— Я никогда не думала, что подарок свекрови на новоселье едва не разрушит наш брак и поставит нас на грань выживания. В тот вечер всё началось с запаха — старой плесени, сырости и чего-то ещё, неуловимого, отчего внутри шевелился смутный страх. Этот запах плыл над грязным, буро-красным ковром, брошенным посреди нашей чистой, только что отремонтированной гостиной.
Дверь за свекровью хлопнула так, что в прихожей жалобно звякнуло зеркало. Мы с Мишей стояли в гостиной и смотрели на ковер. Он лежал на новом ламинате, как огромная дохлая собака — бесформенный, чужой, вонючий. Красный когда-то, сейчас он был бурым, с протертыми до основы пятнами, с вытертой бахромой по краям и дырой посередине размером с чайное блюдце. От него несло так, будто его десять лет держали в сыром подвале, а потом облили нафталином и дали высохнуть на солнце.
— Лена, ты это видела? — голос у Миши дрожал. Не от обиды даже — от унижения. — Она seriously... она реально притащила это с помойки? И сказала нам это в лицо?
Я молчала. Слова застряли где-то в горле. Я пыталась переварить: свекровь, Тамара Петровна, женщина, которая вечно учит нас жить правильно, экономить каждую копейку и не выбрасывать хлеб, принесла нам на новоселье ковер с помойки.
— Это хороший ковер, — передразнил Миша мать тонким, обидчивым голосом. — Турецкий. Настоящий. Ты слышала? Она издевается.
— Миш, — я наконец нашла голос. — Может, она правда думала...
— Что она думала? — перебил он. — Что мы нищие? Что у нас денег даже на половик не хватит? Мы ипотеку взяли, Лена. Мы две копейки собирали три года, чтобы здесь всё сделать. А она... она приносит нам мусор. В подарок. На новоселье.
Он пнул ковер ногой. Тот даже не шелохнулся — тяжёлый, плотный, только пыльное облако взметнулось в воздух. Я закашлялась, замахала руками.
— Не трогай его хотя бы руками, — сказала я. — Там пылища...
— А ты предлагаешь его в спальню постелить? — Миша уже не злился, он кипел. — Слушай, я сейчас беру этот... этот труп, тащу его на помойку, откуда мама его приволокла, и оставляю там. А маме завтра скажу, что мы его постирали, и он разлезся.
— Подожди, — я положила руку ему на плечо, чувствуя, как под курткой напряжены мышцы. — Уже поздно, одиннадцатый час. Дворник будет ругаться. Давай хотя бы до утра оставим? Я попробую его пропылесосить, вдруг отмоется? Если нет — завтра выбросим.
Миша резко обернулся.
— Ты серьёзно? Ты хочешь возиться с этим? Лена, он воняет. У него дыра. Он с помойки. С помойки! Ты понимаешь, что это значит? Его могли использовать как подстилку для собак. Или хуже.
— Понимаю, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Но пойми и ты. Твоя мама не со зла. Она правда думала, что помогает. У неё пенсия маленькая, она всю жизнь экономит, для неё любая вещь — ценность. Она тащила его сюда через три пролёта, спину сорвала. А мы сейчас вышвырнем это, и она узнает. И больше никогда ничего нам не принесёт. И будет права.
— Пусть не приносит, — огрызнулся Миша. — Лучше ничего, чем такое.
— Для неё это не «такое», — я вздохнула. — Для неё это забота. Кривая, странная, но забота. Давай не будем ссориться в первый же вечер в новой квартире.
Миша посмотрел на пустые стены, на коробки с посудой в углу, на голые окна без штор. На новую люстру из Икеи, которая стоила три тысячи, и на старый диван, который нам отдали друзья. Наверное, он думал о том же, о чём и я: мы въехали в эту квартиру с мечтой о красивой жизни, а пока у нас даже стола на кухне нет.
— Ладно, — выдохнул он наконец. — Один вечер. Если ты его до завтра не превратишь в человеческий вид, я лично оттащу его обратно. А маме скажем, что нам соседи сверху залили, и ковер пришлось выкинуть. Договорились?
Я кивнула.
— Договорились.
Миша ушёл на кухню греметь чайником. Я осталась одна. Ковер лежал у моих ног, и вблизи он был ещё страшнее, чем издалека. Ворс жёсткий, колючий, забитый какой-то серой трухой. Я провела по нему пальцем — на коже осталась липкая грязь.
— Ну что, старичок, — сказала я вслух. — Давай знакомиться.
Я притащила из кладовки пылесос — старый, ещё советский, тяжеленный, но мощный. Включила его, и гул заполнил комнату. Щётка вгрызалась в ворс, выдирая из него пыль десятилетий. Воздух стал серым, я чихала, кашляла, открыла окно, но запах никуда не уходил.
Через полчаса непрерывной пытки ковер начал менять цвет. Из бурого он превращался в тускло-красный, кое-где проступили узоры — восточные завитки, цветы, геометрия. Наверное, когда-то он действительно был красивым. И дорогим. Турецкий, ручная работа, тяжёлый, плотный — такие и вправду стоили как машина лет двадцать назад.
Я уже хотела выключить пылесос и передохнуть, как вдруг щётка обо что-то зацепилась. Пылесос завыл, вибрация ушла в руку. Я нажала на кнопку, и в наступившей тишине провела рукой по тому месту, где щётка застряла.
Сначала я ничего не почувствовала. Ворс как ворс, чуть жёстче, чем вокруг. Но когда я надавила сильнее, пальцы наткнулись на твёрдый бугорок. Он шёл вдоль края ковра, продолговатый, сантиметров двадцать в длину, и был аккуратно зашит внутри, между слоями.
— Миша, — позвала я тихо. Потом громче: — Миша, иди сюда.
Он появился в дверях с кружкой чая в руке.
— Что? Напылесосилась?
— Иди сюда, — повторила я. — Потрогай.
Он подошёл, наклонился, поставил кружку на пол. Провёл ладонью по тому же месту. Брови его поползли вверх.
— Там что-то есть, — сказал он уже другим голосом. — Внутри.
— Я вижу. Что это может быть?
Миша пожал плечами.
— Палка какая-нибудь. Для жёсткости, чтобы ковер не сворачивался. Или брак производства.
— Она круглая, — я снова прощупала бугорок. — Как трубка. Или узкая коробка. И зашито не с завода, посмотри — нитки другие, ручная работа.
Миша присмотрелся. В том месте, где заканчивался бугорок, шёл едва заметный шов — мелкими стежками, аккуратно, но явно не машинным способом. Кто-то очень старательно зашил разрез.
— Интересно, — протянул он. — А ну-ка...
Он пошёл на кухню и вернулся с ножом — длинным, с зазубренным лезвием, которым мы резали мясо. У меня внутри всё похолодело.
— Ты что собрался делать?
— Смотреть, что там, — он опустился на колени рядом со мной. — Ковер всё равно выбрасывать. Так хоть узнаем, что внутри.
— А если там что-то... ну... незаконное? — спросила я шёпотом. — Оружие? Или...
— Лена, — Миша усмехнулся, но как-то нервно. — Кто будет прятать оружие в ковре и выбрасывать его на помойку? Максимум — старые деньги. Или драгоценности. Хочешь узнать?
Я хотела. И боялась. Любопытство колотилось в груди, но рядом с ним полз холодный страх — липкий, тяжёлый, от которого сводило живот. Мы только въехали в эту квартиру, у нас ипотека на тридцать лет, мы мечтали о спокойной жизни. А сейчас сидим на грязном полу и собираемся резать подарок свекрови, внутри которого что-то спрятано.
— Давай, — выдохнула я.
Миша осторожно, почти ювелирно, поддел шов кончиком ножа. Нитка лопнула с тихим хрустом. Он расширил разрез, раздвинул края ворса, потом грубую подкладку. И мы оба увидели металлический блеск.
Тусклый, матовый, холодный.
— Там железо, — прошептала я.
Миша ничего не ответил. Он просунул пальцы в щель и нащупал предмет. Лицо его напряглось — вещь была тяжёлой. Он потянул, и из нутра ковра, как из раскрытой пасти, показался конец узкой металлической коробки. Она была обмотана старой тряпкой — серо-бурой, в пятнах, пропитанной пылью и ещё чем-то, чему я не могла найти названия.
Ещё одно движение — и коробка оказалась у нас в руках. Неожиданно тяжёлая. Гораздо тяжелее, чем выглядела. Я взяла её, и пальцы почувствовали холод металла даже сквозь тряпку.
— Лена, — Миша сглотнул. — Ты понимаешь, что это может быть что угодно?
Я кивнула. Воздух в комнате вдруг стал густым, вязким. За окном давно стемнело, в новостройке напротив горели редкие окна. Где-то лаяла собака. А мы сидели на полу посреди пустой квартиры и смотрели на коробку, которая только что была частью ковра с помойки.
Коробка лежала между нами, тяжёлая, холодная, чужая. И молчала.
Мы сидели на полу и смотрели на коробку. Она была длинной, сантиметров двадцать пять, узкой, из тёмного металла, кое-где тронутого ржавчиной. Тряпка, в которую её обмотали, когда-то была белой, а теперь превратилась в бурую ветошь с тёмными пятнами, похожими на засохшую кровь или ржавчину — я не хотела думать, на что именно.
— Ну что, открываем? — голос Миши звучал хрипло.
Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Миша положил коробку на колени и попробовал поддеть крышку пальцами. Она не поддавалась.
— Запаяна, что ли? — он повертел её в руках. — Нет, смотри, тут защёлка сбоку.
Он нажал на маленькую кнопку, и крышка со щелчком отскочила. Мы оба заглянули внутрь и замерли.
В коробке лежали не деньги и не драгоценности. Там, плотно прижатые друг к другу, стопкой покоились пожелтевшие фотографии, сложенные в несколько раз пожелтевшие листы бумаги, какая-то медаль на старой колодке и несколько монет — советских, ещё с гербом.
— Это что, коллекция чья-то? — Миша разочарованно выдохнул. — Фотки старые? Я думал, там хоть золото.
— Подожди, — я осторожно взяла верхнюю фотографию. Она была маленькая, матовая, с зубчатым краем. На ней стояла молодая женщина в простом платье и мужчина в военной форме — гимнастёрка, погоны, строгий взгляд. Снимок был сделан давно, может, в сороковые, судя по одежде и выцветшим тонам.
Я перевернула фото. На обороте красивым, чуть дрожащим почерком было написано чернилами: «На память дочери от родителей. 1946 год».
— Смотри, — я показала Мише.
Он взял фото, повертел в руках.
— И что? Чьи-то предки. Люди умирают, родственники разбирают квартиры, выбрасывают старьё. Наверное, этот ковер тоже из такой квартиры. Вынесли всё на помойку, а ковер кто-то подобрал. А внутри, видимо, ещё раньше спрятали эту коробку.
— Спрятали? — я нахмурилась. — Зачем прятать фотографии?
— Ну, война, время тяжёлое, — Миша пожал плечами. — Мало ли. Может, боялись, что пропадёт. Или просто хранили в надёжном месте.
Я взяла следующее фото. На нём была та же женщина, но старше, с двумя детьми — мальчиком и девочкой. Потом ещё одно — мужчина в военной форме с наградами на груди, снятый в фотоателье на фоне драпировки. Потом групповой снимок — много людей, видимо, родственники, все серьёзные, в строгих одеждах.
— Здесь письма, — я достала из коробки сложенные треугольником листы. Бумага пожелтела, местами порвалась на сгибах. Я осторожно развернула одно. Чернила выцвели, но читать было можно.
«Здравствуй, моя родная. Пишу тебе из госпиталя. Рана заживает, скоро опять на фронт. Ты там береги детей и себя. Как только кончится война, обязательно вернусь. Жди. Твой Иван».
У меня защипало в глазах.
— Миш, это фронтовые письма, — сказала я тихо. — Настоящие. С войны.
Он взял у меня письмо, прочитал, и лицо его изменилось. Злость и раздражение ушли, осталось что-то другое — уважение, может быть, или печаль.
— Да уж, — только и сказал он.
Я достала медаль. Она была тяжёлая, серебристая, с потёртостями. На оборотной стороне — номер и надпись «За отвагу». Я держала её на ладони и чувствовала тепло, будто она хранила чью-то жизнь.
— Это награда, — прошептала я. — Боевая. Человек её кровью заслужил.
Мы перебрали всё содержимое коробки. Там оказалось ещё несколько монет — рубли и копейки с изображением Ленина, колосьями и гербом СССР. Две пожелтевшие сберегательные книжки на имя какой-то Анны Ивановны Петровой. И маленький, сложенный в несколько раз листок — наградной лист к ордену Красной Звезды. Фамилия на нём была Петров Иван Сергеевич, 1918 года рождения.
— Петровы, — сказала я. — Наверное, это они. Иван и Анна. Он воевал, она ждала. Дети. А теперь это всё лежало в ковре на помойке.
— Жизнь, — Миша вздохнул. — Что тут скажешь. Люди умирают, дети разбирают квартиры и выносят всё на свалку. Даже награды. Даже письма.
— А если дети не знали? — спросила я. — Если они просто продавали квартиру или делали ремонт и выкинули ковер, не подозревая, что внутри?
— Тогда тем более уже не найдут, — Миша аккуратно сложил письма обратно в коробку. — Всё, Лен. Давай закрывать это дело. Ковер завтра выбросим, коробку... не знаю. Можно в музей отдать. Или в архив какой.
— Подожди, — я взяла в руки одно из писем и внимательно рассмотрела конверт. На нём был обратный адрес, написанный химическим карандашом: полевая почта, номер части. И ещё один адрес — куда письмо отправляли. Я прочитала его вслух:
— Город N, улица Советская, дом 5, квартира 12. Петровой А.И.
Миша молчал. Я смотрела на адрес и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Улица Советская. Дом 5. Мы жили на Советской, дом 7. Через два дома от нас.
— Миш, — я подняла на него глаза. — Это здесь. Рядом. Эта женщина жила в соседнем доме.
Он взял у меня конверт, вчитался.
— Ну и что? — пожал плечами. — Тогда тем более. Наверное, её уже нет в живых. Письма старые, послевоенные.
— А если есть родственники? — не унималась я. — Если они ищут эти вещи? Если для них это память?
— Лена, — Миша посмотрел на меня устало. — У нас своих проблем полно. Ипотека, ремонт, мама... Мы не детективы. И не благотворительная организация. Завтра отнесём это в совет ветеранов или в музей, и пусть они разбираются.
Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Мы только въехали, у нас куча дел, а тут — чужая история, которой полвека. Кто знает, живы ли те люди, нужны ли им эти пожелтевшие бумажки.
— Ладно, — сказала я. — Давай пока уберём это куда-нибудь. А завтра решим.
Миша кивнул, закрыл коробку и поставил её на подоконник. Мы ещё раз посмотрели на ковер — он лежал на полу, разорванный, с зияющей дырой, из которой мы вытащили чужую жизнь.
— Ну и ночка, — Миша потёр лицо ладонями. — Пойдём спать. Завтра тяжёлый день.
Я пошла за ним, но на пороге обернулась. Ковер лежал в темноте, и мне показалось, что он смотрит на меня. Глупость, конечно. Просто старая тряпка. Но я никак не могла отделаться от чувства, что эта история только начинается.
Ночью мне снились письма. Они летали по комнате, как белые птицы, и тихо шелестели бумажными крыльями. А утром я проснулась от резкого звонка в дверь.
Звонок в дверь резанул по утренней тишине так резко, что я подскочила на диване. Миша рядом заворочался, что-то пробормотал и перевернулся на другой бок. Часы показывали половину девятого. Воскресенье. Кого могло принести в такую рань?
Я накинула халат и пошла открывать. В глазок увидела незнакомую женщину — пожилую, с седыми волосами, собранными в жидкий пучок, в старой болоньевой куртке и клетчатом платке поверх головы. Она стояла, прижимая к груди авоську с пустыми бутылками, и внимательно рассматривала нашу дверь.
Я открыла.
— Здравствуйте, — женщина улыбнулась, обнажив жёлтые зубы. — Я ваша соседка сверху, из двадцать пятой квартиры. Марья Степановна. Вот услыхала, что новосёлы въехали, дай, думаю, зайду, познакомлюсь.
— Здравствуйте, — я постаралась улыбнуться в ответ, хотя внутри всё ещё тлело раздражение от раннего пробуждения. — Проходите, что уж на пороге стоять.
— Ой, да я на минуточку, — замахала она руками, но в прихожую всё же шагнула. — Я тут в молочную собралась, пока очереди нет. А вы, значит, Леночка? Сына Тамары Петровны жена?
Я опешила.
— Вы знакомы с моей свекровью?
— А как же, — Марья Степановна прошла в гостиную, быстро оглядывая пустые стены, коробки и... ковер. Он так и лежал посреди комнаты, разорванный, с торчащей из него подкладкой. — Мы с ней вчера в подъезде встретились, когда она этот ковёр тащила. Помогла ей немного, на второй этаж затащить. Тяжёлый, зараза. Она мне и рассказала, что сын с невесткой квартиру купили, новоселье справляют.
Я покраснела. Значит, свекровь уже успела всем растрезвонить про свой «подарок».
— Да, спасибо, что помогли, — выдавила я. — А мы вот только въехали, ещё не обустроились.
— Вижу, — соседка перевела взгляд на ковёр. — А чего это вы его разрезали? Или так и было?
Я замялась. Говорить незнакомому человеку про находку не хотелось. Но врать на ходу не умела.
— Да мы... пылесосить начали, а он порвался. Старый совсем.
— Старый, — Марья Степановна покачала головой. — А я помню такие ковры. У моей матери такой был, ещё с пятьдесят какого-то года. Турецкие, дорогие. Их потом в хорошие семьи по блату доставали. Ваша свекровь правильно сделала, что подобрала. Нынче всё выбрасывают, ничего не ценят.
Она вздохнула и вдруг шагнула ближе к ковру, приглядываясь к узору.
— Слушайте, а ведь я такой ковёр уже видела, — сказала она задумчиво. — Точно такой же. У Петровны, в пятом доме. Царствие ей небесное, Анна Ивановна. У неё в зале весь пол был застелен, и этот красный посередине лежал. Я ещё заходила к ней когда-то, молоком делилась.
У меня ёкнуло сердце.
— Петровна? Анна Ивановна? — переспросила я. — А давно она... умерла?
— Год назад, почитай, — Марья Степановна перекрестилась. — Хорошая старушка была, тихая. Ветеран, муж на войне погиб, она одна детей поднимала. А потом дети разъехались, внуки остались. Вот внуки её и... того. Как померла, квартиру быстро продали, а вещи все на помойку выкинули. Я ещё удивилась: ковры такие хорошие, зачем выкидывать? А им, видно, всё новое надо, евроремонт.
Я стояла ни жива ни мертва. Значит, письма, фотографии, награда — всё это принадлежало той самой Анне Ивановне. Старушке, которая жила в соседнем доме и которую год назад не стало. А её внуки выбросили ковёр, даже не подозревая, что внутри спрятана память.
— А внуки? — спросила я. — Они здесь живут?
— Один живёт, — Марья Степановна понизила голос. — В той квартире, в двенадцатой. Квартиру-то продали, а ему, видно, деньги нужны были, он себе комнату там же и оставил, вроде как выкупил обратно. Только не жилец он, скажу я вам. Пьёт горькую, работу потерял, всё пропивает. Бабкины вещи, наверное, тоже пропил. А ковры эти... эх.
Она махнула рукой и направилась к выходу.
— Ладно, Леночка, пойду я. Молоко разольют без меня. Вы заходите, если что. Я всегда дома, пенсия у меня.
Я проводила её, закрыла дверь и прислонилась к косяку. В голове шумело. Внук. Пьющий. Живёт в той самой квартире, где жила Анна Ивановна. И если он узнает, что мы нашли в ковре...
— Кто приходил? — Миша выполз из спальни, лохматый, с заспанным лицом.
— Соседка сверху, — я прошла в гостиную, села на диван. — Знакомая твоей мамы. Помогала ей ковёр тащить.
— О господи, — Миша поморщился. — Мама уже весь подъезд в курсе, что она нам мусор притащила.
— Миш, — я посмотрела на него. — Ты не поверишь. Она узнала ковёр.
— Что значит — узнала?
— У неё была знакомая, Анна Ивановна Петрова. Из пятого дома. У неё точно такой же ковёр лежал. Она год назад умерла, а внуки всё выбросили.
Миша замер, переваривая информацию.
— И что? — сказал он наконец. — Ну, совпадение.
— Какое совпадение? — я вскочила, подошла к подоконнику, где стояла коробка. — Смотри! Петрова Анна Ивановна. Вот её сберкнижки. Вот письма к ней от мужа. Вот награда её мужа. Это её вещи, Миша. Её жизнь. А внук, который её выбросил, живёт рядом. В той же квартире.
Миша подошёл, взял коробку, долго смотрел на неё.
— И что ты предлагаешь? Пойти к нему и отдать? Чтобы он это пропил?
— Я не знаю, — я села обратно. — Но это не наше. Мы не можем просто оставить себе.
— Лена, — Миша сел рядом, взял меня за руку. — Послушай. Старушка умерла. Её внук — алкаш, который спустил квартиру. Он даже не искал эти вещи, он их выбросил. Для него это мусор. Такой же, как ковёр. Если мы придём и скажем: «Мы нашли ваши семейные реликвии», он или пошлёт нас, или потребует деньги. А может, ещё и заявит, что мы украли. Ты этого хочешь?
Я молчала. Он был прав. Но что-то внутри не давало покоя.
— А если у неё есть другие родственники? — спросила я. — Дочь? Внучка? Которые не пьют и которым это важно?
— Если бы были, они бы забрали вещи до того, как выкинули ковёр, — резонно заметил Миша. — И вообще, давай не лезть в чужие дела. У нас своих полно.
Он ушёл в ванную, а я осталась сидеть с коробкой на коленях. На самом верху лежала та самая фотография, где молодой солдат в гимнастёрке обнимал женщину в простом платье. «На память дочери от родителей». Дочери. Значит, у них была дочь. Где она сейчас? Может, жива? Может, ищет?
Я взяла телефон и набрала номер свекрови. Она ответила после второго гудка.
— Леночка? Что случилось? — голос у неё был настороженный, после вчерашней ссоры она явно ждала подвоха.
— Тамара Петровна, здравствуйте, — я старалась говорить мягко. — Вы извините за вчерашнее. Мы погорячились. Спасибо вам за ковёр.
На том конце повисла пауза.
— Ну... наконец-то хоть один умный человек в семье, — сказала свекровь, но голос её заметно потеплел. — А Мишка что?
— Мишка тоже отошёл. Просто устали очень, переезд.
— Это да, — согласилась она. — Я и сама не спала, всё переживала. Думала, обидела я вас.
— Нет, что вы, — я помедлила. — Тамара Петровна, я вот что хотела спросить. Вы в пятом доме никого не знаете? Петровых? Анна Ивановна была, старенькая.
— Петрова? — свекровь задумалась. — Знаю, конечно. Мы с ней в одной очереди в поликлинике сиживали. Хорошая женщина, царствие небесное. А что?
— Да так, — я не решилась говорить про находку. — Соседка рассказала, что она недавно умерла. Подумала, вдруг вы знакомы.
— Умерла, год уже, — вздохнула свекровь. — А что за соседка?
— Марья Степановна, сверху.
— А, Марья, знаю, — голос свекрови стал подозрительным. — Лена, ты это к чему?
— Да ни к чему, — быстро сказала я. — Просто разговорились. Ладно, Тамара Петровна, спасибо. Заходите к нам.
— Зайду, — пообещала она. — Вот пирожков напеку и зайду. И ковёр тот не выбрасывайте, я вам серьёзно говорю. Отстирается.
— Хорошо, — я положила трубку.
Значит, свекровь знала Анну Ивановну. Маленький мир. Я посмотрела на коробку и вдруг решилась. Нет, не могу я просто так сидеть. Надо хотя бы попробовать.
Я оделась, сунула в карман куртки ту самую фотографию, где были родители с дочерью, и вышла. Миша крикнул из ванной: «Ты куда?», я ответила: «В магазин, за хлебом», и закрыла дверь.
Пятый дом оказался точно таким же, как наш, — старая пятиэтажка, обшарпанная, с облупившейся краской на стенах подъезда. Код на двери не работал, я вошла свободно. Поднялась на третий этаж. Квартира двенадцать. Дверь была обита старым дерматином, из-за неё пахло кислыми щами и табаком.
Я постояла минуту, собираясь с духом, и нажала на кнопку звонка. Внутри что-то зашуршало, загремело, и дверь открылась.
На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти, небритый, в грязной майке и спортивных штанах с пузырями на коленях. От него разило перегаром так, что меня чуть не стошнило.
— Чего надо? — спросил он хрипло, щурясь на свет.
— Здравствуйте, — я сглотнула. — Вы... внук Анны Ивановны Петровой?
Он уставился на меня мутными глазами.
— А вы кто?
— Я из седьмого дома, — я достала фотографию. — Вот, нашла кое-что. Думаю, вам это может быть интересно.
Я протянула ему снимок. Он взял его, долго рассматривал, потом перевернул и прочитал надпись.
— И чё? — спросил он. — Фотка старая. У нас таких полно было.
— Это ваша бабушка, — сказала я. — С вашим дедом. И письма есть. И награда. Орден «За отвагу». Мы их в ковре нашли. В том самом, который... который вы, наверное, выбросили.
Глаза его вдруг стали осмысленными. Он вцепился в фотографию, поднёс её к самому носу.
— Бабка, — сказал он тихо. — И дед. А награда, говоришь? Орден?
— Да. И письма с фронта.
Он отступил на шаг, пропуская меня в прихожую.
— Заходи, — сказал он уже другим голосом. — Рассказывай.
Я переступила порог и пожалела об этом сразу. В квартире было грязно, пахло ещё хуже, чем из-за двери. Пустые бутылки, окурки в тарелке, на стене — тёмное пятно от плесени. И ни одной фотографии, ни одной вещи, которая напоминала бы о старушке.
— Садись, — он указал на табурет. Сам сел напротив, не выпуская фотографию из рук. — Где остальное?
— Дома, — я старалась говорить твёрдо. — Я пришла спросить: вам это нужно? Вы хотите забрать?
Он задумался. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки. Потом он посмотрел на меня с прищуром.
— А что там ещё? Кроме бумаг?
— Фотографии, письма, сберкнижки старые, монеты.
— Монеты, — он оживился. — Какие монеты? Старые, советские? Может, ценные?
— Не знаю, — честно сказала я. — Я не разбираюсь.
Он встал, прошёлся по комнате.
— Слушай, соседка, — голос его стал вкрадчивым. — А ты уверена, что там только монеты? Бабка моя, царствие ей небесное, говорила, что дед с войны что-то привёз. Трофеи. Может, золото? Часы там, портсигары?
— Я ничего такого не видела, — сказала я. — Только бумаги и монеты.
— А ты хорошо смотрела? — он подошёл ближе. — Может, там тайник был, а вы не нашли? В таких коврах часто прятали. Я в кино видел.
— Мы разрезали только в одном месте, — призналась я. — Там, где бугорок был. В остальном ковёр целый.
Глаза его блеснули.
— Значит, может, ещё есть, — он сел обратно. — Ладно, соседка. Давай так. Вы ковёр мне приносите. Целиком. И всё, что нашли, тоже. Я посмотрю. Может, там и правда что-то ценное. А я вам... ну, отблагодарю. Сколько скажете.
У меня внутри всё похолодело.
— Вы не поняли, — сказала я, поднимаясь. — Я не продаю. Я пришла спросить, нужно ли вам это как память. Если нет — я отнесу в музей.
— В музей? — он засмеялся. — Дура ты, соседка. В музее за это копейки дадут. А тут, может, клад. Неси ковёр. И не вздумай одна искать. Вдвоём сподручнее.
Он положил руку мне на плечо, и я почувствовала, как пальцы его сжались сильнее, чем нужно. От него несло перегаром и потом.
— Вы уберите руку, — сказала я как можно спокойнее. — Я ничего не обещала.
— А я не спрашиваю, — он усмехнулся. — Квартиру знаю. Седьмой дом, четвёртый этаж, я у Марьи спросил. Так что мы соседи. Заходите в гости как-нибудь... вечерком.
Он противно улыбнулся, и у меня похолодела спина. Я вырвалась, выскочила в коридор, на лестницу. Сердце колотилось где-то в горле. За спиной хлопнула дверь, но я слышала, как он смеётся — глухо, нехорошо.
Домой я влетела как ошпаренная. Миша сидел на кухне, пил чай.
— Ты где была так долго? За хлебом?
Я прислонилась к стене и выдохнула:
— Миш, кажется, я влипла.
Я рассказала Мише всё, запинаясь и сбиваясь. Про то, как пошла в пятый дом, про внука, про его слова про клад и про то, как он сжал моё плечо и сказал, что знает, где мы живём. Миша слушал молча, и с каждой секундой лицо его становилось всё мрачнее.
— Ты зачем туда пошла? — спросил он наконец глухо. — Зачем, Лена? Я же тебе сказал: не лезь в чужие дела.
— Я хотела как лучше, — голос мой дрожал. — Думала, может, ему нужна память о бабушке. А он... он про золото спрашивал. И про ковёр. Сказал, чтобы мы принесли ему всё целиком.
— Дура, — Миша стукнул кулаком по столу так, что чашки подпрыгнули. — Извини, но дура. Теперь этот алкаш знает, где мы живём, и знает, что у нас есть что-то, что он считает своим. Ты понимаешь, что будет дальше?
Я понимала. И от этого понимания внутри всё холодело.
— Прости, — прошептала я. — Я правда хотела...
— Ладно, — Миша встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу. — Что сделано, то сделано. Ковёр надо убирать. Прямо сейчас. Отнесём его обратно на помойку, пока не стемнело.
— А коробку? — спросила я.
— Коробку спрячем. Или... не знаю. В багажник машины положим. Только убрать это всё надо, чтобы здесь ничего не было, если он придёт.
Мы заметались по квартире. Я схватила ковёр за край, Миша — за другой, и мы потащили его к двери. Ковёр был тяжёлый, неудобный, он цеплялся за коробки, за дверной косяк, сыпал пылью. В лифт он влез еле-еле, мы пихали его, комкали, втискивали в угол.
На улице уже вечерело. Мы дотащили ковёр до мусорных баков возле соседнего дома, закинули на гору картонных коробок и старых досок. Миша подгрёб его сверху каким-то тряпьём, чтобы не так бросался в глаза.
— Пошли, — сказал он. — Быстро.
Дома мы перевели дух. Коробка с письмами стояла на антресоли в прихожей, заваленная старыми вещами. Я выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение.
— Может, пронесёт, — сказала я.
— Может, — Миша не выглядел убеждённым. — Слушай, мне надо к маме съездить. Помириться. Ты как? Одна справишься?
У меня внутри всё сжалось.
— А если он придёт?
— Не придёт, — отмахнулся Миша. — Днём же не пришёл. А узнал он только сегодня. Даже если соберётся, то не сразу. Я на час, максимум два.
Он уехал, и квартира погрузилась в тишину. Я включила везде свет — в гостиной, в прихожей, на кухне. Села с телефоном, листая новости, но слова расплывались перед глазами. Каждый шорох за стеной заставлял вздрагивать.
В половине одиннадцатого раздался звонок в дверь.
Я замерла. Подошла к глазку. В темноте лестничной клетки стоял тот самый мужик из пятого дома. Не один. С ним были двое — такие же небритые, в спортивных костюмах, с мутными глазами.
— Открывай, соседка! — крикнул он и забарабанил кулаком по двери. — Знаю, что ты там! Разговор есть!
Я отшатнулась от двери, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.
— Чего надо? — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.
— Ковёр давай! И коробку! Это наше, бабкино! Вы украли!
— Ничего мы не крали, — крикнула я. — Ковёр вы сами выбросили. Уходите, а то полицию вызову.
— Вызывай, — засмеялся он. — Только мы быстрее. Открывай, дура, по-хорошему же прошу.
Они заколотили в дверь с новой силой. Дверь дрожала, казалось, ещё немного — и петли не выдержат. Я схватила телефон, трясущимися пальцами набрала 112.
— Полиция? — закричала я в трубку. — Ко мне ломятся, хотят дверь выбить! Советская, семь, квартира сорок два! Быстрее!
Диспетчер что-то говорила, но я не слушала. Бросила телефон на диван и заметалась по квартите. Схватила тяжёлую сковородку на кухне, сжала в руках как оружие.
— Слышь, соседка! — голос за дверью стал злее. — Мы по-хорошему пришли. Бабкины вещи забрать. А если ты ментов вызвала — хуже будет. Мы всё равно придём. У нас память, поняла?
Я молчала, вжавшись в угол прихожей. Удары в дверь стали ритмичными — они били ногами, плечами, чем-то тяжёлым. Дверь ходила ходуном, щель между косяком и полотном становилась шире.
Вдруг за дверью раздались крики, топот, глухой удар, потом ещё один. Кто-то выматерился, кто-то заорал: «Мусора!» И всё стихло.
Я стояла, не в силах пошевелиться, сжимая сковородку побелевшими пальцами. В ушах шумело.
Минут через пять — хотя мне показалось, что прошла вечность — в дверь постучали. Три раза, коротко, спокойно.
— Откройте, полиция, — раздался мужской голос.
Я подошла к глазку. На лестничной клетке стояли двое в форме, а за ними — Миша. И свекровь. С ней.
Я открыла дверь и рухнула в Мишины объятия. Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал.
— Тише, тише, — он гладил меня по голове. — Всё хорошо. Мы их спугнули. Они убежали.
Полицейские зашли в квартиру, оглядели дверь, записали мои показания. Сказали, что если увидят этих типов, заберут в участок. Но по глазам их я поняла — не увидят. Такие всегда уходят.
Когда они ушли, свекровь села на табурет в прихожей, сложила руки на коленях и посмотрела на меня. Взгляд у неё был странный — не осуждающий, не злой, а какой-то... понимающий, что ли.
— Рассказывай, — коротко сказала она. — Что там в ковре нашли?
Я посмотрела на Мишу. Он кивнул. Я достала коробку с антресоли, поставила перед свекровью.
— Вот, — сказала я. — Письма, фотографии, награда. Петровой Анны Ивановны. Из пятого дома. Вы её знали.
Свекровь открыла коробку, осторожно, будто боялась пораниться, достала верхнее письмо. Развернула, прочитала. Потом ещё одно. Потом взяла фотографию, где солдат обнимал женщину, и долго смотрела на неё.
— А я ведь её помню, — тихо сказала она. — Анну Ивановну. Мы с ней в очереди в поликлинике сидели, разговаривали. Она мне про мужа рассказывала. Пропал без вести в сорок четвёртом. А она всё ждала. Всю жизнь ждала. Детей одна поднимала. А потом... внуки.
Она вздохнула, вытерла глаза краем платка.
— Дура я, — сказала свекровь неожиданно. — Ковёр этот притащила. А вы... вы хорошие. Не выбросили. Разобрались. И внуку этому пошли, отдать хотели. Дураку, который бабкину память пропил.
— Мы хотели как лучше, — прошептала я.
— Знаю, — свекровь взяла меня за руку. — Ты прости меня, Лен. За ковёр этот. Я правда думала — ну, вещь хорошая, вам пригодится. А получилось вон что.
Мы сидели втроём на кухне, пили чай, и свекровь рассказывала про Анну Ивановну. Про то, как она после войны работала на заводе, как одна воспитала дочь, как потом дочь уехала на Север, а внуки выросли и стали... такими.
— Дочь жива? — спросила я.
— Дочь? — свекровь задумалась. — А я и не знаю. Вроде уехала, давно это было. Может, и жива. А может, и нет. Она старше меня, наверное, уже.
— А где она? Город какой?
— Не знаю, Леночка. Не знаю.
Я посмотрела на коробку. Внутри, под всеми письмами, лежала та самая маленькая фотография — где родители с маленькой девочкой. «На память дочери». Я взяла её, перевернула, и вдруг заметила то, чего не видела раньше. В правом нижнем углу, почти стёртые, карандашом были написаны цифры.
— Смотрите, — я показала Мише и свекрови. — Что это?
Миша взял фото, поднёс к лампе.
— Похоже на номер телефона, — сказал он. — Старый, ещё шестизначный.
— Или на адрес, — добавила свекровь. — Бывало, писали так: город, улица, дом. Только тут цифр маловато.
Я смотрела на цифры и чувствовала, как внутри шевелится что-то — надежда, может быть. Или просто любопытство. Дочь. Если она жива, если она ищет мамины вещи...
— Миш, — сказала я. — Это номер телефона. Старый, ещё с теми цифрами. Но если приставить код города...
— Лена, — он посмотрел на меня устало. — Сейчас три часа ночи. Мы только что пережили нападение. Давай завтра.
— Да, завтра, — согласилась я, но фото не выпустила из рук.
Свекровь поднялась, одёрнула кофту.
— Поеду я, — сказала она. — Поздно уже. А вы дверь цепочкой закройте и не открывайте никому. Если что — звоните сразу.
— Мам, оставайся, — Миша встал. — Куда ты на ночь глядя?
— Да недалеко, на такси доеду. Или вы проводите.
— Провожу, — решительно сказал Миша. — Лена, ты дверь закрой и не открывай, пока я не постучу. Три раза, как договорились.
Я кивнула. Они ушли, а я осталась одна. Закрыла дверь на все замки, накинула цепочку, придвинула тяжёлую тумбочку из прихожей. Потом села на пол, прислонилась спиной к стене и уставилась на фотографию.
Цифры были почти не видны. Кто-то очень давно написал их простым карандашом, и за столько лет они почти стёрлись. Я всматривалась в каждую чёрточку, пытаясь угадать: 2, потом 3, потом... пятёрка? Или шестёрка? И буквы впереди? Нет, только цифры.
Я взяла телефон, открыла справочник кодов. Приставить код города? Какого? Если это семидесятые годы, то код был один. Но с тех пор всё поменялось.
Глаза слипались. Я положила фотографию на стол, выключила свет и легла на диван, не раздеваясь. Спать не хотелось — в голове крутились мысли, обрывки разговоров, удары в дверь, запах перегара и тот противный голос: «Мы всё равно придём».
Но никто не пришёл. Ночь тянулась медленно, за окном шумели редкие машины, где-то лаяла собака. Под утро я провалилась в тяжёлый, без снов, сон.
Разбудил меня стук в дверь. Три раза. Я подскочила, глянула в глазок — Миша. Открыла. Он вошёл, за ним — свекровь. В руках у неё была большая хозяйственная сумка.
— Завтрак принесла, — сказала она, ставя сумку на стол. — Пирожки с капустой, ещё тёплые. И картошки нажарила. Ешьте.
Мы сидели на кухне, жевали пирожки, и свекровь смотрела на фотографию, которую я так и не убрала со стола.
— Знаешь, Лена, — сказала она задумчиво. — А ведь я могу узнать, где дочь. У меня подруга в паспортном столе работает, много лет. Если Анна Ивановна здесь прописана была, может, и дочь где-то всплывёт. По документам.
— Вы думаете, это возможно? — я оживилась.
— Всё возможно, — свекровь пожала плечами. — Только надо знать, что искать. Имя, год рождения. А это есть?
Я достала из коробки сберкнижки. На одной из них было написано: Петрова Анна Ивановна, год рождения 1925. И всё. Про дочь ни слова.
— Может, в письмах, — я начала перебирать пожелтевшие треугольники. Аккуратно разворачивала каждый, читала первые строчки. «Здравствуй, моя родная», «Шлю тебе привет с фронта», «Целую тебя и деток». Детки. Во множественном числе.
В одном из писем, самом старом, датированном сорок третьим годом, было: «Передай привет нашей доченьке. Скажи ей, что папа скоро вернётся и привезёт гостинец. Береги её и себя». И дальше: «Как там наша Галочка? Здорова ли?»
Галочка. Дочь. Галина.
— Галя, — сказала я вслух. — Дочь Галина.
Свекровь кивнула.
— Уже что-то. Галина Ивановна, примерно сорокового года рождения. Если жива — сейчас ей за восемьдесят. Можно попробовать поискать.
— Давайте попробуем, — я смотрела на свекровь с надеждой. — Вдруг получится?
Миша молчал, но по лицу его я видела, что он больше не против. Ночные события сблизили нас, стерли ту грань, которая была между мной и свекровью. Теперь мы были заодно.
— Только сначала в милицию заявление напишем, — строго сказала свекровь. — Про этих, которые ломились. Чтобы на всякий случай след остался. А потом уж в паспортный стол.
Она посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.
— Ничего, Леночка, — сказала она. — Разберёмся. Не в таких переделках бывали.
День выдался суматошным. С утра мы поехали в отделение полиции писать заявление. Миша настоял, чтобы я подробно рассказала про визит к внуку и про ночное нападение. Полицейский, молодой лейтенант с усталыми глазами, записывал мои слова, кивал и поглядывал на часы. Было видно, что таких заявлений у него сотни и ничего нового он не услышал.
— Личность установим, — пообещал он на прощание. — Если найдём — привлечём за попытку взлома и угрозы. Но вы уж сами дверь покрепче закрывайте.
Из отделения мы со свекровью поехали в паспортный стол. Её подруга, полная женщина с добрым лицом и быстрыми руками, выслушала нашу историю, покачала головой и ушла в архив. Мы сидели в коридоре на скрипучих стульях, и я сжимала в руках фотографию маленькой Гали с родителями.
— Найдётся? — спросила я шёпотом.
— Должна, — свекровь смотрела на дверь, за которой скрылась подруга. — Если жива, конечно. И если не уезжала далеко.
Минут через сорок подруга вышла с бумажкой в руках.
— Есть, — сказала она. — Петрова Галина Ивановна, сорок первого года рождения. Последняя регистрация — наш город, но снята с учёта десять лет назад. Убыла в Псковскую область, город Великие Луки. Адрес есть.
Она протянула мне листок, и я прочитала адрес, написанный от руки. Галина Ивановна Петрова жила за тысячу километров от нас.
— Великие Луки, — повторила свекровь. — Далеко. Но не за границей.
— Мы поедем, — сказала я, не раздумывая.
Миша посмотрел на меня, но промолчал. Только вздохнул.
Сборы были недолгими. Миша взял на работе отгулы, я собрала сумку, свекровь напекла пирожков в дорогу. Коробку с письмами и фотографиями мы упаковали в отдельный пакет и положили в багажник.
— Может, зря это всё, — ворчал Миша, выруливая со двора. — Приедем, а там никого. Или не та.
— Та, — уверенно сказала я. — Чувствую, что та.
Дорога была долгой. Восемь часов за рулём, с одной остановкой на заправке. Мы почти не разговаривали, каждый думал о своём. За окнами мелькали поля, перелески, деревни с покосившимися домами, потом потянулись леса, и город появился неожиданно — серые пятиэтажки, промзона, железнодорожный переезд.
Великие Луки встретили нас моросящим дождём. Мы долго плутали по незнакомым улицам, спрашивали прохожих, пока наконец не нашли нужный дом — старую панельную девятиэтажку с облупившейся краской. Подъезд пахло кошками и кислыми щами, лифт не работал, мы поднялись на седьмой этаж пешком, запыхавшись и отдуваясь.
Дверь нам открыла пожилая женщина в цветастом халате и с мокрыми после мытья посуды руками. Она смотрела на нас с недоумением и лёгкой тревогой.
— Вы к кому?
— Галина Ивановна Петрова? — спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.
— Я, — женщина нахмурилась. — А вы кто?
Я достала из пакета коробку и протянула ей.
— Мы привезли это вам. От вашей мамы.
Женщина взяла коробку, открыла крышку и замерла. Я видела, как меняется её лицо — сначала недоверие, потом удивление, потом что-то дрогнуло в уголках губ, и глаза наполнились слезами.
— Боже мой, — прошептала она. — Это же мамины письма. Папины. Откуда? Где вы взяли?
— Заходите, — спохватилась она. — Заходите скорее, что на пороге стоять.
Мы вошли в маленькую, чистую, скромно обставленную квартирку. На стенах висели вышивки, на полке — книги, в углу — старенький телевизор. Галина Ивановна провела нас на кухню, усадила за стол, поставила чайник.
— Рассказывайте, — сказала она, вытирая слёзы краем фартука. — Всё рассказывайте.
Мы рассказали. Про свекровь, про ковёр с помойки, про находку, про внука, про ночное нападение, про поиски. Галина Ивановна слушала, не перебивая, только качала головой и прижимала к груди фотографию, где она была маленькой девочкой.
— А я и не знала, — сказала она тихо. — Мама никогда не говорила, что что-то прятала. Когда она умерла, я уже здесь жила. Внуки, внучка — они там остались. Я думала, они все вещи разберут, сохранят. А они... выбросили.
Она заплакала. Я протянула ей салфетку, и мы молча ждали, пока она успокоится.
— Вы не представляете, что это для меня, — заговорила она снова. — У меня отца никогда не было. Вернее, он был, но я его не помню. Он погиб, когда мне три года было. Мама одна растила, работала, ночей не спала. И эти письма... я их в детстве читала, тайком, когда мама на работе была. А потом они пропали. Мама сказала, что потерялись при переезде. А она их спрятала. В ковёр.
Галина Ивановна перебрала письма, развернула одно, прочитала про себя, улыбнулась сквозь слёзы.
— Папа писал всегда: «Моя родная», «Наша доченька». Я помню эти слова.
Она взяла медаль «За отвагу», повертела в руках.
— Это папина. Мама говорила, он её получил за форсирование Днепра. А ордена у него не было?
Я переглянулась с Мишей.
— В коробке только медаль, — сказала я. — А в наградном листе, который мы нашли, написано про орден Красной Звезды.
— Был у него орден, — Галина Ивановна вздохнула. — Мама рассказывала, что он очень им гордился. Но после его смерти орден куда-то делся. Мама думала, что потеряла при похоронах. А может, тоже спрятала.
Она замолчала, потом посмотрела на нас внимательно.
— А ковёр этот... он где сейчас?
Мы с Мишей переглянулись.
— Мы его выбросили, — призналась я. — Вчера вечером, когда тот внук приходил. Испугались, что он за ним придёт.
— Жалко, — Галина Ивановна покачала головой. — Хотя... может, оно и к лучшему. Не досталось бы ему.
— А если мы его найдём? — вдруг спросила свекровь, которая до этого молча сидела в углу.
Все посмотрели на неё.
— Я сегодня утром, когда к вам шла, видела его у баков, — сказала она. — Сверху лежал, я ещё подумала: жалко ведь, такой ковёр. Ну, старый, но добротный. Может, забрать его?
— Мам, ты серьёзно? — Миша даже привстал. — Ты хочешь снова его в дом тащить?
— А что такого? — свекровь пожала плечами. — Если там орден может быть, мы его найдём. А ковёр потом хоть выкинем. Или оставим, место в прихожей найдётся.
Галина Ивановна смотрела на нас с надеждой.
— Девочки, мальчики, — сказала она. — Если найдёте папин орден... я век благодарна буду. Это же память. Для меня, для внуков моих. Они отца не знали, прадеда тем более. А тут — орден, живая история.
Мы пробыли у неё ещё часа два. Она напоила нас чаем с вареньем, показала старые фотографии, рассказала про свою жизнь — как вышла замуж, уехала, как муж умер, как дети разъехались. Мы слушали, и мне было тепло и грустно одновременно. Чужая жизнь, чужая память, а стала вдруг близкой.
Обратно ехали молча. У каждого в голове было своё. Я думала о том, как мало мы знаем о тех, кто жил до нас, и как важно иногда остановиться и услышать их голоса.
В город въехали поздно вечером. Свекровь сразу же попросила остановиться у её дома — она хотела переодеться и взять фонарик. Мы заехали к ней, потом двинулись к мусорным бакам.
Ковёр лежал там же, где мы его оставили. Сверху на него накидали картонок и мешков, но он виднелся — буро-красный, грязный, но всё ещё узнаваемый.
— Не увезли, — выдохнула я с облегчением.
Мы вытащили его, отряхнули от мусора и поволокли к машине. Багажник не закрывался — ковёр торчал наружу, но мы привязали его верёвкой и поехали к нам.
Дома, в гостиной, мы разложили ковёр на полу, включили яркий свет и принялись его ощупывать. Свекровь водила руками по ворсу, Миша простукивал костяшками пальцев, я ползала на коленях, пытаясь найти хоть какую-то неровность.
— Есть! — крикнул Миша через полчаса. — Здесь, у самого края.
Мы собрались вокруг. Действительно, в углу, почти у самой бахромы, прощупывался небольшой бугорок, плотный, округлый. Миша снова взял нож и аккуратно поддел шов. Нитки поддались, и через минуту он достал из недр ковра ещё одну коробочку — поменьше, деревянную, потемневшую от времени.
Открыли. Внутри, на пожелтевшей вате, лежал орден Красной Звезды. Настоящий, с эмалью, с номером на оборотной стороне.
— Вот он, — прошептала свекровь. — Где же ты столько лет прятался?
Мы смотрели на орден, и в комнате было тихо. Где-то за окном проехала машина, залаяла собака. А мы сидели вокруг старого ковра и держали в руках чью-то жизнь, чью-то боль, чью-то память.
На следующее утро мы снова позвонили Галине Ивановне. Я рассказывала про находку, и она плакала в трубку — плакала и смеялась одновременно.
— Спасибо вам, — повторяла она. — Спасибо, родные мои. Я приеду, обязательно приеду, как только смогу.
Она приехала через две недели. Мы встретили её на вокзале, привезли домой. Она долго сидела над коробкой, перебирала письма, гладила орден, а потом вдруг сказала:
— А ковёр этот... можно я на него посмотрю?
Мы показали. Она подошла, опустилась на колени, провела рукой по вытертому ворсу.
— Мама его любила, — сказала она. — Я помню, как она его чистила, как гордилась. Говорила: «Папа привёз, трофейный, турецкий». А он не трофейный был, она после войны купила, много денег отдала. Но всегда говорила, что папин подарок.
Галина Ивановна поднялась, посмотрела на нас.
— Вы не выбрасывайте его, — попросила она. — Я понимаю, он старый, потрёпанный. Но он столько лет хранил нашу семью. Может, и вам послужит?
— Мы оставим, — сказала я, и Миша согласно кивнул.
Свекровь, которая всё это время стояла в стороне и молчала, вдруг шагнула вперёб.
— Галина Ивановна, — сказала она. — А можно я вас обниму?
Они обнялись, и я увидела, как по щеке свекрови текут слёзы.
— Простите меня, — прошептала она. — За тот ковёр. Я ведь его с помойки притащила, думала, детям добро делаю. А получилось...
— Что вы, — Галина Ивановна погладила её по руке. — Если бы не вы, ничего бы этого не было. Письма бы сгнили, орден бы пропал. А так они со мной. Спасибо вам.
Поздно вечером мы проводили Галину Ивановну в гостиницу. Она уезжала на следующий день, увезя с собой коробку с письмами, фотографиями, медалью и орденом. На прощание она подарила мне маленькую иконку Божьей Матери — сказала, что мамина, благословение.
А ковёр остался у нас. Мы отдали его в химчистку, заплатили немалые деньги, но он отчистился — стал тёмно-бордовым, с чётким восточным узором, почти как новый. Дыру, которую мы прорезали, свекровь зашила — аккуратно, мелкими стежками, так что и не видно.
Теперь он лежит в прихожей. Каждый раз, проходя по нему, я вспоминаю ту историю. И думаю о том, сколько судеб может уместиться в одном старом ковре, сколько любви, боли, надежды. И как хорошо, что наша судьба теперь тоже часть этой истории.
Свекровь заходит часто. Мы помирились окончательно, и я уже не злюсь на её странные подарки. Потому что знаю: за каждым из них — её забота, её любовь, её жизнь. Просто иногда она выглядит как старый ковёр с помойки. А иногда — как орден Красной Звезды, который ждал своего часа много лет.
Внука того, Сергея, полиция нашла. Он отделался штрафом за мелкое хулиганство. Говорят, он всё ещё живёт в бабкиной квартире и всё так же пьёт. Но нам он больше не досаждает — видно, понял, что ничего ему не обломится.
А мы живём дальше. В новой квартире, с новым старым ковром, с новой историей, которая теперь наша. И каждый раз, когда я смотрю на этот красный, вытертый, но такой родной ковёр в прихожей, я улыбаюсь.
Потому что это не просто ковёр. Это память. И она бесценна.