Когда мама вернулась из больницы после инсульта, я понимала – одной ей не справиться. Правая рука почти не слушалась, слова путались, превращаясь в невнятное мычание, и даже простые вещи вроде чашки чая становились испытанием. Я смотрела, как она пыталась поднести ложку ко рту, как дрожали пальцы, как по щекам катились слёзы беспомощности – и сердце сжималось от боли и вины.
Работа не отпускала. Проект горел, начальник звонил по три раза на дню, дедлайны душили. Я могла приезжать только по вечерам, на час-полтора, между совещанием и отчётом. Этого катастрофически не хватало. Мама нуждалась в постоянном уходе – уколы, таблетки по расписанию, помощь с гигиеной. Нужна была сиделка. Срочно.
Агентство прислало Ольгу через неделю мучительного ожидания. Женщина лет пятидесяти, крашеные рыжие волосы с отросшими корнями, яркий маникюр – длинные ногти цвета фуксии. Говорила правильные слова про опыт работы и индивидуальный подход, улыбалась профессионально.
Я смотрела на золотые серьги в её ушах, на браслет на запястье – дороговато для сиделки с зарплатой тридцать тысяч. Но, может, подарок от благодарных клиентов. Или от мужа. Я отогнала подозрение – мне нужна была помощь, и я хваталась за любую соломинку.
– Я буду приходить каждый день к девяти, – сказала Ольга, доставая из сумки блокнот. – Уколы, таблетки, гигиена – всё сделаю. У меня двадцать лет опыта, работала и с инсультниками, и с лежачими.
Мама кивнула, слабо, еле заметно. Пыталась улыбнуться.
Барсик, наш старый полосатый кот, сидел на кресле рядом с её кроватью – там, где он проводил большую часть времени последние годы. Обычно он дремал, свернувшись клубком, изредка открывая один глаз на звук шагов. Но сейчас он сидел, выпрямившись, напряжённый. Смотрел на Ольгу не мигая. Зелёные глаза сузились до щёлок. Одно ухо, надорванное ещё в молодости в драке с соседским котом, дёрнулось нервно.
Ольга повернулась к нему, протянула руку с длинными ногтями.
– Ой, какой красавчик. Полосатенький.
Барсик зашипел. Резко, злобно, утробно – звук, которого я от него никогда не слышала. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост распушился вдвое. Он прижал уши, оскалился, показывая жёлтые клыки.
Ольга отдёрнула руку, поморщилась.
– Ой, какой нервный. Старые коты часто такие бывают. Не переживайте, привыкнет ко мне.
Я нахмурилась. Барсику четырнадцать лет, да, он старый и медлительный. Но он всегда был ласковым – мурлыкал гостям, тёрся о ноги, давал себя гладить даже незнакомым людям. Он никогда, ни разу, ни на кого не шипел. Даже на ветеринара.
– Может, стресс, – пробормотала я неуверенно. – Мама болеет, в доме всё изменилось. Он переживает.
Но на душе осталось смутное беспокойство.
Первую неделю я звонила каждый день, по два-три раза.
– Как мама?
– Всё хорошо, – отвечала Ольга. – Покормила, таблетки дала вовремя. Спит сейчас.
Но в её голосе слышалось что-то. Раздражение? Нетерпение? Я не могла понять. Списывала на усталость – своя и чужая.
Один раз я приехала раньше обычного, освободилась с работы пораньше. Поднималась по лестнице – лифт сломался опять – и услышала за дверью голос Ольги. Громкий, резкий:
– Да сиди ты спокойно! Вечно мешаешься под ногами! Надоело уже!
Я замерла на пороге, ключ в руке. Сердце заколотилось.
Потом – звук возни, шипение.
Я быстро открыла дверь. Вошла. Ольга стояла у маминой кровати, поправляла плед. Лицо сразу стало участливым, голос мягким:
– Ой, простите, я с котом разговаривала. Опять под ногами путается, чуть не споткнулась. Старый совсем, а туда-сюда носится.
Барсик сидел у изголовья маминой кровати, спина выгнута дугой, хвост трубой. Глаза не отрывались от Ольги – жёсткие, настороженные. Он не шевелился, но всем телом излучал враждебность.
Мама смотрела на меня. Губы дрожали, пыталась что-то сказать. Только невнятные звуки. Я увидела страх в её глазах – мелькнул и исчез.
– Мам, ты хочешь что-то сказать?
Она покачала головой, устало. Закрыла глаза.
– Всё хорошо, не волнуйтесь, – Ольга улыбнулась мне. – Сегодня давление немного скачет, я дала лекарство. Сейчас уснёт, отдохнёт.
Я посмотрела на Барсика. Он всё ещё не сводил глаз с Ольги.
Что-то было не так. Но я не могла понять – что.
***
Через две недели Ольга позвонила сама. Вечером, когда я сидела над отчётом.
– Ваш кот неадекватный, – голос был твёрдым, без предисловий. – Я к вашей маме подойти не могу, он бросается. Царапается. Рычит. Я так работать не буду, понимаете? У меня ещё клиенты есть, я не обязана терпеть агрессивное животное.
– Барсик? – я оторвалась от экрана, не веря. – Он старый, еле ходит. Какой из него агрессор?
– Вот именно что бросается, – отрезала Ольга. – Вцепился мне в ногу вчера, еле оторвала. Разберитесь с ним, или ищите другую сиделку. Мне это не нужно.
Она бросила трубку.
Я сидела, уставившись в телефон. Барсик? Царапается? Это невозможно. Он всю жизнь был мягким, ленивым котом. Даже когда его таскали за хвост соседские дети, он просто уходил, прятался. Никогда не выпускал когти.
Я приехала к маме в тот же вечер, бросив недоделанную работу. Мама лежала, смотрела в окно на темноту за стеклом. Барсик, как обычно, устроился рядом на кресле, свернувшись клубком. Я погладила его – мягкий, тёплый, мурлыкал тихо, довольно.
– Мам, что с Барсиком? Ольга жалуется, говорит, он агрессивный.
Мама медленно повернула голову. Посмотрела на меня – долгим, тяжёлым взглядом. Губы дрожали, она пыталась что-то сказать. Собирала слова по одному, с трудом, с болью. Но они не складывались, рассыпались на невнятные звуки.
Я увидела слёзы в её глазах.
– Не... не...
Она замолчала, беспомощно. Протянула руку, погладила Барсика. Он открыл один глаз, мурлыкнул громче.
– Не волнуйся, мам, – я сжала её холодную руку. – Я разберусь. Обещаю.
Барсик не сводил взгляда с двери. Уши настороженно подёрнулись на звук шагов в подъезде. Будто охранял. Будто ждал врага.
***
На третьей неделе я открыла тумбочку у маминой кровати – искала рецепт на новое лекарство от кардиолога. Внутри, как обычно, лежал белый конверт с деньгами. Мы держали там три тысячи на мелкие расходы – продукты, если нужно что-то срочно купить, оплата за газ. Я взяла конверт, почувствовала – слишком лёгкий.
Пересчитала. Раз. Два. Три раза, не веря своим пальцам.
Тысяча восемьсот.
Сердце ёкнуло, провалилось куда-то вниз. Может, мама что-то купила? Но как – она же не выходит из комнаты. Не встаёт даже. Может, Ольга за продуктами ходила, взяла деньги? Но она должна была спросить, записать в блокнот расходов.
Я открыла блокнот. Последняя запись – неделю назад. «Хлеб, молоко – 150 р.»
Тысяча двести рублей просто исчезли.
Руки начали дрожать. Я положила конверт обратно, закрыла тумбочку.
Посмотрела на полку с лекарствами. Взяла упаковку таблеток для давления – те самые, что я покупала неделю назад в аптеке. Новая упаковка, тридцать таблеток. Мама принимает две в день – утром и вечером.
Я пересчитала блистеры.
Должно было остаться вдвое больше.
Я посмотрела на календарь на стене, проверила даты ещё раз. Перепроверила. Арифметика не сходилась.
Руки похолодели. В горле встал ком.
Я подошла к маме. Она спала, дыхание ровное, тихое. Барсик лежал рядом с ней на одеяле, свернувшись, хвост прикрывал нос.
Я вышла в коридор, прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза.
Деньги. Лекарства. Ольга.
Нет. Не может быть. Я себе это внушаю. Паранойя. Я слишком устала, слишком нервничаю.
Но завтра я всё равно заказала камеру.
Камера пришла на следующий день. Маленькая, замаскированная под фоторамку с семейным фото. Я поставила её на книжную полку напротив маминой кровати, между старыми томами Пушкина и вазочкой. Подключила к телефону, проверила угол обзора. Всё видно – кровать, тумбочка, дверь.
– Красивая рамка, – сказала Ольга, когда пришла утром. – Новая?
Я посмотрела ей в глаза. Она смотрела спокойно, даже с любопытством.
– Да, подарили, – я улыбнулась. – Хотела давно поставить семейное фото.
***
Продолжение читайте во второй части. Подпишитесь, чтобы не потеряться.
Продолжение: