У моей свекрови, Инны Тимуровны, есть суперспособность: она умеет превращать чужую профессию в свою личную вотчину. Когда мы с Антоном только поженились, она искренне считала, что его работа в сотовой связи — это не про вышки и биллинг, а про то, как бесплатно наколдовать ей безлимит на звонки и «сделать так, чтобы интернет не кончался».
Теперь, когда я стала старшей медсестрой хирургического отделения, вектор её потребительского интереса сместился. Она вдруг решила, что я — это такой гибрид министра здравоохранения и волшебника Гудвина, который может всё: от «достать дефицитную таблеточку» до «уложить хорошего человечка в отдельную палату с видом на парк».
— Оля, — голос свекрови в трубке звучал так требовательно, словно она заказывала пиццу, а курьер опаздывал на три часа. — У Людочки, ну той, племянницы троюродной сестры свата, мигрень. Ей нужно полежать.
— Инна Тимуровна, добрый вечер. Полежать можно на диване. А у нас хирургия. Мы людей оперируем, шьём и спасаем. Мигрень — это к неврологу, в поликлинику, по записи.
— Ты не умничай! — возмутилась свекровь. — Тебе что, жалко? Пусть её посмотрят, прокапают витаминчики. Ты же там главная! Скажи врачам, пусть оформят.
— Я не главная, я старшая медсестра. Я отвечаю за порядок, стерильность и график дежурств. Я не открываю двери с ноги и не раздаю койко-места здоровым людям, которым скучно дома.
В трубке воцарилась тишина. Инна Тимуровна, бывшая завхоз детского сада, привыкшая, что казённое масло в кашу и масло в её сумке — это один и тот же продукт, искренне не понимала концепцию «нельзя». В её мире «нельзя» означало «надо договориться».
Антон, мой муж, сидел рядом и чистил мандарин. Услышав интонации матери, он молча протянул руку, забрал у меня телефон и нажал «громкую связь».
— Мам, привет. Мы это уже обсуждали. Оля не бюро добрых услуг. Хочет Людочка в стационар — пусть вызывает скорую. Если они сочтут нужным — привезут. Нет — значит, нет.
— Антоша! — взвизгнула трубка. — Ты подкаблучник! Жена тебе дороже матери! Я же не для себя прошу! Человеку плохо!
— Если человеку плохо, он звонит в «112», а не невестке в десять вечера, — отрезал Антон и сбросил вызов.
Он посмотрел на меня и спокойно сказал:
— В следующий раз просто говори: «Услуга платная, чек пришлю».
Но Инна Тимуровна была женщиной старой закалки. Она верила, что вода камень точит, а наглость — открывает любые двери.
События начали развиваться стремительно. Сначала были мелкие просьбы: «Оленька, там у соседки внук ногу подвернул, пусть твой хирург глянет без очереди, они уже едут». Я разворачивала их ещё на подходе к отделению, отправляя в травмпункт по месту жительства. Потом пошли обиды: «Ты зазналась!».
Апогей наступил на юбилей дяди Миши, колоритного брата свекрови. Дядя Миша — бывший крановщик, человек-гора с руками, похожими на экскаваторные ковши, и голосом, от которого вибрировали стёкла в серванте. Мы с Антоном пришли поздравить старика, надеясь тихо посидеть и уйти.
За столом собралась вся «королевская рать». Инна Тимуровна сидела за столом и метала в меня взгляды, полные укоризны. Рядом с ней сидела та самая Людочка — женщина неопределенного возраста с вечно скорбным выражением лица, которая «страдала мигренью», но при этом активно налегала на селёдку под шубой и коньяк.
— А вот и наша медицина, — громко объявила свекровь, когда мы вошли. — Беспощадная и бессердечная.
— И вам здравствуйте, мама, — Антон поцеловал её в щеку, игнорируя выпад, и усадил меня рядом с дядей Мишей.
Дядя Миша подмигнул мне:
— Что, Олюшка, достают? Ты не серчай. У Инки в голове вместо извилин — накладные из восемьдесят пятого года. Она думает, если ты у котла, то и поварешка твоя.
— Примерно так, дядя Миша, — улыбнулась я.
В середине застолья, когда градус общего веселья повысился, Инна Тимуровна решила перейти в наступление. Она постучала вилкой по бокалу, привлекая внимание.
— Вот мы тут сидим, празднуем, — начала она елейным голосом. — А у Людочки, между прочим, завтра обследование. Я договорилась. Оля, ты же не забыла? Завтра в восемь утра Люду ждёт профессор Преображенский… тьфу, ну этот ваш, заведующий.
Я замерла с бутербродом в руке. Людочка самодовольно поправила причёску.
— Инна Тимуровна, — мой голос прозвучал спокойно, но отчётливо, перекрывая звон посуды. — О чём вы договорились? И с кем?
— Ну как же! — она всплеснула руками. — Я всем сказала, что моя невестка всё устроила. Людочка приедет, ты её встретишь, оформишь в вип-палату, ну ту, платную, но бесплатно, как для своих. И пусть врач её посмотрит, МРТ там всякие, УЗИ всего организма. Нам же надо знать, отчего голова болит!
За столом стало тихо. Все смотрели на меня. Это была классическая подстава: отказать при всех — значит, прослыть стервой. Согласиться — совершить должностное преступление.
Я аккуратно положила бутерброд на тарелку. И обратилась ко всем:
— Знаете, люди часто путают мягкость с слабостью, а профессиональную этику — с вредностью. Они думают, что «связи» — это такой волшебный ключик, который отменяет законы природы и штатное расписание. Но правда в том, что система работает только тогда, когда каждый занимается своим делом. Если старшая медсестра начнёт указывать хирургам, кого оперировать, а кого «просто посмотреть», завтра мы начнём лечить аппендицит подорожником.
— Инна Тимуровна, — я посмотрела ей прямо в глаза, не моргая. — Вы сейчас при всех гостях утверждаете, что я обещала совершить коррупционное действие? Оформить человека без показаний, без направления, в платную палату за счёт бюджета больницы?
— Ой, ну какие слова страшные! — отмахнулась она. — Коррупция… Это помощь семье!
— Это статья уголовного кодекса, — вмешался Антон. Он даже не перестал жевать, но его тон не предвещал ничего хорошего. — Мам, ты в своём уме? Ты хочешь, чтобы Олю уволили?
— Да кто её уволит! — взвилась свекровь. — Она же там всех знает!
— Именно потому, что я всех знаю и уважаю, я не буду этого делать, — я говорила ровно, как на утренней планёрке.
— Люда, завтра в восемь утра вы можете прийти в кассу платных услуг. Прейскурант висит на входе. Сутки в одноместной палате — пять тысяч рублей. Консультация завотделением — три тысячи. МРТ — по записи, очередь на две недели, платно — семь тысяч. Я могу дать вам номер регистратуры.
Людочка поперхнулась коньяком.
— Пять тысяч? — прохрипела она. — Инна сказала, бесплатно…
— Инна Тимуровна вас обманула, — я улыбнулась, но глаза мои оставались холодными. — Она выдала желаемое за действительное. Я не хозяйка больницы. Я наёмный сотрудник. И я не ворую услуги у государства, чтобы раздавать их родне.
Свекровь побагровела.
— Ты… Ты позоришь меня перед людьми! Я уже пообещала!
— А не надо обещать то, что тебе не принадлежит, — прогремел бас дяди Миши. Он ударил ладонью по столу, да так, что подпрыгнул салатник. — Ты, Инка, всю жизнь так. То сапоги казенные списала, то теперь больницу приватизировать решила? Молодец девка, — он кивнул мне. — Правильно. Не прогибайся. Уважение, оно не в том, чтобы воровать для своих, а в том, чтобы свои не краснели за тебя.
Инна Тимуровна попыталась закатить истерику: схватилась за грудь, начала часто дышать.
— Ой, сердце… Оля, сделай что-нибудь!
— Конечно, — я достала телефон. — Вызываю скорую. Кардиобригаду. Адрес помню. Сейчас приедут, сделают ЭКГ, если надо — госпитализируют. В общую палату, в дежурную больницу на другом конце города.
— Не надо скорую! — тут же «исцелилась» свекровь, понимая, что спектакль провалился. — Злые вы. Уйду я от вас.
Она не ушла, конечно. Где ещё её так вкусно накормят? Но остаток вечера просидела молча, дуясь на весь мир. Людочка, поняв, что халявы не будет, потеряла к нам всякий интерес и переключилась на обсуждение рецептов засолки огурцов.
Когда мы ехали домой, Антон взял меня за руку.
— Прости за этот цирк. Завтра я заблокирую её номер на пару недель. Пусть подумает над своим поведением.
— Не надо блокировать, — ответила я. — Я просто перевела наши отношения на хозрасчёт.
И знаете, что самое удивительное? Больше никто из родни не требовал «положить», «прокапать» или «достать». Оказалось, что как только исчезает опция «халява», у людей мгновенно улучшается здоровье. А Инна Тимуровна теперь всем рассказывает, что невестка у неё строгая, «по струнке все ходят», но зато честная. Видимо, решила, что если нельзя использовать меня как ресурс, то можно хотя бы гордиться моей неприступностью как семейным достоянием.
Всё-таки границы — это как забор на даче: если он дырявый, то соседские куры склюют весь ваш урожай. А если высокий и крепкий — с вами начнут здороваться с уважением, пусть даже и через калитку.