здесь никто. Мы еще вернемся.
Дверь за ними захлопнулась. Я стояла в прихожей, среди грязных следов, запаха перегара и табака, и смотрела на помаду Лены, которую она забыла на тумбочке. Нет, не забыла. Оставила нарочно. Моя помада была у нее в кармане, а здесь лежала какая-то дешевая, старая.
Я заставила себя убрать со стола, вымыть посуду, выкинуть окурки. Руки тряслись. Я набрала Диму. Телефон был выключен. Я набрала снова. Выключен. Я написала ему в мессенджер длинное сообщение про его мать, про Лену, про Сережу. Сообщение не доставилось.
Я легла на диван, который пах потом чужого мужика, и смотрела в потолок. Где-то глубоко внутри зарождалось нехорошее предчувствие. Свекровь ушла слишком легко. И эта ее фраза про ключи... Я вспомнила, что у Димы действительно был дубликат, который он когда-то дал матери, когда мы просили ее покормить кота во время отпуска. Я просила его потом забрать ключи, но Дима только отмахивался. Мама же, не чужая.
Той ночью я почти не спала. А утром ушла на работу, даже не позавтракав. Я торопилась. Мне казалось, что если я побыстрее уйду из этой квартиры, то все плохое останется позади. Глупая. Я даже не подумала тогда проверить, не оставила ли свекровь себе тот самый дубликат.
На работе в тот день ничего не ладилось. Я сидела перед монитором и смотрела в одну точку, не видя цифр в отчете. Перед глазами стояла свекровь с ее перекошенным лицом и фраза про то, что я здесь никто. Коллеги что-то спрашивали у меня, я отвечала невпопад. В обеденный перерыв я снова набрала Диму.
Телефон по-прежнему был выключен.
Я написала ему в мессенджер еще одно сообщение. Дима, это срочно. Позвони мне, как только сможешь. Твоя мать вчера привела в квартиру Лену и какого-то мужика. Они там курили, пили, я их выгнала. Убедись, что у мамы нет ключей.
Сообщение висело сереньким, недоставленным.
Я попыталась дозвониться до свекрови. Раиса Ивановна взяла трубку после пятого гудка. Голос у нее был спокойный, даже ласковый, как будто ничего не случилось.
Алло, Мариночка, слушаю тебя.
У меня от этой фальшивой ласки свело скулы.
Раиса Ивановна, у вас есть ключи от нашей квартиры?
Какие ключи, Мариночка? — в голосе появилось удивление. — Были когда-то, когда вы кота просили кормить. Я их тогда же Диме и отдала. Ты чего?
Вы вчера как зашли?
Так дверь открыта была, — свекровь даже не запнулась. — Мы пришли, а дверь не заперта. Я уж хотела участковому звонить, мало ли что. А вы, оказывается, просто уходить не умеете.
Я промолчала. Я точно помнила, что закрывала дверь на ключ, когда уходила на работу. Но доказывать что-то этой женщине было бесполезно.
Раиса Ивановна, я вас очень прошу. Если у вас есть ключи, отдайте их Диме. Или мне. Пожалуйста.
Ай, надоела ты мне, — голос свекрови мгновенно потерял ласковые нотки. — Ничего у меня нет. Не звони больше.
Она бросила трубку.
Я просидела в телефоне еще полчаса, пытаясь найти в интернете, что делать, если у родственников есть ключи и они врываются в квартиру. Информация была разная и противоречивая. Где-то писали, что это незаконное проникновение, где-то — что если собственник не один, то полиция разбираться не будет.
Ближе к вечеру у меня закололо в виске. Я решила, что схожу с ума от переживаний, и выпила таблетку. Начальница, проходя мимо моего стола, остановилась.
Марина, с тобой точно все в порядке? Ты сегодня как вареная. Может, иди домой? Работы все равно немного.
Я покачала головой.
Нет, спасибо. Я лучше здесь. Дома мне сейчас... неуютно.
Она понимающе кивнула и пошла дальше.
В четыре часа у меня завибрировал телефон. Уведомление от приложения домофона. Я поставила его год назад, чтобы видеть, кто приходит, когда меня нет. На экране высветилось: Дверь открыта ключом. Время 16:03.
Сердце ухнуло вниз. Я открыла приложение, нажал на камеру. Наша площадка. Пусто. Дверь закрыта. Но запись показывала, что кто-то только что вошел.
Я набрала соседку с третьего этажа, бабу Таню. Мы иногда перекидывались словом, она была доброй и всегда интересовалась, как у нас дела. Телефон долго не брали. Наконец, старушечий голос ответил.
Алло?
Баба Таня, это Марина с седьмого. Вы дома?
Ой, Мариночка, дома, а чего случилось?
Баба Таня, вы не могли бы выйти на площадку и посмотреть, кто к нам зашел? Мне кажется, там опять... родственники мужа.
Она тяжело вздохнула.
Ой, дочка, да я только что видела. Твоя свекровка с какой-то девкой и мужиком зашли. Я еще подумала, чего это они с сумками. А чего случилось?
С сумками, — повторила я. — Баба Таня, а с какими сумками?
Ну большие такие, дорожные. Как на поезд собираются. Я думала, вы их встречаете. А чего, не ждала?
Я попрощалась и отключилась. Руки дрожали так, что я едва попала пальцем в кнопку вызова такси. В раздевалку я бежала, хватая куртку на ходу. Начальница что-то крикнула вслед, я не разобрала.
Такси ехало медленно, назло мне попадались все красные светофоры. Я смотрела в окно и считала секунды. В голове крутилась только одна мысль: только бы не случилось ничего непоправимого.
Я влетела в подъезд, взбежала на седьмой этаж, даже не заметив, что лифт так и не работает. Сердце колотилось где-то в горле. На площадке перед нашей дверью я остановилась.
И замерла.
На полу, прямо у двери, стояли мои чемоданы. Два больших, новых, которые мы с Димой купили всего полгода назад, когда собирались в отпуск в Сочи. Отпуск тогда отменили из-за его работы, а чемоданы так и стояли в кладовке новыми. Теперь они стояли здесь. Рядом валялся мой рюкзак с ноутбуком, который я всегда брала на работу. И пакет с моими туфлями, теми самыми.
Я подошла ближе. Чемоданы были застегнуты, но сверху, на пыльной крышке, кто-то поставил жирный след от подошвы. Как будто наступили специально.
Я попыталась открыть дверь своим ключом. Ключ вошел в скважину, но провернулся вхолостую. Я попробовала еще раз. Еще. Замок не открывался. Я нажала на ручку — заперто.
Изнутри донесся голос свекрови. Она говорила громко, явно в телефон.
...Да выгнал её начальник с завода, алкоголичка она, я тебе говорю! Представляешь, сынок, она же по пьяни дверь не закрыла, мы пришли, а там все нараспашку! Хорошо, мы успели, квартиру сберегли, пока тебя нет. А она теперь, наверное, по вокзалам шастает.
Я заколотила кулаком в дверь.
Раиса Ивановна! Откройте немедленно!
Голос за дверью затих, потом приблизился.
Кто там?
Откройте! Это моя квартира!
Замок щелкнул, но дверь не открылась. Она говорила со мной через закрытую дверь, как с чужим человеком.
Чего тебе? — голос свекрови был спокойным и наглым.
Откройте дверь. Это незаконно. Вы не имеете права.
А ты имеешь? — усмехнулись из-за двери. — Ты кто такая? Я мать. Я за своим добром пришла. Квартира сына, я тут порядок навожу.
Я достала телефон и набрала Диму. Короткие гудки. Выключен. Я набрала снова. Выключен. Внутри все кипело. Я прижала трубку к уху и сквозь дверь закричала:
Раиса Ивановна, я сейчас полицию вызову!
Вызывай, вызывай, — засмеялись из-за двери. — Полиция разберется, кто тут пьет и по мужикам таскается. Я им таких дел про тебя порасскажу — сама в тюрьму захочешь.
Я услышала, как она отошла от двери. Потом ее голос, обращенный к кому-то внутри:
Ленка, тащи сюда её шмотки, тут еще пакет какой-то в прихожей валялся.
Дверь приоткрылась на цепочке, и в щель просунулась рука Лены. Она выкинула на мои чемоданы еще один пакет — с моей косметикой, которую я забыла в ванной. Баночки жалобно звякнули.
Забирай свое барахло, — крикнула Лена. — И вали отсюда. Мать сказала, ты здесь никто.
Дверь захлопнулась.
Я стояла на площадке и смотрела на свои вещи. Чемоданы, пакеты, разбитый тюбик с тональным кремом, который выполз на пол. Изнутри доносился смех и звон посуды. Они там пили чай. В моей квартире.
Я сползла по стене прямо на пол и закрыла лицо руками. Хотелось плакать, но слез не было. Была только пустота и тяжесть в груди. Я просидела так минут пять, может, десять. Потом услышала шаги на лестнице.
На площадку поднялась баба Таня. Она увидела меня, чемоданы, пакеты и всплеснула руками.
Ой, Мариночка, что ж это деется? Что ж они делают, ироды?
Я подняла на нее глаза.
Баба Таня, вызовите полицию. Пожалуйста. У меня телефон разрядился.
Она засеменила к себе. А я осталась сидеть на полу, глядя на дверь, за которой сейчас хозяйничала свекровь. И в голове билась одна мысль: Дима. Где ты, Дима? Почему ты не берешь трубку?
Баба Таня пришла не одна, а с участковым. Я даже не заметила, как она успела сбегать и вызвать его. Просто в какой-то момент подняла голову и увидела мужчину в форме, который стоял надо мной и хмуро разглядывал разбросанные по полу чемоданы.
Вы кто будете? — спросил он строго, хотя в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.
Я попыталась встать, но ноги затекли, и я чуть не упала. Участковый придержал меня за локоть.
Марина, хозяйка этой квартиры, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Меня не пускают в мой собственный дом.
Участковый посмотрел на дверь, потом на меня, потом на бабу Таню, которая стояла рядом и качала головой.
Так, давайте по порядку. Что случилось?
Я рассказала. Про вчерашний визит, про ключи, про приложение домофона, про то, что приехала и нашла свои вещи на лестнице. Пока я говорила, участковый записывал что-то в блокнот.
Собственник кто? — спросил он, не поднимая глаз.
Мы с мужем. В равных долях. Квартира куплена в браке, в ипотеку.
Муж где?
В командировке. Я не могу до него дозвониться.
Участковый подошел к двери и постучал. Громко, требовательно.
Откройте, полиция.
За дверью послышался шум, шаги, приглушенные голоса. Потом щелчок замка, и дверь открылась. На пороге стояла свекровь. Увидев участкового, она всплеснула руками и прижала ладони к груди, изображая праведное возмущение.
Ой, товарищ полицейский! Хорошо, что вы пришли! А то мы уж не знали, что и делать! Такое творится!
Она попыталась выйти на площадку, загораживая проход, но участковый жестом остановил ее.
Гражданка, вы кто будете?
Я мать! — свекровь выпятила грудь. — Мать собственника! Приехала сына проведать, а тут вон что творится. Квартира открыта, вещи разбросаны. Мы прибрались, ждем хозяина.
Я не выдержала.
Вы врете! Вы выкинули мои вещи! Вы поменяли замки!
Свекровь посмотрела на меня с таким презрением, что мне захотелось провалиться сквозь пол.
Тихо обе, — оборвал участковый. — Давайте разбираться по фактам.
Он перешагнул порог и зашел в квартиру. Я рванула за ним, но свекровь попыталась загородить мне дорогу. Участковый обернулся.
Гражданка, пропустите хозяйку.
Свекровь нехотя отодвинулась, и я вошла. То, что я увидела, заставило меня замереть на месте.
Квартира была неузнаваема. Мои вещи исчезли. На журнальном столике, который я так любила, стояли пустые бутылки и немытая посуда. На моем комоде красовалась огромная косметичка Лены. В углу прихожей стояли мужские ботинки, грязные, с прилипшей жвачкой на подошве. Из гостиной доносился запах дешевых сигарет.
Где мои вещи? — спросила я тихо.
Свекровь усмехнулась.
В кладовку сложили, чтоб не мешались. Не переживай, целы твои тряпки.
Участковый прошел на кухню, заглянул в комнаты. Лена и ее брат Сережа сидели на диване и делали вид, что смотрят телевизор. Сережа был все в той же майке-алкоголичке и с банкой пива в руке.
Так, документы всех присутствующих, — сказал участковый.
Началась суета. Лена полезла в сумку, Сережа нехотя встал и пошел за курткой, свекровь запричитала, что она пожилой человек и ее права попирают. Я стояла посреди коридора и смотрела на все это как в тумане.
Участковый изучил паспорта, что-то записал, потом повернулся ко мне.
Гражданка Марина, вы имеете право требовать, чтобы посторонние лица покинули жилое помещение.
Свекровь тут же взвизгнула.
Какие же мы посторонние? Я мать! А это дети мои!
Участковый поднял руку, призывая к тишине.
Гражданка, вы не являетесь собственником. Ваше проживание здесь возможно только с согласия собственников. Согласие есть?
Свекровь замялась, но тут же нашлась.
Так сын согласен! Он морально согласен! Я ж для него стараюсь!
Участковый посмотрел на меня.
Где ваш муж? Свяжитесь с ним.
Я снова набрала Диму. Телефон был выключен. Я показала экран участковому.
Не берет.
Участковый вздохнул. Было видно, что ситуация ему не нравится, но и сделать он ничего не может.
Пишите заявление, — сказал он мне. — О самоуправстве и незаконном проникновении. Но должен вас предупредить: если второй собственник не заявит о нарушении его прав, состав преступления здесь усмотреть сложно. Гражданские правоотношения. Вам в суд надо.
В суд? — я не верила своим ушам. — То есть они могут просто выкинуть меня из моей квартиры, и полиция ничего не сделает?
Участковый развел руками.
Я могу составить протокол, провести беседу. Но выселить силой я их сейчас не имею права, если муж не против. Это не мое самоуправство, это ваши семейные разборки. Извините.
Свекровь за его спиной торжествующе улыбалась.
Я написала заявление. Участковый взял его, пообещал разобраться и ушел. Свекровь проводила его до двери, рассыпаясь в благодарностях и обещая, что они тут все по-хорошему решат.
Когда дверь за ним закрылась, я осталась на лестничной клетке одна. Снова. Чемоданы стояли там же, где и были. Баба Таня все еще ждала внизу, на площадке между этажами.
Мариночка, — позвала она тихо. — Пойдем ко мне пока. Чайку попьешь. Не ночевать же тебе здесь, в самом деле.
Я посмотрела на дверь, за которой смеялись и гремели посудой. Потом на свои чемоданы. Потом на доброе, морщинистое лицо бабы Тани.
Пойдемте, — сказала я.
Мы втащили мои чемоданы к ней в квартиру. Кое-как запихали их в маленькой прихожей. Баба Таня суетилась, ставила чайник, доставала печенье. А я сидела на табуретке и смотрела в одну точку.
Ты позвони ему еще, — посоветовала баба Таня. — Может, уже включил телефон.
Я набрала Диму. Телефон был выключен. Тогда я набрала его мать. Она взяла трубку сразу, как будто ждала.
Чего тебе? — голос был наглый и довольный.
Раиса Ивановна, дайте мне поговорить с Димой.
А нету его, — пропела свекровь. — Не приехал еще. И не приедет, пока ты тут скандалы устраиваешь. Я ему все рассказала. И про то, как ты пьешь, и про мужиков, которых водишь. Он теперь думает, стоит ли с такой женой жить.
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость.
Раиса Ивановна, вы же понимаете, что это неправда. Зачем вы это делаете?
А затем, — голос ее стал жестким. — Чтобы знала свое место. Квартира моему сыну нужна, а не тебе. Ты тут временная, поняла? Рожать не можешь, деньги тратишь, командуешь. Найдет он себе нормальную девку, с приданным. А ты иди, откуда пришла.
Она бросила трубку.
Я сидела и смотрела на закипающий чайник. Баба Таня присела рядом, положила свою сухую ладошку на мою руку.
Что ж делать-то будешь, дочка?
Я подняла на нее глаза.
Бороться, баба Таня. Только не знаю пока как.
Она вздохнула.
Ты это... ты если что, ночуй у меня. Не на улице же. А завтра сходишь к юристу. У нас в доме на первом этаже девочка живет, как раз по этим делам. Алена зовут. Ты к ней сходи, она подскажет.
Я кивнула.
Спасибо вам.
Да за что спасибо? — она махнула рукой. — Люди должны друг другу помогать. А эти... — она покосилась в сторону моей квартиры. — Эти еще пожалеют. Вот увидишь.
В ту ночь я спала на раскладушке в маленькой комнатке бабы Тани, заставленной старыми вещами и цветами в горшках. Спала плохо, все время просыпалась и смотрела в темноту. А в голове крутилась одна и та же мысль: Дима. Где же ты, Дима? И почему твой телефон до сих пор выключен?
Утром я пошла к Алене. Дверь мне открыла молодая женщина с умными глазами и короткой стрижкой. Я рассказала ей все. Про квартиру, про ипотеку, про свекровь, про то, что муж не выходит на связь. Алена слушала внимательно, задавала вопросы, что-то записывала.
Ситуация у вас, скажем так, не простая, — сказала она наконец. — Но не безнадежная. Давайте смотреть факты. Квартира куплена в браке. Это совместно нажитое имущество, независимо от того, на кого оформлена ипотека. Ваши доли равны, если не было брачного договора.
Не было, — ответила я.
Хорошо. Деньги ваших родителей на первоначальный взнос. Они переводили вам на счет или отдавали наличными?
Наличными, — у меня упало сердце. — Мы с мамой снимали с ее карты, но клали на мой счет. Я думала, это неважно.
Алена покачала головой.
Важно. Очень важно. Если нет расписки или документа, подтверждающего, что деньги давались именно вам и именно на эту квартиру, суд может посчитать это подарком семье. То есть общими деньгами.
Я закрыла лицо руками. Мама говорила мне тогда: давай я напишу расписку, что это тебе на квартиру. А я отмахнулась. Зачем, мама, мы же семья.
Но это не конец, — добавила Алена. — Вы платили ипотеку одна последние два года. У вас есть чеки? Выписки со счета?
Есть, — я оживилась. — Я все оплачивала со своей карты. У меня в приложении банка вся история есть.
Отлично. Это ваше преимущество. При разделе имущества суд может учесть, что вы вносили личные средства на погашение общего долга. И увеличить вашу долю. Или обязать мужа компенсировать вам половину выплаченного.
А что делать с тем, что сейчас происходит? С тем, что они заняли квартиру?
Алена вздохнула.
Это сложнее. Пока муж не заявит, что он против, полиция будет разводить руками. Это гражданско-правовой спор. Вам нужно либо договариваться с мужем, либо подавать иск о его выселении. Но выселить вы можете только его. Его мать и сестру — только через него. Если он не против их проживания, то они имеют право там находиться как члены его семьи.
Я слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
То есть они могут жить там, пока он не скажет нет?
Юридически — да. Но есть нюанс. Вы можете вселиться обратно через суд. Подать иск о нечинении препятствий в пользовании жилым помещением. Суд обяжет их дать вам ключи и не мешать. Но это время. Месяцы.
Месяцы? — я не верила своим ушам.
Месяцы, — подтвердила Алена. — Если муж будет возражать, процесс затянется. Но у вас есть сильная позиция: вы плательщик ипотеки. Это весомый аргумент.
Я вышла от нее с толстой папкой документов, которые нужно было собрать, и с чувством, что стою на краю пропасти. Весь день я ездила по инстанциям, заказывала выписки, справки, копировала чеки. К вечеру у меня не осталось сил даже на то, чтобы плакать.
Я снова набрала Диму. Телефон был включен.
Я замерла, прижимая трубку к уху. Гудок. Еще один. Еще. И вдруг — знакомый голос.
Алло.
Дима, — выдохнула я. — Слава богу. Где ты был? Я звонила сто раз!
Долгая пауза. Потом он ответил. Голос усталый, чужой.
Мать мне все рассказала, Марина. Я не знаю даже, что теперь думать.
Что она тебе рассказала? — я уже знала ответ, но все равно спросила.
Что ты пьешь. Что домой мужиков водишь. Что дверь открытой оставляешь, чуть квартиру не спалили. Она приехала, порядок наводила, а ты ее выгнала и полицию натравила.
Дима, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри все кипело. — Это ложь. Твоя мать ворвалась в квартиру с Леной и каким-то ее братком. Они там курили, пили, мои вещи по полу разбросали. А меня просто вышвырнули. Мои чемоданы до сих пор стоят у соседки.
Пауза. Долгая, тяжелая.
Не знаю, Марин. Мать врать не будет. Она завтра приезжает ко мне, все расскажет подробно. Я пока в командировке, у меня работа. Давай потом.
Дима, — закричала я. — Ты меня слушаешь? Твоя мать меня на улицу выкинула! У меня нет дома!
Все, Марин, потом. Я перезвоню.
Связь оборвалась.
Я стояла посреди улицы с телефоном в руке и смотрела на темнеющее небо. Люди проходили мимо, кто-то толкнул плечом, кто-то обернулся. А я стояла и не могла пошевелиться.
В тот вечер я поняла одну простую вещь. Мне не на кого надеяться. Ни на мужа, который верит мамочке больше, чем жене. Ни на полицию, которая разводит руками. Только на себя.
Я вернулась к бабе Тане, села за маленький кухонный стол и начала писать. Я составляла список всего, что нужно сделать. Запросить детализацию звонков, чтобы подтвердить, что я звонила Диме и не могла дозвониться. Собрать все чеки по ипотеке. Найти расписку от мамы, хоть какую-то, подтверждающую, что она давала деньги. И написать иск в суд.
Ночью мне приснился сон. Будто я иду по нашей квартире, но все вещи чужие. На стенах висят фотографии, где я не знаю никого. А в спальне на моей кровати спит свекровь и улыбается во сне. Я подхожу ближе, и она открывает глаза. Смотрит на меня и говорит тихо: Ты здесь никто.
Я проснулась в холодном поту. Баба Таня спала в соседней комнате, было тихо, только часы тикали на стене. Я посмотрела на них. Три часа ночи.
За окном шумел город, а я лежала на раскладушке и смотрела в потолок. И в голове крутилась одна мысль: они еще пожалеют. Все пожалеют. И свекровь, и Лена, и Сережа, и Дима. Потому что никто не имеет права выкидывать человека из его собственного дома. Никто.
Четвертая часть далась мне тяжелее всего. Не потому, что не было сил, а потому, что каждый день приносил новые удары, и я перестала чувствовать боль. Она просто притупилась, превратившись в глухую, ноющую пустоту внутри.
Я прожила у бабы Тани уже четвертый день. Мои чемоданы так и стояли в ее маленькой прихожей, занимая половину пространства. Баба Таня не жаловалась, наоборот, она кормила меня завтраками и ужинами, и каждый вечер мы пили чай на ее крошечной кухне, заставленной геранью.
Ты на работу сегодня? — спросила она, наливая мне чай.
Да, — ответила я, размешивая сахар. — Надо. Отпуск закончился, да и деньги нужны. Сами понимаете.
Она понимала. Она все понимала. Баба Таня была единственным человеком в этом доме, который не смотрел на меня как на прокаженную. Остальные соседи, встречая меня в подъезде, отводили глаза. Свекровь уже успела разнести по всему дому, что я алкоголичка и гулящая, что меня выгнал муж за измены.
Я не обращала внимания. У меня была цель.
За эти четыре дня я сделала многое. Сходила в банк, заказала выписки по всем платежам за ипотеку за последние два года. Распечатала скриншоты переводов. Съездила к маме, и мы вместе перерыли все ее документы в поисках хоть какой-то бумажки, подтверждающей, что она давала нам деньги на квартиру.
Нашли. Старую расписку, которую мама все-таки взяла с Димы, когда отдавала наличные. Дима тогда подписал ее, даже не читая. Мама спрятала ее в шкаф и забыла. А я и не знала. Когда она протянула мне этот пожелтевший листок, у меня задрожали руки.
Там было написано: Я, Дмитрий Сергеевич Соболев, получил от Петровой Нины Ивановны денежные средства в размере одного миллиона рублей на приобретение квартиры по адресу... Дальше стояла дата и его подпись.
Мама смотрела на меня виновато.
Я тогда подумала, пусть будет, мало ли. А ты меня еще ругала, говорила, зачем я не доверяю.
Я обняла ее и заплакала впервые за эти дни. Мама гладила меня по голове и шептала: ничего, дочка, все будет хорошо.
С этой распиской я пошла к Алене. Та просияла.
Это золото, — сказала она. — Теперь у вас есть доказательство, что первоначальный взнос был вашим личным имуществом. Если докажете, что деньги давались именно вам, а не семье, то при разделе эта сумма будет исключена из совместного имущества. То есть вы имеете право на миллион сверху своей доли.
Я слушала и не верила. Неужели у меня есть шанс?
Иск я подала два дня назад. Теперь оставалось ждать.
На работе в тот день все валилось из рук. Я сидела и тупо смотрела в монитор, когда в отдел заглянула секретарша.
Марина, тебя Тамара Васильевна вызывает.
Тамара Васильевна была наша начальница, та самая, которая отправила меня домой в тот злополучный день. Я вздохнула и пошла к ней.
В кабинете пахло кофе и успокоительными. Тамара Васильевна сидела за столом и смотрела на меня поверх очков.
Закрой дверь, Марина. Садись.
Я села. Сердце почему-то забилось быстрее.
У меня тут странный разговор сегодня был, — начала она медленно. — Звонила какая-то женщина, представилась вашей свекровью. Наговорила много чего про вас. Что вы пьете, что у вас проблемы с психикой, что вас из квартиры выселили за аморальное поведение. Просила, чтобы я за вами присмотрела, а лучше уволила, пока вы чего не натворили на работе.
У меня перехватило дыхание. Я смотрела на начальницу и не знала, что сказать.
Тамара Васильевна, — наконец выдавила я. — Это неправда. Это ложь. У нас семейный конфликт, свекровь захватила мою квартиру, выгнала меня на улицу. Я подала в суд. Я могу показать документы, исковое заявление.
Она сняла очки и откинулась на спинку кресла.
Я тебе верю, Марина, — сказала она устало. — Я знаю тебя пять лет. Ни разу не видела пьяной. Но эта женщина обещала писать жалобы во все инстанции, в трудовую инспекцию, в прокуратуру. Мне это не нужно. И тебе не нужно.
Она помолчала.
Я предлагаю тебе отпуск за свой счет. На две недели. Пока ты не решишь свои проблемы. Или больничный, если найдешь врача. Ты сейчас не в форме, это видно. Иди домой, разберись, а потом приходи.
Я хотела возразить, но поняла, что она права. Я действительно была ни на что не способна.
Хорошо, — сказала я тихо. — Я напишу заявление.
Когда я вышла из кабинета, коллеги смотрели на меня с любопытством и жалостью. Кто-то отвернулся. Я собрала вещи и ушла.
На улице моросил дождь. Я шла к метро и думала о том, что свекровь объявила мне настоящую войну. Она не остановится, пока не уничтожит меня полностью.
Вернувшись к бабе Тане, я застала ее в странном волнении. Она суетилась у окна и выглядывала на улицу.
Мариночка, — зашептала она, увидев меня. — Там этот... Дима твой. Приехал. Я видела, как он в подъезд заходил. К матери пошел.
У меня внутри все оборвалось. Значит, вернулся. Я ждала этого и боялась одновременно.
И что мне делать? — спросила я вслух, скорее себя, чем бабу Таню.
А ты посиди пока у меня, — предложила она. — Не ходи туда. Сам придет, если захочет.
Я села на табуретку и уставилась в стену. Время тянулось бесконечно. Я смотрела на часы каждые пять минут, прислушивалась к шагам на лестнице.
Через час раздался звонок в дверь.
Баба Таня пошла открывать. Я слышала, как она заворчала: кого там принесло? Потом дверь открылась, и раздался голос Димы.
Здравствуйте. Марина у вас?
Я встала. Ноги были ватными. Баба Таня обернулась, ища моего разрешения. Я кивнула.
Проходи, — буркнула она и посторонилась.
Дима вошел. Он выглядел уставшим, небритым, глаза красные. Наверное, не спал. Увидел меня, стоящую посреди комнаты, и замер.
Привет, — сказал он тихо.
Привет, — ответила я.
Пауза. Тяжелая, неловкая. Баба Таня деликатно ушла на кухню и прикрыла дверь.
Можно поговорить? — спросил он.
Поговори, — я скрестила руки на груди, защищаясь.
Он вздохнул и прошел в комнату, сел на край дивана. Я осталась стоять.
Я был у мамы, — начал он. — Поговорил с ней. С Леной.
И что? — голос мой звучал холодно, как лед.
Он помялся.
Они говорят, что ты сама во всем виновата. Что дверь была открыта, что ты их выгнала, полицию натравила. Что ты на меня в суд подала.
Я подала иск о защите моих прав, Дима. Твоя мать выкинула меня из моей квартиры. Мои вещи до сих пор здесь стоят, видишь? — я кивнула в сторону прихожей, где громоздились чемоданы. — Я живу у чужой женщины, потому что мне некуда идти.
Он опустил голову.
Я понимаю. Но мама... она пожилой человек. Она хотела как лучше. Думала, что квартиру спасает.
От кого? От меня? — во мне закипала злость. — Дима, я твоя жена. Мы пять лет вместе. А ты веришь кому угодно, только не мне.
Он молчал.
Я села напротив него, на табуретку.
Скажи мне одну вещь, — сказала я тихо. — Ты хочешь, чтобы мы жили вместе? Чтобы я вернулась домой? Чтобы твоя мать и сестра уехали?
Он поднял на меня глаза. В них была тоска и нерешительность.
Марина, они же семья. Куда они поедут? У Лены муж, она с ним поссорилась, вот и приехала к матери. Им некуда идти.
А мне есть куда? — я смотрела на него в упор. — Я пять лет платила ипотеку, вкладывала в эту квартиру свои деньги, нервы, здоровье. А теперь я должна ютиться у чужих людей, потому что твоей маме захотелось пожить с комфортом?
Дима, давай снимем им квартиру, — предложил он вдруг. — На первое время. Я заплачу. А ты вернешься домой. Они съедут, я поговорю с ними.
Я не поверила своим ушам.
Ты предлагаешь мне заплатить за то, чтобы они освободили мою квартиру? То есть ты признаешь, что они захватили ее незаконно, но вместо того, чтобы просто их выгнать, мы будем платить?
А что мне делать? — он повысил голос. — Мать не уйдет просто так. Она будет скандалить. Она же моя мать!
А я кто? — я тоже повысила голос. — Я тебе кто, Дима? Чужой человек?
Он закрыл лицо руками.
Я не знаю, Марин. Я запутался. Я не хочу терять никого. Ни тебя, ни мать.
Так не бывает, — отрезала я. — Придется выбирать.
Он поднял голову и посмотрел на меня с надеждой.
А может, ты заберешь иск? Мы как-нибудь сами договоримся. По-семейному. Я маме скажу, чтобы вещи твои вернула. Ты придешь, поговоришь с ней, извинишься за полицию. Она отойдет, она отходчивая.
Я смотрела на него и понимала, что этот человек никогда меня не поймет. Он живет в каком-то своем мире, где мама всегда права, где конфликты решаются извинениями, где справедливость не имеет значения.
Нет, — сказала я твердо. — Иск я не заберу. И извиняться не буду. Я ничего плохого не сделала.
Дима встал. Лицо его потемнело.
Значит, ты выбираешь войну?
Я тоже встала.
Я выбираю справедливость. И свое право жить в своем доме. Если ты со мной — мы вместе. Если ты против меня — ты становишься по ту сторону баррикад.
Он стоял и смотрел на меня. Долго. Потом развернулся и пошел к двери. В дверях остановился, не оборачиваясь.
Жаль, Марина. Правда жаль.
Дверь за ним захлопнулась.
Я стояла посреди комнаты и смотрела на закрытую дверь. Баба Таня вышла из кухни, подошла ко мне и обняла за плечи.
Ничего, дочка. Крепись.
Я кивнула. Слез не было. Была только пустота и странное облегчение. Выбор сделан. Теперь я точно знала, что мне не на кого надеяться, кроме себя.
Вечером, когда я сидела на кухне и пила чай, у бабы Тани зазвонил домашний телефон. Она взяла трубку, послушала и позвала меня.
Тебя, — сказала она странным голосом.
Я взяла трубку.
Алло?
В трубке раздался противный, насмешливый голос свекрови.
Ну что, Мариночка, поговорила с муженьком? Довольна? Развела сыр-бор на пустом месте.
Что вам нужно? — спросила я устало.
Я тебя предупредить хотела, — голос ее стал злым. — Если ты не заберешь свой дурацкий иск, я тебе такую жизнь устрою — мало не покажется. На работу твою буду звонить каждый день. В полицию писать буду, что ты наркоманка. К соседям ходить, про тебя рассказывать. Ты никто, поняла? Никто. И никем останешься.
Я слушала и молчала. Потом медленно, четко сказала в трубку:
Раиса Ивановна, вы забываете одну простую вещь. У меня есть доказательства, что первоначальный взнос на квартиру давали мои родители. И расписка вашего сына. И чеки об оплате ипотеки за два года. Так что в суде вы проиграете. И тогда вашего сына заставят продать квартиру и отдать мне мою долю. Или выплатить компенсацию. А вам придется искать другое жилье. Так что подумайте, кто здесь никто.
В трубке повисла тишина. Потом раздались короткие гудки.
Я положила трубку и посмотрела на бабу Таню.
Кажется, я только что объявила войну официально.
Она вздохнула и налила мне еще чаю.
Пей, дочка. Завтра новый день. А там видно будет.
Прошла еще одна неделя. Самая длинная в моей жизни.
Я просыпалась каждое утро на раскладушке у бабы Тани и смотрела в чужой потолок. Первые несколько секунд я не помнила, что случилось. А потом накатывало. Тяжелым, липким одеялом. Моя квартира. Мои вещи. Мой муж, который выбрал маму.
Баба Таня уходила рано, на рынок за продуктами, и я оставалась одна в ее маленькой квартирке, заставленной фикусами и геранью. Я садилась с чашкой чая у окна и смотрела во двор. Там, на седьмом этаже, горел свет в моих окнах. Я видела, как по кухне ходит свекровь в моем халате. Я узнавала его даже на таком расстоянии. Синий, махровый, который я купила себе на прошлый Новый год.
Я отворачивалась и смотрела в другую сторону.
Алена звонила каждый день. Судебное заседание назначили на следующий понедельник. Я собрала все документы, какие смогла. Расписка, чеки, выписки, скриншоты переписки с Димой, где он не отвечал на мои сообщения. Алена сказала, что этого достаточно, чтобы суд встал на мою сторону.
Но до понедельника надо было как-то дожить.
В среду вечером, когда я помогала бабе Тане перебирать крупы, в дверь позвонили. Настойчиво, длинно, с перерывами. Мы переглянулись. Баба Таня пошла открывать.
Я слышала, как щелкнул замок, и сразу же — громкий, наглый голос Лены.
Где эта? Марина где? Пусть выйдет.
Я встала и вышла в коридор. Лена стояла на пороге, подбоченясь. За ее спиной маячил Сережа, все в той же майке, с бутылкой пива в руке. От них разило перегаром и дешевыми сигаретами.
Чего надо? — спросила я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле.
Лена окинула меня презрительным взглядом.
Ты чего мать мою доводишь? Она плачет целыми днями. Давление у нее скачет. Ты в курсе, что у нее сердце больное?
Я смотрела на нее и молчала.
Ты со своим иском этим дурацким совсем с ума сошла? — продолжала Лена. — Димка уже весь извелся. Мать ему покоя не дает, просит, чтобы он тебя уговорил все забрать. А ты тут сидишь, как мышь, и пакости строишь.
Я глубоко вздохнула, стараясь не сорваться.
Лена, уходи. Ты пьяная. Иди проспись.
Я? Пьяная? — она шагнула вперед, но баба Таня вдруг выставила вперед руку с зажатой в ней скалкой.
А ну, вышли обе, — сказала она тихо, но так, что у меня мурашки побежали. — Я щас участкового вызову. Он ваши рожи запомнил еще с прошлого раза.
Сережа лениво усмехнулся.
Да пошли ты, старуха. Не до тебя.
Но Лена, видимо, вспомнила про участкового и отступила на шаг.
Ты это запомни, — она ткнула в меня пальцем. — Мы так просто не отстанем. Квартира Димкина, не твоя. Ты тут никто, поняла? Никто.
Они ушли, громко топая по лестнице. Баба Таня закрыла дверь и повернулась ко мне.
Ты как, дочка?
Я стояла, прислонившись к стене, и пыталась отдышаться.
Нормально, — сказала я. — Спасибо вам.
Она махнула рукой и пошла на кухню ставить чайник.
В четверг утром мне позвонили с работы. Секретарша, испуганным голосом.
Марина, тут такое дело... Тут женщина приходила, ваша свекровь, наверное. Скандал устроила в приемной. Кричала, что вы наркоманка, что вас из квартиры выгнали, что вы на работе воруете. Тамара Васильевна вызвала охрану, ее вывели. Но она обещала в прокуратуру пойти и во все газеты. Тамара Васильевна просила передать, чтобы вы на работу пока не приходили. От греха подальше.
Я поблагодарила и положила трубку.
Свекровь не шутила. Она вела войну на всех фронтах.
Я позвонила Алене и рассказала про визит Лены и про скандал на работе.
Она слушала молча, потом сказала:
Это хорошо.
Что? — я не поверила своим ушам.
Это хорошо, что они так активно себя ведут. Это характеризует их не с лучшей стороны. Судьи не любят, когда одна из сторон ведет себя агрессивно и пытается давить на другую. Фиксируйте все. Записывайте даты, время, свидетелей. Баба Таня у вас есть. Это свидетель. Заявление на работе зафиксируйте, пусть дадут справку, что была такая жалоба.
Я слушала и записывала. Алена говорила спокойно, деловито, и от этого ее голоса мне становилось легче.
В пятницу я сидела у окна и смотрела на вечерний город. Баба Таня ушла к подруге, и я была одна. Вдруг в дверь позвонили. Я замерла. Сердце ухнуло вниз.
Кто там? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Марина, открой. Это я.
Дима.
Я стояла и смотрела на дверь. Руки дрожали. Я не знала, хочу ли я его видеть. Но ноги сами понесли меня к двери.
Я открыла.
Он стоял на пороге. Осунувшийся, постаревший лет на десять. Под глазами темные круги, щетина, мятая рубашка. Он смотрел на меня и молчал.
Заходи, — сказала я и посторонилась.
Он вошел, оглядел маленькую прихожую, заставленную моими чемоданами, и вздохнул.
Как ты здесь?
Нормально, — ответила я. — У хороших людей.
Он прошел в комнату, сел на диван. Я осталась стоять в дверях.
Зачем пришел? — спросила я.
Он поднял на меня глаза.
Марина, я прошу тебя. Забери иск.
Я молчала.
Мать места себе не находит, — продолжал он. — Лена орет каждый день. Сережа вообще живет у нас теперь, ему негде. Ты представляешь, что там творится?
Я представляла. Очень хорошо представляла. И впервые за все это время я почувствовала не боль, а что-то другое. Какое-то странное удовлетворение.
Дима, — сказала я тихо. — А ты представляешь, где я живу? У чужой бабушки, на раскладушке. Потому что твоя мать выкинула меня на улицу. Ты представляешь, что я чувствовала, когда мои чемоданы стояли в подъезде и мимо проходили соседи?
Он опустил голову.
Я понимаю. Но мама же не со зла. Она думала...
Дима, — перебила я. — Хватит. Она думала. Она хотела как лучше. Я это слышу каждый день. А ты подумай вот о чем. Если бы ты тогда, в первый же день, позвонил ей и сказал, что она не права, что она должна уйти, ничего бы этого не было. Ты бы приехал, забрал ключи, и мы бы жили дальше. Но ты поверил ей. Ты выбрал ее.
Он молчал, глядя в пол.
Я не выбирал, — прошептал он наконец. — Я просто не знал, что делать.
Теперь знаешь, — сказала я. — Поздно.
Он поднял голову, и я увидела в его глазах слезы.
Марина, я люблю тебя. Давай все начнем сначала. Я маме скажу, чтобы съезжала. Я сниму им квартиру, как предлагал. Ты вернешься домой, и мы будем жить как раньше. Только забери иск, ну пожалуйста.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. То, что держало меня все эти годы. Надежда, что он изменится. Что поймет. Что выберет меня.
Дима, — сказала я мягко. — Ты правда думаешь, что можно все начать сначала? Ты правда думаешь, что я смогу жить в этой квартире после всего? После того как твоя мать в моем халате по ней ходит? После того как твоя сестра мою косметику воровала? После того как твой Сережа ноги на мой столик клал?
Он молчал.
Я не смогу, — ответила я сама. — И дело не в квартире. Дело в тебе. Ты не защитил меня. Ты даже не попытался. Ты просто исчез. Выключил телефон и исчез. А я осталась одна.
Я не выключал, — он поднял на меня глаза. — Мама сказала, что сама с тобой разберется. Что не надо мне вмешиваться. Я думал, она права. Думал, вы договоритесь.
Я горько усмехнулась.
Договорились. Видишь, где я теперь.
Он встал и подошел ко мне.
Марина, я все исправлю. Дай мне шанс.
Я посмотрела ему в глаза. Долго-долго. И увидела там только страх. Страх потерять мать. Страх потерять меня. Страх принять решение. И ничего больше.
Нет, Дима, — сказала я твердо. — Я не заберу иск. Пусть суд решит.
Он отшатнулся, как от удара.
Ты понимаешь, что тогда будет? Мать не переживет суда. У нее сердце.
А я, значит, переживу? — во мне наконец закипела злость. — Я переживу, что меня на улицу выкинули? Что на работе меня опозорили? Что соседи пальцем показывают? Я сильная, да? Я переживу?
Он отступил еще на шаг.
Ты злая, — сказал он тихо. — Я тебя не узнаю.
Я горько рассмеялась.
Это не я злая, Дима. Это жизнь меня такой сделала. За последние две недели.
Он стоял и смотрел на меня, как на чужого человека. Потом развернулся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, остановился.
Прощай, Марина.
Я не ответила.
Дверь захлопнулась. Я стояла посреди комнаты и смотрела на часы. Прошло всего пятнадцать минут. А мне казалось, что целая жизнь.
Вечером пришла баба Таня. Увидела мое лицо и сразу все поняла.
Приходил? — спросила она, ставя сумки на пол.
Приходил, — ответила я.
И что?
Ничего. Прощаться приходил.
Она вздохнула и полезла в холодильник за котлетами.
Ничего, дочка. Завтра новый день. А в понедельник суд. Ты готовься.
Я кивнула.
В субботу я не выходила из дома. Сидела и перечитывала документы, которые собрала. Расписка, чеки, выписки. Алена сказала, что нужно все выучить наизусть, чтобы на любой вопрос судьи отвечать уверенно.
Вечером позвонила мама. Голос у нее был встревоженный.
Марина, ты как? Я приехать могу?
Не надо, мам. Все нормально. В понедельник суд. Я справлюсь.
Ты звони сразу, как что. Я приеду.
Хорошо, мам. Спасибо.
Я положила трубку и посмотрела в окно. В моей квартире горел свет. Свекровь ходила по кухне, что-то делала. Наверное, ужин готовила. Для своего сыночка.
Я отвернулась.
В воскресенье вечером, когда я уже ложилась спать, в дверь снова позвонили. Баба Таня пошла открывать, ворча, что в такое время уже не ждут гостей.
Я слышала, как она открыла дверь, и вдруг раздался ее испуганный крик.
Марина! Марина, беги!
Я вскочила и выбежала в коридор. В прихожей стоял Сережа. Пьяный, злой, с перекошенным лицом. Он отшвырнул бабу Таню в сторону, и она ударилась спиной о стену.
А вот и наша королева, — прохрипел он, увидев меня. — Ты чего, сука, мать моей сестры доводишь? Решила квартирой поиграть?
Он двинулся на меня. Я отступала, пока не уперлась спиной в стену.
Сережа, уходи, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я полицию вызову.
Вызывай, — он схватил меня за плечо и прижал к стене. — Только сначала я тебе объясню, как с нормальными людьми разговаривать надо.
Я закричала. Баба Таня закричала тоже, пытаясь подняться. И в этот момент дверь распахнулась.
На пороге стоял участковый. Тот самый, что приходил в первый раз. За его спиной маячили еще двое в форме.
Руки убрал, — рявкнул участковый. — Стоять, не двигаться.
Сережа отпустил меня и обернулся. Лицо его стало растерянным, потом злым.
А вы чего? Я к родственнице пришел, поговорить.
Поговорил, — участковый шагнул вперед и ловко заломил ему руку за спину. — Будешь в отделении разговаривать. Гражданка, вы заявление писать будете?
Я смотрела на него, не веря своим глазам. Баба Таня, держась за спину, кивнула.
Будем, товарищ участковый. Еще как будем.
Сережу увели. Я помогла бабе Тане дойти до дивана и села рядом. Руки тряслись, в голове гудело.
Как вы здесь оказались? — спросила я.
Она виновато улыбнулась.
А я, дочка, когда он ломиться начал, я сразу по мобильнику нажала, куда ты меня научила. Быстрое реагирование. Спасибо тебе за науку.
Я обняла ее и заплакала. Впервые за эти дни. Слезы текли и текли, и я не могла остановиться.
Все, все, дочка, — гладила она меня по голове. — Все прошло. Теперь они ответят.
В отделении мы просидели до полуночи. Писали заявления, давали показания. Сережа протрезвел в камере и теперь скулил, что погорячился. Но участковый был непреклонен.
Статья будет, — сказал он мне, когда я уходила. — Угроза физической расправы, проникновение в чужое жилье. Это вам не шутки. Вы молодец, что научили бабушку кнопку быстрого набора ставить. Помогло.
Я вышла на улицу. Было холодно, моросил дождь. Я посмотрела на окна бабы Тани. Свет горел. Она ждала меня.
И вдруг я поняла одну вещь. Сегодня, впервые за все это время, я не чувствовала себя никем. Я чувствовала себя человеком, который умеет бороться. Который не сломался.
Завтра суд. А сегодня я победила. Пусть маленькую битву, но победила.
Я подняла голову к небу и улыбнулась. Сквозь тучи пробивалась луна. Холодная, яркая, новая.
Как я.
Утро понедельника началось с дождя. Я смотрела в окно бабы Таниной кухни и слушала, как капли барабанят по стеклу. Руки дрожали. Не от холода, от нервов.
Надень вот это, — баба Таня протянула мне строгий темно-синий пиджак. — Я у соседки попросила, она адвокатом раньше работала, говорит, в суд надо в закрытой одежде, чтобы серьезно выглядеть.
Я послушно надела. Пиджак был чуть великоват, но это не важно. Важно было то, что внутри.
Ты документы все взяла? — спросила баба Таня, хлопоча у плиты.
Все, — ответила я, проверяя в сотый раз свою папку. Расписка, чеки, выписки, скриншоты, заявление в полицию на Сережу, показания бабы Тани, заверенные у нотариуса. Все было на месте.
Поешь хоть, — она поставила передо мной тарелку каши.
Не лезет.
Надо есть. Суд — это марафон, а не спринт. Силы понадобятся.
Я заставила себя проглотить несколько ложек. Вкуса я не чувствовала.
В дверь позвонили. Я вздрогнула. Баба Таня пошла открывать.
Это мама приехала. Она обняла меня крепко-крепко, как в детстве, когда я разбивала коленку и бежала к ней за утешением.
Не бойся, дочка, — шепнула она мне в ухо. — Правда на твоей стороне.
Я кивнула, хотя внутри все сжималось от страха.
В суд мы поехали втроем. Баба Таня настояла, что поедет с нами, хотя ей было тяжело ходить после того случая с Сережей. Она держалась за перила, когда спускалась по лестнице, но ни за что не согласилась остаться дома.
Это мои показания, — сказала она твердо. — Я все расскажу, как было.
В здании суда пахло пылью и казенной бумагой. Мы долго искали нужный зал, спрашивали у суровых женщин в форме. Наконец нашли. Дверь была закрыта, на табличке номер и фамилия судьи.
Алена уже ждала нас у входа. Она была в строгом костюме, с папкой в руках, подтянутая и уверенная.
Готовы? — спросила она, глядя мне в глаза.
Готова, — ответила я, хотя голос предательски дрогнул.
Заходите, — открылась дверь, и женщина в мантии пригласила нас войти.
Зал был небольшим. Скамьи для слушателей, стол для истца, стол для ответчика. Мы сели слева. Справа было пусто.
Я огляделась. На скамьях сидели несколько человек, наверное, с других дел. И вдруг дверь снова открылась, и вошли они.
Свекровь шла первой. На ней было черное платье, которое я никогда не видела, на голове косынка, как у монашки. За ней семенила Лена, накрашенная ярко, в короткой юбке, несмотря на холод. Потом Дима. Он шел, опустив голову, и не смотрел в мою сторону. Замыкал шествие Сережа. Выпустили, значит. Он зыркнул на меня зверем и сел с краю.
Они заняли места за столом ответчика. Дима сел напротив меня, но глаз так и не поднял.
Встать, суд идет, — объявила секретарь.
Мы встали. Вошла судья. Женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и острым взглядом. Она села, пролистала какие-то бумаги и посмотрела на нас поверх очков.
Слушается дело по иску Петровой Марины Викторовны к Соболеву Дмитрию Сергеевичу об устранении препятствий в пользовании жилым помещением и разделе совместно нажитого имущества. Стороны явились? Истец?
Я здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Ответчик?
Здесь, — буркнул Дима, не поднимая головы.
Представители?
Алена встала и представилась. Со стороны ответчика никто не встал. Свекровь дернулась было, но судья жестом остановила ее.
У ответчика есть представитель? — спросила судья.
Дима поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах была тоска.
Нет, — сказал он тихо.
Тогда начнем, — судья вздохнула и углубилась в документы.
Первой выступала Алена. Она говорила спокойно, уверенно, перечисляла факты. Дата покупки квартиры. Размер первоначального взноса. Деньги, данные моими родителями. Расписка. Платежи по ипотеке, которые я вносила одна последние два года.
У меня есть доказательства, — Алена положила на стол судьи папку. — Выписки со счетов, чеки, банковские переводы. Все подтверждает, что истица единолично несла бремя содержания имущества.
Судья кивнула и взяла документы.
Далее, — продолжала Алена. — Факт незаконного вселения ответчиком в квартиру посторонних лиц. А именно: его матери, Соболевой Раисы Ивановны, сестры, Елены Сергеевны, и гражданина Сергея, личность которого устанавливается. Эти лица без согласия истицы проникли в жилое помещение, сменили замки и выставили вещи истицы за дверь.
Это ложь! — взвизгнула свекровь, вскакивая с места. — Мы ничего не выставляли! Она сама ушла!
Судья подняла голову и строго посмотрела на нее.
Гражданка, если вы будете нарушать порядок, я удалю вас из зала. Предупреждаю один раз.
Свекровь села, но продолжала буравить меня взглядом, полным ненависти.
У меня есть свидетель, — сказала Алена. — Петрова Татьяна Ивановна, соседка, которая видела, как вещи истицы были выставлены на лестничную клетку, и которая предоставила истице временное убежище в своей квартире.
Баба Таня поднялась со скамьи и подошла к столу судьи. Я смотрела на нее и чувствовала, как к горлу подступает ком. Она шла медленно, опираясь на палочку, но держалась прямо.
Расскажите, что вы видели, — попросила судья.
Баба Таня вздохнула и начала рассказывать. Про чемоданы на лестнице, про крики из квартиры, про то, как я сидела на полу у двери и не могла попасть домой. Про визит участкового, про то, как свекровь орала на всю площадку, что я никто. Про Лену и Сережу, которые приходили пьяные и угрожали.
Судья слушала внимательно, иногда задавала вопросы. Баба Таня отвечала четко, не сбиваясь.
Когда она закончила, судья посмотрела на сторону ответчика.
У ответчика есть вопросы к свидетелю?
Дима молчал. Свекровь дернулась, но Лена схватила ее за руку и что-то зашептала в ухо.
Нет, — выдавил Дима.
Тогда переходим к допросу сторон, — судья посмотрела на меня. — Истица, подтвердите свои требования.
Я встала. В ушах шумело, но я заставила себя говорить. Про то, как мы покупали квартиру. Про то, как я платила ипотеку. Про тот день, когда я пришла с работы и нашла в доме чужих людей. Про второй раз, с чемоданами. Про телефонные звонки свекрови на работу. Про то, что я живу у чужих людей почти месяц.
Когда я закончила, судья кивнула и повернулась к Диме.
Ответчик, ваши объяснения.
Дима поднялся. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит.
Я... — начал он и запнулся.
Говорите, — подбодрила судья.
Мы купили квартиру вместе, — сказал он глухо. — Я работал, она работала. Мама приехала помочь. У нее ключи были, я сам давал. Она не выгоняла Марину. Просто... просто дверь была открыта, они зашли, а Марина пришла и устроила скандал.
То есть вы утверждаете, что ваша мать и сестра не выставляли вещи истицы за дверь? — уточнила судья.
Дима замялся.
Я не знаю. Меня не было. Но мама говорит, что не выставляла.
Судья полистала бумаги.
У меня здесь есть заявление в полицию от истицы, зарегистрированное в установленном порядке. Есть рапорт участкового, подтверждающий факт нахождения вещей истицы на лестничной клетке. Есть показания свидетеля. Ваша мать и сестра, находясь в квартире, сменили замки, что также подтверждено.
Дима молчал, глядя в пол.
У вас есть что добавить? — спросила судья.
Нет, — прошептал он.
Тогда переходим к исследованию доказательств, — судья взяла в руки расписку, которую принесла Алена. — Что это за документ?
Алена поднялась.
Это расписка, написанная ответчиком собственноручно, о получении денежных средств от матери истицы в размере одного миллиона рублей на приобретение квартиры. Таким образом, первоначальный взнос был личным имуществом истицы, а не совместным.
Свекровь не выдержала.
Это подделка! — закричала она, вскакивая. — Она заставила его подписать! Обманом!
Судья стукнула молотком.
Гражданка, я вас предупреждала! Удалитесь из зала!
Свекровь заметалась, но Лена опять дернула ее за руку, и она села, сверкая глазами.
Я задам вопрос ответчику, — судья посмотрела на Диму. — Вы подтверждаете, что это ваша подпись?
Дима молчал. Все смотрели на него. Я смотрела тоже.
Дима, — сказала судья. — Я жду ответа.
Моя, — выдавил он наконец. — Но я не помню, зачем подписывал. Мама сказала, это формальность.
Судья кивнула и сделала пометку в бумагах.
Далее, — она взяла выписки из банка. — Истица предоставила доказательства того, что в течение последних двух лет все платежи по ипотеке осуществлялись с ее личного счета. Ответчик, вы можете подтвердить, что вносили средства на погашение кредита?
Дима молчал.
Ответчик? — повторила судья.
Я не работал тогда, — еле слышно сказал он. — Сократили. Она платила.
Судья опять что-то записала.
Я хочу добавить, — поднялась Алена. — Имеется также заявление о противоправных действиях со стороны лиц, проживающих в квартире ответчика. А именно — нападение на свидетеля Петрову Татьяну Ивановну и угрозы в адрес истицы. Есть протокол, составленный участковым, и заявление о возбуждении уголовного дела по факту нападения.
Сережа, сидевший с краю, вскочил.
Это она на меня напала! Старуха эта! Я за себя заступался!
Судья посмотрела на него устало.
Ваши объяснения будут рассматриваться в другом деле. Здесь это не предмет иска, но характеризует обстановку. Садитесь.
Сережа сел, зло сплюнув под ноги.
Судья отложила бумаги и посмотрела на обе стороны.
У сторон есть дополнительные доказательства? Ходатайства?
Алена покачала головой. Дима молчал. Свекровь дергалась, но Лена держала ее за руку.
Тогда суд удаляется для вынесения решения, — объявила судья и встала.
Мы все встали. Судья ушла. В зале повисла тишина, напряженная, как струна.
Я села и закрыла глаза. Мама обняла меня за плечи. Баба Таня сидела рядом, тяжело дыша.
Ничего, дочка, — шепнула она. — Все будет хорошо.
Минуты тянулись бесконечно. Я слышала, как за соседним столом перешептываются свекровь с Леной. Дима сидел, уставившись в одну точку. Сережа крутил в руках зажигалку, щелкая крышкой.
Прошло, наверное, минут сорок. Может, час. Я потеряла счет времени. И вдруг дверь открылась, и секретарь объявила:
Суд идет.
Мы встали. Судья вошла, села, взяла бумаги и начала читать.
Решением суда исковые требования Петровой Марины Викторовны удовлетворить частично. Признать за Петровой Мариной Викторовной право собственности на 60 процентов доли в квартире, расположенной по адресу...
Я слушала и не верила своим ушам.
...с учетом личных средств, вложенных в приобретение жилья, и единоличного несения бремени ипотечных платежей в течение двух лет. Обязать Соболева Дмитрия Сергеевича не чинить препятствий истице в пользовании жилым помещением и передать комплект ключей в течение трех дней с момента вступления решения в законную силу. В удовлетворении остальной части иска отказать...
Что значит отказать? — выдохнула я.
Алена сжала мою руку.
О выселении его родственников. Это отдельный иск надо подавать, если они не уйдут добровольно. Но главное вы получили. Ключи вам должны отдать.
А дальше судья читала что-то еще, но я уже не слышала. Я смотрела на Диму. Он стоял бледный, как мел. Свекровь вцепилась в его руку и тряслась.
Это неправильно! — завопила она. — Это наша квартира! Мы будем обжаловать!
Судья подняла голову.
Ваше право, гражданка. Решение может быть обжаловано в течение месяца. Следующее дело.
Секретарь объявила, что заседание окончено. Мы вышли в коридор.
Я стояла и смотрела на свои руки. Они все еще дрожали. Но теперь это была не дрожь страха. Это была дрожь облегчения.
Поздравляю, — Алена улыбнулась и пожала мне руку. — Хороший результат. Лучше, чем мы ожидали.
Спасибо, — я обняла ее. — Спасибо вам огромное.
Из зала вышли они. Свекровь шла, поддерживаемая Леной, и бормотала что-то про продажных судей. Сережа пинал стену ногой. Дима плелся позади, глядя в пол.
Когда он поравнялся со мной, я окликнула его.
Дима.
Он остановился, но не поднял головы.
Ты слышал решение, — сказала я тихо. — Ключи. В течение трех дней.
Он молчал.
И скажи своей матери, чтобы собрала свои вещи. И вещи Лены. И этого... Сережи. Я хочу вернуться домой.
Он поднял наконец глаза. В них была такая боль, что у меня на секунду сжалось сердце. Но только на секунду.
Ты довольна? — спросил он тихо.
Я подумала. Обо всем. О чемоданах на лестнице. О звонках на работу. Об угрозах. О том, как я спала на чужой раскладушке и смотрела на свои окна.
Да, — ответила я твердо. — Довольна. Потому что это справедливо.
Он ничего не сказал. Просто пошел дальше, догоняя свою мать.
Мы вышли на улицу. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивалось солнце. Баба Таня взяла меня под руку.
Ну что, дочка, домой собираться будем?
Я посмотрела на нее, на маму, на Алену. На серое небо, на лужи, на прохожих.
Скоро, баба Таня. Скоро.
Но внутри у меня уже пело. Я выиграла. Я выиграла эту битву. И теперь никто, никогда не посмеет сказать мне, что я здесь никто.
Три дня после суда прошли как в тумане. Я ждала. Ждала, когда Дима позвонит, когда принесет ключи, когда выполнит решение суда.
Он не звонил.
Прошел первый день. Потом второй. Баба Таня каждый вечер спрашивала меня, готова ли я собирать вещи. Я только качала головой. Нет еще.
На третий день я не выдержала. Утром я оделась, взяла папку с решением суда и пошла к своей квартире.
Лифт все еще не работал. Я поднималась пешком на седьмой этаж, и с каждым шагом сердце билось все сильнее. Я не знала, что увижу. Откроют ли мне? Будут ли скандалить?
На площадке перед дверью я остановилась. Прислушалась. Изнутри доносились голоса. Свекровь кого-то ругала, Лена ей поддакивала. Я глубоко вздохнула и позвонила.
Тишина. Потом шаги. Глазок на двери потемнел. Меня смотрели.
Откройте, — сказала я громко. — Решение суда у меня с собой.
За дверью зашептались. Потом щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стояла свекровь. Лицо ее было перекошено злобой.
Чего надо?
Я протянула ей копию решения.
Раиса Ивановна, суд обязал передать мне ключи. Сегодня последний день.
Она выхватила бумагу, пробежала глазами и швырнула обратно.
Да плевала я на твой суд! Будем обжаловать!
Обжалуйте, — сказала я спокойно. — Но ключи отдайте сейчас.
Из глубины квартиры вышла Лена. За ней маячил Сережа. Они встали за спиной свекрови, как стенка.
Не отдадим, — заявила Лена. — Иди отсюда, пока цела.
Я посмотрела на них. Трое против одной. Я стояла на лестничной клетке, а они в моей квартире, в моем доме. И вдруг во мне что-то переключилось. Страх ушел. Осталась только холодная, тяжелая злость.
Хорошо, — сказала я. — Тогда я вызываю приставов. И полицию. За неисполнение решения суда. Это уже уголовная статья, знаете?
Я достала телефон и начала набирать.
Сережа сделал шаг вперед, но Лена остановила его рукой.
Погоди. Мам, отдай ей ключи. На фиг нам проблемы с ментами?
Свекровь заколебалась. Видно было, как в ней борются злость и страх.
Не отдам, — прошипела она. — Пусть через труп мой переступит.
Мам, — вмешался вдруг голос из глубины квартиры. — Отдай.
Я подняла глаза. В коридор вышел Дима. Он был в мятой футболке, небритый, с красными глазами. Вид у него был такой, будто он не спал несколько суток.
Дима, ты чего? — обернулась к нему свекровь. — Она же нас на улицу выгонит!
Отдай, мама, — повторил он устало. — Хватит. Я устал.
Он подошел к тумбочке в прихожей, выдвинул ящик и достал связку ключей. Протянул мне.
Держи.
Я взяла ключи. Они были теплыми от его руки.
Спасибо, — сказала я сухо.
Не за что, — он отвернулся и ушел в комнату.
Свекровь стояла и смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, воздух между нами плавился.
Я вошла. Впервые за месяц я переступила порог своей квартиры.
То, что я увидела, заставило меня замереть.
Квартира была неузнаваема. В прихожей, на том месте, где стояли мои чемоданы, теперь громоздились какие-то мешки, коробки, старая обувь. На стене, которую я так любила, висели дешевые картинки с котиками. В гостиной стоял разложенный диван, на котором, судя по всему, спал Сережа. Мои книги были свалены в углу, на полу валялись окурки и пустые бутылки. На журнальном столике, моем любимом, красовалось жирное пятно от горячей кружки.
Я прошла на кухню. Там было еще хуже. Гора немытой посуды в раковине, пригоревшая кастрюля на плите, липкий пол. Мой фартук, который я покупала в ИКЕА, висел на спинке стула, испачканный чем-то бурым.
Я зашла в спальню. Моя кровать была застелена чужим бельем, на тумбочке стояли какие-то баночки с кремами, на полу валялась одежда Лены. Мой шкаф был открыт, и я увидела, что мои вещи свалены в кучу на антресоли, а на их месте висят дешевые платья свекрови и Лены.
Я вышла в коридор. Они стояли и ждали, смотрели на меня. Свекровь скрестила руки на груди, Лена криво усмехалась, Сережа курил в форточку, стряхивая пепел на пол.
Когда вы съедете? — спросила я тихо.
Свекровь фыркнула.
А никуда мы не поедем. У нас тоже права есть. Мы члены семьи собственника.
У вас нет прав, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Суд признал за мной 60 процентов квартиры. Вы здесь никто. Поняли? Никто.
Я повторила ее же слова. Она дернулась, как от пощечины.
Ты... ты... — задохнулась она.
Я спокойно обвела взглядом их всех.
Даю вам неделю. Семь дней. Чтобы к следующему понедельнику здесь никого не было. И чтобы квартира была убрана. Все мои вещи вернуть на место. Чужое барахло забрать. Если не уберетесь, подам на выселение через приставов. И тогда вас выведут с вещами.
Я развернулась и вышла, оставив их в коридоре.
На лестнице меня трясло. Я спустилась на этаж к бабе Тане и долго не могла открыть дверь — ключи прыгали в руках.
Ну что? — спросила она, впуская меня.
Я села на табуретку и закрыла лицо руками.
Они там живут, баба Таня. В моей квартире. Мои вещи на антресолях, их тряпки в шкафу. Кругом грязь, окурки, бутылки.
Она вздохнула и села рядом.
Ничего, дочка. Главное, что ключи у тебя. Теперь они уже не запрутся от тебя. Можешь приходить когда хочешь.
Я подняла на нее глаза.
А если они не уйдут?
Приставы выгонят, — уверенно сказала баба Таня. — Ты решение суда им покажешь, они быстро порядок наведут.
Я кивнула, хотя на душе было тяжело.
Следующие несколько дней я ходила в квартиру каждый день. Утром, днем, вечером. Открывала своим ключом, заходила и просто сидела на кухне. Они сначала косились, потом привыкли. Свекровь делала вид, что меня нет, Лена громко хлопала дверями, Сережа уходил курить на лестницу, когда я появлялась.
На третий день я пришла и увидела, что диван в гостиной собран, а постельное белье Лены исчезло. На четвертый день исчезли картинки с котиками со стен. На пятый день я застала Лену, которая собирала свои вещи в сумку.
Съезжаешь? — спросила я, проходя на кухню.
Она зыркнула на меня волком.
Не твое дело.
Мое, — ответила я, наливая себе чай. — Моя квартира. Мое дело.
Она ничего не сказала, только схватила сумку и выскочила в коридор.
В субботу утром я пришла и застала странную тишину. В квартире было пусто. Я обошла комнаты. Никого. Диван в гостиной был застелен чистым бельем, но моим, старым, которое я нашла на антресолях. На кухне было прибрано, посуда вымыта, пол подметен. Мой фартук висел на крючке, постиранный и выглаженный.
В спальне на кровати лежала записка. Я взяла ее дрожащими руками.
Марина, я уезжаю к маме. Квартира твоя, делай что хочешь. Документы на развод я подам сам. Прости, если сможешь. Дима.
Я перечитала записку три раза. Потом аккуратно сложила и убрала в карман.
Я стояла посреди спальни и смотрела в окно. Солнце светило ярко, в форточку залетал теплый весенний воздух. Моя квартира. Моя.
Я прошлась по комнатам, трогая стены, открывая шкафы, заглядывая в углы. Чужих вещей не было. Только мои. Они вернули все на место. Даже пыль вытерли.
Я зашла на кухню, села на табуретку и вдруг расплакалась. Плакала громко, навзрыд, как ребенок. Плакала обо всем. О пяти годах брака, которые закончились вот так. О любви, которая разбилась о стену материнской злобы. О месяцах унижений и страха. О бабе Тане, которая приютила меня и стала родной. О себе, которая не сломалась.
Я плакала долго, пока слезы не кончились. Потом умылась холодной водой, нашла в шкафу чистое полотенце и вытерла лицо.
Надо идти к бабе Тане, собирать вещи.
Я спустилась на ее этаж и позвонила. Она открыла сразу, будто ждала.
Ну что? Все?
Я обняла ее.
Все, баба Таня. Уехали. И записку оставили.
Она всплеснула руками.
Ну слава тебе господи! Пойдем, помогу чемоданы собрать.
Мы собирали мои вещи молча. Баба Таня аккуратно складывала одежду, заворачивала в газеты мои книги, упаковывала посуду. Я смотрела на нее и чувствовала такую благодарность, что словами не передать.
Баба Таня, — сказала я, когда мы закончили. — Спасибо вам. Если бы не вы, я бы пропала.
Она махнула рукой.
Да брось, дочка. Люди для того и нужны, чтобы друг другу помогать. Ты заходи, не забывай. Я всегда рада.
Я обняла ее еще раз и потащила чемоданы к лифту. В этот раз он работал.
Мы поднялись на седьмой этаж, я открыла дверь и вкатила чемоданы в прихожую. Баба Таня зашла следом, огляделась.
Чисто, — одобрительно кивнула она. — Порядок навели.
Я прошла на кухню и поставила чайник. Баба Таня села на табуретку.
Что дальше делать будешь? — спросила она.
Я посмотрела в окно.
Жить, баба Таня. Просто жить. Работать. Ипотеку платить. Ремонт, наверное, сделаю. Чтобы ничего не напоминало.
Правильно, — кивнула она. — А с Димой что?
Я вздохнула.
Развод. Он сам сказал. Наверное, так лучше.
Она помолчала, потом спросила:
Не жалко?
Я подумала.
Жалко. Не его, а того, что было в начале. Когда мы только встретились, когда квартиру выбирали, когда мебель покупали. Но это все прошло. И не вернуть.
Баба Таня кивнула.
Умная ты, дочка. Все правильно понимаешь.
Чайник закипел. Я разлила чай по кружкам, достала печенье, которое купила утром в магазине. Мы сидели на моей кухне, пили чай и смотрели, как за окном садится солнце.
Вечером я проводила бабу Таню до двери и долго стояла в прихожей, слушая тишину. Впервые за долгое время я была одна. В своем доме. И эта тишина не пугала меня. Она успокаивала.
Я прошлась по комнатам, включила везде свет, открыла окна. Весенний воздух ворвался внутрь, выдувая запахи чужой жизни. Я сняла с дивана белье, которое постелили они, и бросила в стирку. Достала из шкафа свое, чистое, пахнущее домом.
Перед сном я вышла на балкон. Город светился огнями, где-то внизу шумели машины, люди спешили по своим делам. А я стояла и смотрела на звезды. Холодные, далекие, красивые.
Вдруг в кармане завибрировал телефон. Я достала его и посмотрела на экран. Дима.
Я сбросила вызов.
Через минуту пришло сообщение: Прости меня. Я прочитала и стерла.
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила мама.
Алло, мам.
Мариночка, ты как? Я тут волнуюсь.
Все хорошо, мам. Я дома. Они съехали.
Ой, слава богу! — выдохнула она. — Я завтра приеду, помогу с уборкой.
Приезжай, мам. Я буду ждать.
Мы поговорили еще немного, и я положила трубку.
Я зашла в спальню, легла на свою кровать, укрылась своим одеялом. Закрыла глаза. И впервые за многие недели уснула спокойно.
Утром я проснулась от солнца, которое светило прямо в лицо. Я лежала и смотрела, как солнечные зайчики прыгают по стене. Потом встала, накинула халат и пошла на кухню варить кофе.
Кофеварка работала, за окном щебетали птицы, а я стояла и улыбалась. Просто так. Потому что утро было добрым. Потому что я была дома.
В дверь позвонили. Я пошла открывать, думая, что это мама приехала раньше, чем обещала.
На пороге стояла баба Таня. С пирожками в руках.
С новосельем, дочка! — улыбнулась она. — Пустишь старуху на чай?
Я обняла ее и втащила в квартиру.
Заходите, баба Таня. Заходите. Вы теперь здесь всегда желанный гость.
Она прошла на кухню, поставила пирожки на стол, огляделась.
Хорошо у тебя, — сказала она. — Уютно. По-человечески.
Я налила ей кофе, достала чашки. Мы сидели и разговаривали о всякой всячине. О погоде, о соседях, о том, что в нашем дворе скоро посадят новые деревья.
А вечером, когда баба Таня ушла, я достала из шкафа ту самую помаду, которую когда-то отобрала у Лены. Посмотрела на нее, покрутила в руках и выбросила в мусорное ведро.
Старая жизнь кончилась. Новая началась.
Я подошла к окну и посмотрела на закат. Небо горело оранжевым и розовым, обещая хорошую погоду на завтра.
Где-то там, в другой части города, жили теперь они. Свекровь, Лена, Сережа, Дима. Где-то там они начинали свою новую жизнь. А я начинала свою.
Я вспомнила тот день, когда стояла на лестничной клетке перед закрытой дверью, а мои чемоданы валялись на полу. Я вспомнила, как свекровь кричала: Ты здесь никто.
Я улыбнулась своим мыслям.
Знаешь, Раиса Ивановна, — сказала я тихо, глядя в окно. — А ты была права. Я действительно была там никем. В той жизни, где я позволяла себя унижать, где ждала защиты от того, кто не мог защитить, где надеялась на справедливость от тех, кто ее не признает.
Я помолчала.
Но здесь, в этой квартире, в этой жизни, я — все. Я хозяйка. Я та, кто выиграла эту битву. И теперь никто, никогда не посмеет сказать мне, что я никто.
Я закрыла окно, выключила свет и пошла в спальню. Завтра будет новый день. И я проживу его так, как захочу.
Потому что я дома.