Кот защищал парализованную хозяйку от сиделки – Глава 2 (Финал)
Два дня я не открывала запись. Боялась. Боялась увидеть то, что разрушит последние остатки надежды. Боялась подтверждения своих худших мыслей. Боялась, что окажусь права.
Работала, как в тумане. Ошибалась в расчётах, переделывала по три раза. Начальник спросил, всё ли в порядке. Я сказала – просто устала.
Вечером третьего дня я больше не могла. Села на диван, включила телевизор для фона – чтобы не было так страшно. Открыла приложение на телефоне. Нажала на запись.
Видео началось с утра. Ольга вошла в комнату ровно в девять, поставила большую кожаную сумку на стул у двери. Подошла к маме, приветливо улыбнулась, что-то сказала – звука на камере не было. Измерила давление, записала показания в блокнот. Всё правильно. Профессионально. Заботливо.
Потом она повернулась к тумбочке.
Открыла ящик, достала белый конверт. Пересчитала купюры – я видела движение её пальцев, быстрое, привычное. Взяла две купюры по сто рублей, посмотрела на них, сложила пополам. Сунула в карман своего халата.
Я уронила телефон на диван. Подняла трясущимися руками. Перемотала назад. Посмотрела ещё раз.
Та же картина. Конверт. Деньги. Карман.
Дыхание перехватило. В ушах зашумело.
Видео продолжалось. Ольга подошла к полке с лекарствами, достала упаковку таблеток для давления. Вскрыла блистер, высыпала несколько штук себе в ладонь – я насчитала пять, шесть. Спрятала в ту же сумку на стуле, быстро, небрежно.
Потом достала одну таблетку, положила в маленькую пластиковую рюмочку. Принесла маме, придержала её голову, помогла выпить.
Одну.
Мама на экране послушно открывала рот, глотала, запивала водой.
Я чувствовала, как внутри всё холодеет. Как ярость поднимается откуда-то из живота, жгучая, ослепляющая.
Она крадёт лекарства. У больной женщины. Которая не может даже пожаловаться.
Видео шло дальше. Барсик спрыгнул с кресла – движения медленные, старческие. Подошёл к Ольге, которая возвращала упаковку на полку. Сел у её ног, посмотрел вверх. Зашипел – я не слышала звука, но видела, как раздулась его грудь, как оскалилась пасть.
Ольга обернулась, посмотрела вниз. Лицо исказилось – гримаса раздражения, злости. Она махнула рукой, резко.
– Отвали, – я читала по губам.
Потом отпихнула его ногой. Не сильно, но брезгливо, как вещь.
Барсик отлетел в сторону, но не отступил. Встал между Ольгой и кроватью. Спина дугой, шерсть дыбом. Защищал.
Мама на экране смотрела на кота. Медленно, с трудом протянула слабую руку. Погладила его. Барсик не отходил, не шевелился. Стоял, как маленький полосатый солдат.
Я выключила запись. Положила телефон на стол. Руки тряслись так сильно, что пришлось сжать их в кулаки.
Ком в горле не давал дышать. Слёзы жгли глаза – от ярости, от боли, от стыда. Как я могла? Как я не поняла раньше? Барсик пытался мне сказать. Всё время. С первого дня. А я думала – стресс, возраст, характер.
Он знал. Он чувствовал.
А я не слушала.
***
На следующее утро я приехала к девяти. Точно к девяти. Ольга уже была в квартире, стояла у маминой кровати, мерила температуру.
Я закрыла дверь. Повернула ключ в замке. Медленно.
– Нам нужно поговорить, – голос мой был ровным, холодным. Я сама себя не узнавала.
Она обернулась, вытащила градусник, записала что-то в блокнот. Лицо настороженное.
– О чём?
Я молча протянула телефон с открытым видео на паузе. Она взглянула на экран. Увидела себя, стоящую у тумбочки с конвертом в руках.
Лицо побледнело. Губы дрогнули.
– Это... это не то, что вы думаете...
– Выходите, – я не повышала голос. Не кричала. Просто говорила. Каждое слово – как камень. – Сейчас. Собирайте вещи и выходите. И больше не возвращайтесь.
– Но я... у меня кредит... дети учатся... мне нужна эта работа...
– Вы воровали у больной женщины, – я шагнула ближе. – Лекарства. Которые ей жизненно необходимы. Вы давали ей половину дозы. Вы подвергали её опасности ради своей выгоды.
– Я... я не хотела... просто немного...
– Выходите. Или я вызову полицию. Прямо сейчас. И передам запись.
Она схватила сумку со стула, накинула куртку. Руки тряслись, застёжка не застёгивалась.
– Я верну... я всё верну...
– Выходите.
Она выбежала, громко хлопнув дверью. Я услышала, как она спотыкается на лестнице, как хлопает дверь подъезда.
Тишина.
Я стояла посреди комнаты, тяжело дышала. Руки всё ещё сжаты в кулаки.
Потом подошла к маминой кровати. Села на край. Барсик сидел на кресле, смотрел на меня зелёными глазами. Я протянула руку, погладила его по голове, по мягкой полосатой спине.
– Ты знал, да? С самого начала. Сразу почувствовал, что она плохая.
Он мурлыкнул, громко, басовито. Потёрся мордой о мою руку, подставил голову под ладонь.
– Прости меня. Я должна была тебе поверить сразу.
Мама лежала, смотрела на меня. Слёзы текли по её щекам. Я взяла салфетку, вытерла. Поцеловала её в лоб.
– Всё, мам. Она больше не придёт. Обещаю. Найдём другую. Хорошую. Настоящую.
***
Новую сиделку прислали через три дня. Я звонила в агентство, требовала рекомендации, рекомендации с прежних мест работы, проверенных людей. Настаивала. Мне прислали Марину.
Пятьдесят пять лет, седеющие короткие волосы без краски, простая синяя кофта, старые джинсы. Никаких украшений – только обручальное кольцо, потёртое, стёршееся по краям. Мягкие руки с коротко стриженными ногтями. Говорила тихо, неспешно, смотрела в глаза.
– Я двадцать лет работаю сиделкой, – сказала она. – Люблю свою работу. Для меня это не просто деньги. Это призвание.
Я смотрела на неё, пыталась увидеть ложь, фальшь. Не находила.
– У нас в доме кот, – сказала я. – Старый. Иногда... настороженный.
– Я люблю животных, – Марина улыбнулась. – У меня самой две кошки.
Я провела её в мамину комнату. Сердце билось часто, тревожно. Барсик поднял голову с кресла, посмотрел на незнакомую женщину.
Марина остановилась на пороге. Не кинулась сразу к маме, не полезла гладить кота. Просто стояла, ждала.
– Привет, – сказала она тихо. Никому конкретно – и маме, и коту.
Потом медленно подошла, присела на корточки рядом с креслом. Протянула руку к Барсику – не резко, не настойчиво. Осторожно. Ладонь вверх, пальцы расслаблены.
– Привет, котик. Я Марина.
Барсик смотрел на неё. Долго. Я затаила дыхание.
Потом он наклонил голову, обнюхал её пальцы. Помолчал ещё секунду. И потёрся мордой о её ладонь, мурлыкая.
Я выдохнула. Грудь стала легче, будто сняли тяжёлый камень.
– Он вас принял, – сказала я, и голос предательски дрогнул.
Марина погладила Барсика за ухом, улыбнулась.
– Коты не ошибаются. У них нюх на людей. Если он спокоен – значит, я ему подхожу. А если ему подхожу, то и вашей маме тоже.
Она подошла к кровати, взяла мамину руку – бережно, как хрупкую вещь.
– Здравствуйте. Я буду за вами ухаживать. Постараюсь делать всё, чтобы вам было комфортно.
Мама на кровати смотрела на неё. И впервые за много недель – улыбнулась. Слабо, криво из-за парализованных мышц, но улыбнулась.
Я почувствовала, как защипало глаза.
– Спасибо, – сказала я Марине.
Потом подошла к Барсику. Взяла его на руки – тяжёлый, тёплый, мурлычущий комок шерсти. Прижала к груди. Погладила.
– Спасибо тебе, – шепнула я ему. – Ты защищал её, когда я не могла. Ты знал. Ты всё время знал.
Он зажмурился, мурлыча ещё громче. Лапы мягко упирались мне в плечо.
Старый, потрёпанный, медлительный кот. Но он оказался единственным, кто с первого взгляда распознал опасность. Кто не дал себя обмануть улыбкам и правильным словам. Кто стоял на страже, пока я металась между работой и домом, слепая и глухая.
Животные чувствуют людей лучше, чем мы сами. Они видят то, что мы упускаем за вежливостью и усталостью.
Я больше никогда не усомнюсь в Барсике.
Барсик прожил ещё полтора года после той истории. Умер тихо, во сне, на своём любимом кресле рядом с мамой. До последнего дня он охранял её. Я часто вспоминаю его настороженный взгляд в ту первую встречу с Ольгой.
Если бы я прислушалась сразу, мама не испытала бы столько страха. Доверяйте своим питомцам. Они знают о людях больше, чем мы думаем.
Если эта история отозвалась в вашем сердце – поставьте лайк и подпишитесь. Здесь каждая история – о настоящих чувствах и важных уроках.