Аня представляла, как они с Димой будут пить кофе на залитом солнцем балконе. Смотреть на крыши, болтать ни о чём, строить планы. Может, повесят гирлянду – такую, с тёплым жёлтым светом. Поставят плетёное кресло. Заведут цветы в горшках. Вместо этого она стояла по колено в старых газетах и смотрела на полуживого птенца в ржавом ведре.
Квартира досталась им от бабушки Веры. Дима говорил о ней с теплотой – мол, самый светлый человек, мол, счастливое детство, мол, повезло. Аня кивала и улыбалась, потому что любила, когда он рассказывал о детстве. Его глаза становились другими – мягкими, далёкими. Он вспоминал, как бабушка пекла пироги с яблоками, как читала ему сказки, как водила в парк кормить уток. Аня слушала и думала: наверное, это и есть настоящее счастье – когда у тебя есть такие воспоминания.
Но когда они открыли дверь в первый раз, она поняла: бабушка Вера, возможно, и была светлым человеком, но ремонт не делала лет тридцать.
Обои в коридоре пузырились – не немного, а капитально, целыми волнами. На потолке темнели пятна от старых протечек. Пол скрипел под ногами так, будто жаловался на что-то. На кухне пахло чем-то кислым – то ли старой капустой, то ли просто временем, которое застоялось в углах и не хотело уходить.
Балкон был завален так, что дверь открывалась только наполовину. Ящики, банки, тряпки, какие-то железки непонятного назначения. Аня разглядела стопку журналов, перевязанную бечёвкой, треснувший цветочный горшок, старый примус и что-то похожее на деталь от швейной машинки.
– Тут есть потенциал, – сказал Дима в первый день.
– Тут есть проблемы, – ответила Аня.
Они оба были правы. Но от этого легче не становилось.
Первые три дня прошли в попытках навести хоть какой-то порядок. Аня драила кухню – скребла плиту, мыла шкафчики изнутри, выбрасывала просроченные специи, которым было больше лет, чем их бабушке. Дима разбирал коридор – выносил мешки с мусором, протирал пыль с антресолей, пытался понять, куда деть старый комод.
Они почти не разговаривали – не потому что ссорились, а потому что сил на слова не оставалось. Аня возвращалась с работы, ужинала на ходу и сразу бралась за тряпку. Дима приезжал позже, смотрел на её уставшее лицо и молча шёл в коридор.
Ночью они ложились в постель – матрас на полу, потому что кровать ещё не собрали – и засыпали, не успев даже пожелать друг другу спокойной ночи. Аня просыпалась от скрипа – то ли пола, то ли собственных мыслей – и долго смотрела в потолок.
На третий вечер она села на табуретку посреди кухни и сказала:
– Я так не могу.
Дима вышел из коридора с мотком старой проволоки в руках. Он был в старой футболке, испачканной чем-то серым. Волосы прилипли ко лбу.
– Что именно?
– Всё это. – Она обвела рукой пространство. – Я думала, мы будем обустраивать дом. А мы разгребаем свалку.
– Это не свалка. Это бабушкины вещи.
– Дима, тут газеты за восемьдесят седьмой год.
– И что?
– И то, что их надо выбросить. Давно. Ты понимаешь, что этим газетам почти сорок лет?
Он помолчал. Положил проволоку на пол. Сел напротив, на вторую табуретку – шаткую, с отбитым уголком сиденья.
– Я понимаю, что тебе тяжело. Мне тоже. Но это наш шанс. Своя квартира, Ань. Своя. Не съёмная, не родительская. Наша. Мы справимся.
– Справимся, – повторила она без особой уверенности.
Той ночью они легли спать, не поужинав. Аня долго смотрела в потолок. Трещина шла от люстры к окну – похожая на реку на старой карте. Извилистая, с притоками и ответвлениями. Она думала: вот так, наверное, и расходятся люди. Не из-за измен или скандалов. А из-за трещин, которые некому заделать. Из-за усталости, которая копится день за днём. Из-за слов, которые не успеваешь сказать, потому что засыпаешь раньше.
Дима лежал рядом. Дышал ровно. Спал или притворялся – она не знала.
На пятый день Аня решила взяться за балкон.
Дима ушёл на работу рано. Она осталась одна. За окном светило солнце – первый по-настоящему тёплый день за неделю. Аня выпила кофе, натянула старые джинсы и резиновые перчатки, открыла балконную дверь – насколько смогла – и начала вытаскивать хлам.
Ящик с гвоздями – ржавыми, слипшимися в один комок. Стопка журналов «Работница» – выпуски за разные годы, с размытыми обложками. Треснувший горшок, в котором когда-то, судя по остаткам земли, что-то росло. Ведро с засохшей краской – краска превратилась в камень, ведро можно было использовать как гирю. Ещё одно ведро – ржавое, с дырой на дне. Она потянула его на себя и замерла.
В ведре, на куче тряпок, лежал птенец.
Маленький. Почти голый – серая кожа, редкий пух на голове, будто кто-то посыпал его пеплом. Глаза закрыты. Клюв приоткрыт. Лапки – тоненькие, как спички. Аня сначала подумала, что он мёртвый. Мёртвый и давно. Но потом птенец дёрнул лапкой – совсем чуть-чуть, едва заметно – и она отшатнулась.
– Господи.
Она присела на корточки. Сердце стучало быстро и гулко. Птенец снова дёрнулся. Открыл глаза – крошечные, чёрные, похожие на бусины из дешёвой бижутерии. Посмотрел на неё. Разинул клюв.
Аня подняла голову. Над балконом, под козырьком крыши, темнело гнездо. Она раньше его не замечала – оно было почти незаметным, слившимся со стеной. Видимо, птенец выпал. Или его вытолкнули – она слышала, что так бывает, когда в гнезде слишком много птенцов.
Что делать? Позвонить Диме? Он на работе, у него совещание до обеда. Позвонить куда-то ещё? Куда звонят, когда находят птенца? В МЧС? В ветеринарку? В зоопарк?
Она достала телефон и начала искать.
Через час Аня знала о стрижах больше, чем когда-либо хотела. И меньше, чем ей было нужно.
Стрижи – не воробьи. Они не умеют взлетать с земли. Их лапы слишком слабые – почти атрофированные, годные только чтобы цепляться за вертикальные поверхности. А крылья слишком длинные – они мешают оттолкнуться. Если стриж упал на землю – он пропал. Сам взлететь не сможет.
Вернуть птенца в гнездо – невозможно. Родители не спустятся за ним, гнездо слишком высоко, да и не факт, что примут обратно. Стрижи – не голуби, они не прощают чужого запаха.
Оставить на улице – значит убить. Кошки, вороны, голод. Максимум – сутки.
Отвезти в центр помощи диким животным – единственный правильный вариант. Аня нашла адрес, позвонила. Трубку не брали. Позвонила ещё раз. Занято. Написала в мессенджер – ответили через двадцать минут: «Извините, мы переполнены, птенцов стрижей не принимаем до конца сезона».
Единственный шанс – выходить самим.
Аня смотрела на птенца. Птенец смотрел на Аню.
– Ладно, – сказала она вслух. – Давай попробуем.
Она нашла коробку из-под обуви – ту, в которой привезла кроссовки из магазина. Постелила внутрь мягкую ткань – старую футболку Димы, которую всё равно собиралась выбросить. Осторожно, двумя пальцами, переложила птенца. Он пищал – тонко, жалобно, почти беззвучно.
– Тихо, тихо. Всё хорошо. Всё будет хорошо.
Она сама не знала, кого успокаивает – его или себя.
Когда Дима вернулся вечером, Аня сидела на кухне с коробкой на коленях и пинцетом в руке. На столе лежал пакет с чем-то непонятным.
– Что происходит? – спросил он с порога.
– Мы теперь родители, – сказала Аня серьёзно. – Познакомься с Кузей.
Дима сначала отнёсся скептически. Он стоял над коробкой, смотрел на птенца, хмурился.
– Ань, это дикая птица. Мы не справимся.
– Справимся.
– Ты хоть знаешь, чем его кормить?
– Знаю. Насекомыми. Сверчками, мухами. Можно купить замороженных в зоомагазине.
– Замороженных сверчков, – повторил он без выражения.
– Да.
– Ты хочешь, чтобы я покупал замороженных сверчков.
– Я хочу, чтобы ты помог мне спасти птицу.
Он смотрел на неё несколько секунд. Потом посмотрел на птенца. Кузя открыл клюв и запищал – громче, чем раньше, требовательнее.
– Ладно, – сказал Дима со вздохом. – Где тут ближайший зоомагазин?
Он вернулся через час с пакетом замороженных сверчков и странным выражением лица – смесь смущения и какого-то нового интереса.
– Продавщица смотрела на меня как на сумасшедшего, – сказал он. – Спросила, для кого сверчки. Я сказал – для стрижа. Она сказала – первый раз такое слышу. Потом дала визитку какой-то женщины, которая занимается птицами.
– Ты позвонил?
– Позвоню завтра.
Они кормили Кузю вместе. Дима держал коробку, Аня пинцетом подносила размороженного сверчка к клюву. Птенец хватал еду жадно, дёргая головой, проглатывал и тут же разевал рот снова. Похоже на птенца из мультфильма, подумала Аня. Только в мультфильмах они милые, а этот – страшненький. Голый, сморщенный, с огромной головой.
Она почему-то улыбнулась.
– Прожорливый, – сказал Дима.
– Ему надо расти. Сверчки – это белок. Белок – это мышцы. Мышцы – это крылья.
– Ты где всё это узнала?
– В интернете. Там целые форумы про выхаживание стрижей.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Оказывается, это целая наука.
Дима оценил шутку. Покивал головой, но Аня видела – ему интересно.
– И что потом? Когда вырастет?
– Выпустим. Он улетит.
– Просто так? Улетит и всё?
– Так и должно быть. Стрижи – не домашние птицы. Они не могут жить в неволе.
Дима помолчал, глядя на птенца.
– Странно это, – сказал он наконец. – Столько заботы, а потом – просто отпустить.
Аня не ответила. Но подумала: может, в этом и есть смысл. Может, именно так устроена любовь – когда ты готов отдать всё, зная, что ничего не получишь взамен.
Следующие дни слились в один бесконечный цикл кормлений и уборок.
Кузю нужно было кормить каждые два-три часа. Утром – Дима перед работой. Днём – Аня работала из дома и бегала к коробке между звонками и письмами. Вечером – вместе. Ночью – по очереди.
Они передавали друг другу коробку, как эстафетную палочку. Обсуждали цвет помёта – нормальный ли, здоровый ли, не слишком ли жидкий. Радовались, когда птенец начал оперяться – сначала на крыльях появились тёмные точки, потом проклюнулись перья, жёсткие и блестящие.
Аня звонила женщине с визитки – её звали Ольга Петровна. Она не занималась стрижами, только попугаями. Уже пятнадцать лет. Ольга Петровна давала советы, отвечала на вопросы, присылала ссылки на полезные статьи. Однажды сказала:
– Вы молодцы. Многие сдаются на третий день.
Аня не знала, что ответить. Ей не приходило в голову сдаваться.
Споры о ремонте как-то сами собой утихли. Не потому что всё решилось – обои по-прежнему пузырились, краны по-прежнему текли, комод так и стоял в коридоре, мешая пройти. Просто стало не до этого. Все силы уходили на Кузю.
И – странное дело – это не раздражало. Наоборот, Ане нравилось это ощущение общего дела. Впервые за долгое время они с Димой были командой.
Однажды вечером она мыла посуду, а Дима сидел на полу с коробкой и что-то бормотал Кузе. Тихо, еле слышно – будто колыбельную.
– Ты с ним разговариваешь? – спросила Аня, не оборачиваясь.
– А что такого?
– Ничего. Просто мило.
Дима кашлянул – явно смутился.
– Знаешь, он вчера крылом махнул. Сам. Без помощи.
– Я видела.
– Скоро полетит.
– Скоро.
Они помолчали. Аня вытерла руки полотенцем и села рядом с ним на пол. Заглянула в коробку. Кузя уже не был жалким голым комочком – теперь это был почти взрослый стриж. Тёмные перья отливали синим, длинные крылья сложены вдоль тела, хвост – раздвоенный, острый, как ласточкин.
– Красивый стал, – сказала она.
– Ага.
Дима взял её за руку. Просто так. Ни слова не сказал – просто держал. Ладонь у него была тёплая, немного шершавая от работы.
Аня прислонилась к его плечу. Они сидели так – молча, на полу старой кухни, рядом с коробкой, в которой спал птенец. И почему-то это было лучше любого романтического ужина.
На четырнадцатый день Кузя начал летать. Или скорее порхать.
Сначала – неуклюже, по комнате, врезаясь в стены. Аня вскрикивала и бегала за ним с полотенцем, пытаясь поймать. Дима метался с другой стороны, загораживая окно. Кузя носился как сумасшедший – вверх, вниз, в угол, к потолку.
– Он разобьётся! – кричала Аня.
– Не разобьётся, – отвечал Дима, хотя сам был бледный от страха.
Потом птенец выдохся, сел на карниз и замер. Дышал тяжело, клюв открыт.
– Это нормально? – спросила Аня у Ольги Петровны по телефону.
– Абсолютно нормально. Он учится. Завтра будет лучше.
Завтра и правда было лучше. Кузя стал делать круги под потолком – плавные, уверенные. Садился на карниз, отдыхал, снова взлетал. Перестал врезаться в стены.
– Пора на балкон, – сказал Дима на третий день.
– Думаешь?
– Ему нужно пространство. Он же не голубь, не будет на подоконнике сидеть. Стрижи должны летать. По-настоящему.
Они вынесли коробку на балкон. Хлам к этому времени уже почти разобрали – остались только старые газеты в углу и пара ящиков, которые Дима собирался отнести на помойку, но не успел. Солнце светило ярко. Небо было синим, глубоким, бесконечным.
Кузя вылез из коробки. Огляделся. Расправил крылья – они были длинными, почти до хвоста. И замер.
– Давай, – прошептала Аня. – Ты можешь.
Птенец не двигался. Смотрел на небо – туда, где над крышами кружили другие птицы. Сложил крылья обратно.
– Может, завтра, – сказал Дима.
Завтра Кузя снова не решился. И послезавтра тоже. Он пытался летать по балкону, садился на перила, заглядывал вниз – но не прыгал. Что-то его держало.
– А если он не улетит? – спросила Аня вечером, когда они сидели на кухне.
– Улетит. Просто не сейчас.
– А если никогда?
Дима пожал плечами.
– Тогда будет жить с нами. Станет домашним стрижом.
– Так не бывает.
– Всё бывает.
Аня рассмеялась. Первый раз за эти недели – по-настоящему, громко, запрокинув голову. Дима смотрел на неё и тоже улыбался.
– Ты красивая, когда смеёшься, – сказал он.
– Ты раньше так не говорил.
– Раньше ты реже смеялась.
Она хотела возразить, но поняла – он прав.
Восемнадцатый день. Утро. Суббота.
Аня проснулась от тишины. Обычно Кузя пищал на рассвете, требуя еды – громко, настойчиво, не давая поспать. Сегодня – ничего.
Она вскочила. Сердце забилось часто. Выбежала на балкон, босая, в одной футболке.
Кузя сидел на перилах. Перья блестели на солнце – тёмно-синие, почти чёрные. Он смотрел вдаль, туда, где над крышами кружили другие стрижи – чёрные точки на голубом, стремительные и свободные.
– Дима! – крикнула Аня в комнату. – Дима, иди сюда! Быстрее!
Он выбежал в одних трусах, заспанный, встревоженный.
– Что случилось?
– Смотри.
Кузя повернул голову. Посмотрел на них. Глаза – чёрные бусины, в которых отражалось небо. Потом снова – туда, в синеву.
И прыгнул.
Аня охнула, схватившись за Димину руку. Птенец падал – секунду, две, три – камнем, безвольно. Она уже хотела закричать, уже чувствовала, как что-то внутри неё обрывается – а потом Кузя расправил крылья и взмыл вверх.
Он летел. По-настоящему летел. Не по комнате, не по балкону – а там, в небе, среди своих. Круг, другой, третий. Выше и выше. Легко, свободно, будто всю жизнь только этим и занимался.
Аня смотрела, не мигая. Слёзы текли по щекам – она не знала, когда они появились. Рядом стоял Дима. Он обнял её за плечи – крепко, молча.
– Улетел, – сказала она.
– Улетел.
Кузя становился всё меньше. Чёрная точка среди других чёрных точек. Потом – совсем маленькая. Потом – просто небо.
Аня всхлипнула. Дима прижал её крепче.
– Ты чего?
– Не знаю. Глупо как-то. Это же просто птица.
– Не просто.
Они стояли молча. Ветер шевелил старые газеты, которые так и не успели выбросить. Где-то внизу гудели машины. Обычное утро субботы. Обычный день.
Но что-то изменилось.
Через полчаса они пили чай на кухне. Молча. Коробка из-под обуви стояла на столе – пустая, с помятой футболкой внутри.
– Надо выбросить, – сказала Аня.
– Погоди.
Дима взял коробку. Повертел в руках. Провёл пальцем по краю.
– Пусть пока постоит.
Аня кивнула. Она понимала.
Потом они вышли на балкон. Вдвоём. Встали у перил, там, где час назад сидел Кузя.
Балкон всё ещё был не закончен. Краска на стенах облупилась, в углу валялись ящики с газетами, ржавое ведро так и стояло у двери. Но теперь Аня смотрела на всё это иначе. Не с раздражением. Не с усталостью. С чем-то другим.
– Надо бы разобрать, – сказала она.
– Надо.
– И покрасить.
– И покрасить.
– Может, цветы посадить. В горшках.
– Можно и цветы.
Они помолчали.
– Знаешь, – сказал Дима, – мне тут нравится.
Аня посмотрела на него.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Вот прямо сейчас, в этот момент – нравится.
Она огляделась. Попыталась увидеть то, что видит он. Облупившуюся краску. Старые газеты. Ржавое ведро.
И вдруг поняла.
Это было место, где они вместе кормили Кузю. Где сидели вечерами, пока птенец учился летать. Где ссорились из-за ерунды и мирились тут же. Где смеялись над тем, как Кузя гоняется за мухой. Где Дима впервые за долгое время взял её за руку – просто так, без повода.
Это было их место.
– Мы тут уже свили гнездо, – сказал Дима тихо. – Да?
Аня улыбнулась. Впервые за утро – по-настоящему.
– Да, – сказала она. – Похоже на то.
Вечером они сидели на балконе. Принесли старые подушки, бросили на пол. Налили вина в разномастные чашки – бокалы ещё были где-то в коробках.
Солнце садилось. Небо стало розовым, потом оранжевым, потом – тёмно-синим, почти чернильным. Где-то высоко кружили стрижи – их было много, целая стая.
– Как думаешь, он там? – спросила Аня.
– Кто, Кузя?
– Ага.
Дима посмотрел вверх. Прищурился.
– Может быть. Не знаю. Они все одинаковые сверху.
– Не все. Кузя особенный.
– Конечно, особенный. Он же наш.
Аня прислонилась к его плечу. Он обнял её.
– Завтра начнём ремонт? – спросила она.
– Можем начать.
– Давай с балкона.
– Почему с балкона?
– Не знаю. Хочется, чтобы здесь было красиво. По-настоящему. Чтобы можно было сидеть вечерами, пить кофе, смотреть на небо.
Дима кивнул.
– Хорошо. С балкона так с балкона. Завтра куплю краску.
– Какого цвета?
– Не знаю. Тёплого какого-нибудь. Жёлтого?
– Жёлтого хорошо.
Они сидели молча. Смотрели на небо. На крыши. На огни в окнах соседних домов.
Квартира всё ещё была старой. Обои всё ещё пузырились. Краны всё ещё текли. Комод всё ещё стоял в коридоре. Впереди были месяцы работы, споров, усталости. Впереди был ремонт, который съест все выходные. Впереди были ссоры из-за того, какие обои выбрать и где повесить полку.
Но сейчас, в эту минуту, Ане было хорошо. По-настоящему хорошо. Так, как не было давно.
Дом – это не стены, подумала она. Не ремонт и не мебель. Не новые обои и не работающие краны. Дом – это то, что делаешь вместе. То, о чём заботишься вместе. То, что отпускаешь – и то, что остаётся.
Они сидели на своём балконе. В своём гнезде. Рядом друг с другом.
Ваши лайки греют мне душу ♥️